# Липовый лифт

Лемони Сникет

Новая перемена в судьбе Вайолет, Клауса и Солнышко Бодлер: они теперь будут жить в одном из самых фешенебельных районов города в огромной квартире на самом верху многоэтажного дома. Их новые опекуны — Джером и Эсме Скволор — люди вроде бы и неплохие, но и они, как и прежние опекуны, не в состоянии защитить сирот от коварных происков Олафа и его гнусных сообщников. И снова впереди у Бодлеров несчастья — железная клетка, где томятся их друзья, темные лестницы, статуя красной рыбы и бесконечные разочарования.

> Дорогой читатель!

> Если ты уже взял в Руки эту книгу, еще не поздно положить ее обратно. Сколько бы ты ни старался, на ее страницах, как и в первых книжках, ты не найдешь ничего, кроме горя, невзгод и отчаяния. Подумай, у тебя еще есть время выбрать себе другое чтение.

> В главах этого тома Вайолет, Клаус и Солнышко встречают на своем пути темную лестницу, красную статую рыбы, друзей в бедственном положении, три таинственные заглавные буквы, лжеца с гнусными замыслами, потайной туннель и содовую с петрушкой.

> Я дал себе клятву описать эти злоключения бодлеровских сирот, чтобы широкая общественность узнала все подробности об ужасах, выпавших на их долю. Но если ты Все же решишь читать что-то иное, ты избавишь себя от страданий и нагромождения кошмарных историй.

> С должным уважением,

> Лемони Сникет

> Посвящается Беатрис.

> Моя жизнь началась, когда мы Встретились. Но скоро прервалась твоя.

## Глава первая

Книга, которую вы держите в руках — если вы и вправду ее держите и руки у вас две, — одна из тех двух книг на всем земном шаре, которая разъяснит вам, чем слово «нервозный» отличается от слова «тревожный».

Вторая книга — это, конечно, же словарь, и читать я бы стал именно его, будь я на вашем месте.

Как и эта книга, словарь растолкует вам, что слово «нервозный» означает «чем-то сильно обеспокоенный». Если, например, на десерт вам предложат сливовое мороженое, вами непременно овладеет беспокойство, как бы мороженое не оказалось отвратительным на вкус. Тогда как слово «тревожный» означает «терзаемый гнетущей неизвестностью». Это мучительное чувство у вас непременно появится, если на десерт подадут живого аллигатора и вы не будете знать — успеете вы съесть свой десерт или же десерт съест вас. В отличие от этой книги словарь разъяснит вам смысл слов, смотреть на которые куда как приятней. В словаре встречаются такие слова, как «мыльный пузырь» «павлин», «каникулы», а также слова «казнь», «автор», «отменяется». Соединенные вместе, они составят предложение, которое будет всем радостно услышать. Итак, если вместо этой книги вы выберете словарь, то сможете спокойно пропустить объяснение слов «нервозный» или «тревожный» и читать только то, что не заставит вас всю ночь напролет рыдать и рвать на себе волосы.

Однако эта книга не словарь, и если вы опустите, читая ее, все, что связано со словами «нервозный» и «тревожный», считайте, что вы опустили самую приятную ее часть. Здесь нигде вы не найдете таких слов, как «мыльный пузырь», «павлин», «каникулы» или же, к моему глубокому сожалению, фразу об отмене казни автора. Вместо этого вам постоянно будут встречаться слова «горе», «отчаяние», «темные туннели», «переодетый Граф Олаф», «бодлеровские сироты в ловушке» и плюс ко всему этому целый набор жалобных слов и фраз, которые я даже не решаюсь здесь перечислить. Иначе говоря, чтение словаря может вызвать нервозность от страха, что вдруг он окажется невыносимо скучным. При чтении же этой книги вас непременно охватит тревога перед гнетущей неизвестностью, в которой все время и пребывали сироты Бодлеры. На вашем месте я бы выпустил эту книгу из всех имеющихся рук и пристроился где-нибудь со словарем, потому что все жалобные слова, которые я вынужден здесь употребить для описания прискорбнейших событий, вот-вот попадутся вам на глаза.

— Могу представить себе, как вы нервничаете, — сказал мистер По. Мистер По служил в банке, и под его попечительство попали бодлеровские сироты после гибели их родителей во время страшного пожара. Не без горечи я должен признать, что мистер По оказался не самым надежным попечителем. Бодлеры очень скоро поняли, что постоянным у мистера По был только кашель. Едва договорив фразу, он лез в карман за носовым платком и долго в него кашлял. Бесконечно мелькал белый платок мистера По — все, что видели Бодлеры, Вайолет, Клаус и Солнышко, когда стояли рядом с ним перед огромным многоквартирным зданием на Мрачном Проспекте в одном из самых фешенебельных районов города. Всего в нескольких кварталах отсюда прежде стоял их дом, большой особняк, но никто из троих Бодлеров раньше не бывал в этих местах. Они думали, что Мрачный Проспект всего лишь название улицы, не более того, как, например, улица Джорджа Вашингтона. Наименование улицы совсем не означает, что на ней жил Джордж Вашингтон. Но в тот предвечерний час дети вдруг поняли, что Мрачный Проспект вовсе не случайное, а очень точное описание этой улицы. Вместо привычных уличных фонарей, поставленных вдоль тротуара на одинаковом расстоянии, здесь росли гигантские деревья, каких дети никогда не видели, да и сейчас едва могли их разглядеть. Над толстыми колючими стволами нависали ветки, будто развешенное на просушку белье. Широкие, размашистые листья торчали во все стороны, а густая крона образовала над головами Бодлеров плотный лиственный потолок, не пропускающий света. После полудня прошло всего лишь несколько часов, а на улице была тьма, как вечером, разве что более зеленая. Вряд ли такой мрачный пейзаж мог поднять настроение бодлеровских сирот, когда они подошли к своему новому дому.

— Нет никакой причины нервничать, — сказал мистер По, засовывая носовой платок в карман брюк. — Допускаю, что некоторые из ваших прежних опекунов причинили вам мелкие неприятности, но я уверен, что мистер и миссис Скволор позаботятся о том, чтобы у вас был хороший, настоящий дом.

— Мы нисколько не нервничаем, — ответила ему Вайолет. — Нам не до нервов. Мы слишком встревожены.

— Нервничать или тревожиться — это одно и то же. А что, собственно, вас так тревожит?

— Естественно, Граф Олаф.

Вайолет уже исполнилось четырнадцать, и поэтому она, на правах старшей сестры, обычно вела переговоры со взрослыми. К тому же Вайолет была выдающимся изобретателем. У меня нет ни малейшего сомнения: не будь Вайолет в такой тревоге, она подвязала бы лентой волосы, чтобы они не лезли ей в глаза, пока она думает, и изобрела что-нибудь, отчего вокруг стало бы сразу светлее и веселее.

— Граф Олаф?! — Мистер По даже растерялся от неожиданности. — Выкиньте его из головы. Он никогда не отыщет вас здесь.

Дети поглядели друг на друга и вздохнули. Граф Олаф был первый опекун, какого нашел им мистер По, а душа у него была такая же темная, как Мрачный Проспект. У Олафа была всего одна бровь, необычно длинная, татуировка в виде глаза на лодыжке и две грязные руки. С помощью этих рук он надеялся прикарманить состояние Бодлеров, которое они должны были унаследовать, как только Вайолет достигнет совершеннолетия. Дети убедили мистера По забрать их из-под опеки Олафа. Граф тем не менее с каким-то бульдожьим упорством продолжал преследовать сирот, что означает в этой ситуации: «где бы дети ни были, он стремился найти и обмануть их, прибегая для этого к самым гнусным уловкам и без конца меняя свой облик».

— Нам трудно выкинуть из головы Олафа, — сказал Клаус. Он снял очки, чтобы проверить, не лучше ли видно в темноте без очков. — Трудно еще и потому, что Олаф держит в когтях наших компатриотов (соотечественников).

Хотя Клаусу было всего двенадцать лет, он успел прочитать очень много книг и поэтому вставлял в свою речь такие ученые слова, как «компатриоты», заменяющее слово «друзья». Клаус имел в виду тройняшек Квегмайров, с которыми Бодлеры подружились, когда жили в школе-интернате. Дункан Квегмайр был школьный репортер и каждый раз записывал в особую записную книжку все интересные и полезные сведения. Айседора Квегмайр была поэтессой, и в свою записную книжку она записывала стихи. Третий тройняшка, Куигли, погиб во время пожара, еще до того, как Бодлеры могли бы с ним познакомиться. Они, однако, не сомневались, что он был бы им не менее верным другом, чем его брат и сестра. Как и Бодлеры, Квегмайры были сироты. Родители их погибли во время того же пожара, который унес жизнь их брата. Подобно Бодлерам, они тоже были наследниками огромного состояния в виде редчайших драгоценных камней — квегмайровских сапфиров. Но в отличие от Бодлеров они не сумели избежать графских когтей. Как только им стала известна жуткая тайна, которую Олаф хранил в секрете от всех, он сразу же схватил их и увез неизвестно куда.

С тех пор сироты Бодлеры потеряли покой и по ночам почти не смыкали глаз. Стоило им закрыть глаза, как перед ними снова и снова возникал длинный черный автомобиль, увозящий Квегмайров. Они слышали голоса своих друзей, которые в последнюю минуту пытались сказать им что-то, очевидно имеющее отношение к страшной раскрытой ими тайне Олафа. «Г.П.В.» — все, что успел крикнуть Дункан прежде, чем его умчал черный автомобиль.

В полусне дети метались, не зная, как помочь друзьям. Они никогда не переставали беспокоиться о них и все гадали, что же означают эти три таинственные буквы — «Г.П.В.».

— Вам не следует так уж сильно беспокоиться о Квегмайрах, сейчас во всяком случае, — сказал мистер По и добавил: — Да и в ближайшем будущем тоже.

Детей удивила уверенность, прозвучавшая в его голосе.

— Не знаю, случалось ли вам читать информационный бюллетень Управления Денежных Штрафов, но у меня есть хорошие вести о ваших друзьях.

— Гаву? — спросила Солнышко. Солнышко была самой младшей из бодлеровских сирот и самой маленькой по росту, едва ли выше палочки твердокопченой колбасы салями, что, вообще-то, нормально для ее возраста. Но вот таких четырех крупных и острых зубов, как у нее, я не видел ни у одного малыша. Однако, несмотря на рано окрепшие зубы, Солнышко часто разговаривала на своем особом языке, малопонятном большинству людей. Например, под словом «гаву?» она разумела что-то вроде «А вы уверены, что Квегмайры нашлись и спасены?». Вайолет сразу же поспешила перевести мистеру По вопрос, заданный младшей сестрой.

— Все обстоит даже лучше, чем вы думаете, — сказал мистер По. — Я получил повышение по службе. Теперь я вице-президент банка. Я распоряжаюсь всеми финансовыми и наследственными делами сирот, это означает, что нынче в моем ведении не только ваше дело, но также и дело Квегмайров. Я обещаю вам направить все силы на то, чтоб найти Квегмайров и позаботиться об их безопасности, иначе какой же из меня попечитель? — Тут он снова раскашлялся и вытащил носовой платок, а сироты Бодлеры терпеливо ждали, пока у него пройдет приступ. — После того как мы с вами здесь расстанемся, я отправляюсь в трехнедельное путёшествие на вертолете к одному из горных пиков. Не исключено, что Квегмайры спрятаны именно там — объявил мистер По, когда кашель наконец утих. — Связаться со мной все это время будет очень сложно — на вертолете нет телефона, но я вам позвоню, как только вернусь обратно с вашими юными друзьями. Кстати, какой это номер дома? В такой темноте мне трудно разглядеть, где мы сейчас находимся.

Клаус, прищурившись, взглянул на номер, еле видимый в тусклом зеленоватом свете.

— По-моему, это дом 667, — сказал он.

— Значит все верно, мы на месте. Квартира мистера и миссис Скволор находится в пентхаусе, Мрачный Проспект, дом 667. Думаю, дверь здесь.

— Ошибаетесь, она вон там, — раздался из темноты высокий скрипучий голос. Бодлеры даже слегка подпрыгнули от неожиданности. Обернувшись, они увидели человека в широкополой шляпе и мешковатом пальто, которое было слишком велико для него. Рукава висели, полностью скрывая руки, а широкие поля шляпы скрывали большую часть лица. Разглядеть кого-либо в темноте было не просто, и поэтому неудивительно, что дети не заметили его раньше.

— Большинство посетителей с трудом находят дверь, — сказал странный человек. — Для этого и был нанят консьерж.

— Я это приветствую, — любезно ответил мистер По. — Моя фамилия По, и у меня есть договоренность с мистером и миссис Скволор, что я оставлю им их новых детей.

— Да, да. Они мне сказали, что вы придете. Проходите, пожалуйста.

Консьерж открыл дверь и провел их в комнату, где было так же темно, как и на улице. Вместо ламп на полу стояло несколько свечей, и дети так и не поняли, большой или маленькой была комната, где они очутились.

— Боже, какой мрак! — воскликнул мистер По. — Почему вы не попросите своих нанимателей вкрутить здесь хорошую яркую лампу?

— Не положено. Сейчас темнота в моде.

— В чем? — спросила, не поняв, Вайолет.

— Просто в моде, — пояснил консьерж. — Здешние жители сами решают, что модно, то есть стильно и броско, или же не модно. Мода меняется беспрестанно. Каких-нибудь две недели назад темнота была не в моде, а в моде, наоборот, считался свет. Вы бы видели всю эту округу! Ни на минуту нельзя было снять темные очки — так слепило глаза.

— Надо же, темнота в моде, — ухмыльнулся По. — Не забыть бы рассказать об этом жене. А сейчас покажите нам, где у вас лифт. Мистер и миссис Скволор живут в пентхаусе, и мне бы не хотелось пешком подниматься на верхний этаж.

— Боюсь, вам ничего другого не остается, — сказал консьерж. — Две двери лифта прямо здесь, но вам от них никакой пользы.

— А что, лифт не в порядке? — спросила Вайолет. — Я хорошо разбираюсь в разных механизмах и с радостью погляжу, в чем там дело.

— Это очень любезное и необычное предложение, — сказал консьерж. — Но лифт сейчас не в моде. Это постановила вся округа, и он был отключен. Лестницы, впрочем, остались в моде, так что в пентхаус все-таки попасть можно.

Консьерж провел всю компанию через вестибюль, и Бодлеры с удивлением увидели очень длинную петляющую деревянную лестницу с металлическими перилами. Через каждые несколько ступенек кто-то поставил свечи, и лестница теперь превратилась в петли мерцающих огоньков, которые тускнели по мере того, как она уходила все дальше вверх, пока совсем не пропадала из виду.

— Я ничего подобного нигде не видел, — сказал Клаус.

— Она больше похожа на пещеру, чем на лестницу, — добавила Вайолет.

— Пинс! — выпалила Солнышко, что означало: «Или же на космос».

— А мне все это напоминает какую-то бесконечную длинную дорогу, — буркнул мрачно мистер По и, обернувшись к консьержу, спросил: — До какого этажа доходит лестница?

Консьерж пожал плечами под своим непомерно огромным пальто:

— Не помню точно. Кажется до сорок восьмого, а может быть, и до восемьдесят четвертого.

— Никогда не представлял себе, что бывают такие высокие дома, — сказал Клаус.

— Сколько бы их ни было, сорок восемь или восемьдесят четыре, у меня не хватит времени проводить вас, дети, до самого верха, — сказал мистер По. — Я пропущу вертолет. Вам придется добираться самостоятельно. Кланяйтесь от меня мистеру и миссис Скволор.

— Неужели нам идти одним? — спросила Вайолет.

— Радуйтесь, что у вас с собой нет вещей, — ответил мистер По. — Миссис Скволор сказала, что нет смысла брать с собой старую одежду. Теперь я понимаю, она хотела избавить вас от необходимости тащить вверх по лестнице чемоданы.

— Так, значит, вы не пойдете с нами? — спросил Клаус.

— У меня просто не хватит времени проводить вас. В этом все дело.

Бодлеры переглянулись. Они знали, как, не сомневаюсь, знаете и вы, что темноты, в общем-то, бояться не надо. Но даже если вы не особенно чего-то боитесь, вам все равно не хочется лишний раз сталкиваться с неприятной для вас ситуацией. Сироты слегка нервничали при мысли о том, что им придется одним взбираться по лестнице в пентхаус, а рядом не будет никого из взрослых.

— Если вы боитесь темноты, — сказал мистер По, — я, наверное, мог бы отложить поиски Квегмайров и проводить вас к вашим новым опекунам.

— Нет, нет, — поспешил заверить мистера По Клаус. — Мы не боимся темноты. Для нас самое важное — спасти Квегмайров.

— Обог, — неуверенно произнесла Солнышко.

— Проползи сколько сможешь, а потом мы с Клаусом будем нести тебя по очереди, — ответила ей Вайолет. — До свидания, мистер По.

— До свидания, дети. Если у вас возникнут какие-нибудь проблемы, помните, вы всегда можете связаться со мной или с любым из моих помощников в Управлении Денежных Штрафов, и уж во всяком случае после моего возвращения из путешествия на вертолете.

— Что касается лестницы, одно хорошо — она уводит отсюда наверх в гору, — пошутил консьерж, провожая мистера По обратно к наружной двери.

Бодлеры, которые уже успели подняться на несколько ступенек, слышали, как внизу в темноте консьерж хихикает над своей шуткой. Выражение «уводит наверх в гору» не имеет ничего общего с подъемом по лестнице. Оно лишь означает, что дела у вас пойдут лучше в будущем. Дети поняли шутку, но даже не рассмеялись — настолько тревожно было у них на душе. Тревожил их Граф Олаф, который мог появиться с минуты на минуту. Тревожили тройняшки Квегмайры, которых они могли больше никогда не увидеть. А в данный момент, когда они начали взбираться по лестнице, их тревожила встреча с новыми опекунами. Они пытались представить себе, какие же люди живут на такой темной улице и в таком темном доме, да и к тому же еще на самом верхнем этаже, куда добраться можно, лишь одолев не то сорок восемь, не то восемьдесят четыре марша темной лестницы. Им было трудно поверить, что в будущем что-то переменится к лучшему, когда они поселятся в этом мрачном и плохо освещенном месте. И хотя они только начали в темноте карабкаться по лестнице и впереди их ждал еще долгий подъем, они были полны тревоги, которая мешала им верить, что высоко наверху им наконец улыбнется удача.

## Глава вторая

Для того чтобы яснее представить себе, что чувствовали бодлеровские сироты, когда начали изнурительный подъем вверх по лестнице к пентхаусу мистера и миссис Скволор, полезно было бы на время чтения этой главы зажмурить глаза. Свет от стоящих на полу вдоль лестницы свечей был очень тусклым, и казалось, будто дети идут в темноте с зажмуренными глазами. За каждым поворотом лестницы была дверь, ведущая в квартиру, и тут же рядом на всех этажах еще две двери раздвижных лифтов. Из-за этих дверей, естественно, не доносилось ни звука, потому что лифт был отключен, тогда как в квартирах слышались голоса живущих там людей. Когда сироты добрались до седьмого этажа, они услыхали, как за дверью заливисто хохочут двое мужчин, будто их рассмешили какой-то удачной шуткой. На двенадцатом этаже они слышали плеск воды и решили, что там кто-то принимает ванну, а на девятнадцатом странный женский голос с незнакомым акцентом произнес: «Да пусть они едят пирожные».

— Любопытно, что услышат люди, если пройдут мимо квартиры в пентхаусе, когда там будем жить мы, — неожиданно сказала Вайолет.

— Может быть, у мистера и миссис Скволор найдутся интересные книги, и тогда, надеюсь, они услышат, как я перелистываю книжные страницы, — ответил Клаус.

— Или же услышат стук, когда я буду работать гаечным ключом, — подхватила Вайолет. — Думаю, у Скволоров есть набор инструментов и они разрешат мне пользоваться ими для моих изобретений.

— Крайф! — крикнула Солнышко. Она осторожно проползала мимо стоящей на полу свечи.

Вайолет посмотрела на нее и улыбнулась:

— Уж об этом-то, Солнышко, можешь не беспокоиться. Ты ведь всегда находишь не одно, так другое, что можно покусать. Скажи, когда взять тебя на руки, не стесняйся.

— Меня бы кто взял на руки, — вздохнул Клаус. Он судорожно цеплялся за перила, чтобы не упасть. — Я начинаю уставать.

— И я, — призналась Вайолет. — После пробежек, какие нам устраивал Граф Олаф, когда изображал учителя гимнастики, казалось, мы без труда сумеем одолеть любую лестницу. Но на деле выходит все не так. Кстати, какой это этаж?

— Не знаю. На дверях нет номеров, и я сбился со счета. — Пентхаус мы в любом случае не пропустим. Он на самом верху. Просто надо идти, пока ступеньки не кончатся.

— Хорошо, если бы ты изобрела какой-нибудь механизм, который поднял бы нас наверх, — сказал Клаус.

Вайолет улыбнулась, хотя улыбку ее в темноте никто не увидел.

— Такой механизм изобретен давным-давно, — сказала она, — и называется он лифт. Но вы забыли, что лифт нынче не в моде?

— Зато усталые ноги в моде, — съязвил Клаус и тоже улыбнулся.

— А ты помнишь, Клаус, как наши родители принимали участие в Шестнадцатом Ежегодном Кроссе? Домой они вернулись без ног. Папа готовил обед сидя на полу — он не в силах был стоять.

— Конечно помню. У нас тогда на обед был только салат, потому что папа с мамой не могли стоять у плиты.

— Идеальное блюдо для тети Жозефины! — воскликнула Вайолет, вспомнив одну из прежних бодлеровских опекунов. — Тетя Жозефина не желала пользоваться плитой, боялась, что плита взорвется.

— Помрис, — грустно пробормотала Солнышко. В переводе с ее языка это означало: «Плита была наименьшей из проблем тети Жозефины», что, увы, оказалось чистой правдой.

Кто-то чихнул за дверью квартиры.

— Я все пытаюсь представить себе, какие они, эти Скволоры, — продолжала вслух думать Вайолет.

— Акрофил, — тут же откликнулась Солнышко, что значит: «Какими бы они не оказались, ясно одно — высоты они не боятся!»

Клаус улыбнулся и поглядел сверху вниз на сестру.

— У тебя усталый голос, Солнышко, — сказал он. — Мы с Вайолет будем нести тебя по очереди и меняться через каждые три этажа.

Они снова двинулись вверх по лестнице, и, должен с грустью признаться, передавать из рук в руки Солнышко им пришлось бесчисленное количество раз. Будь лестница нормальной высоты, я бы написал: «Они поднимались все выше и выше», а тут правильнее было бы сказать: «Они поднимались все выше, выше, выше и выше…» Однако прежде, чем закончить предложение, добравшись наконец до слова «поднялись», понадобилось бы исписать сорок восемь или же восемьдесят четыре страницы, так как лестница была невероятно длинная. Время от времени мимо них скользили какие-то смутные тени людей, идущих вниз, но дети настолько устали, что были даже не в состоянии пожелать доброго дня, а позже и доброй ночи жильцам дома 667. Они проголодались, ноги ныли, а глаза устали смотреть на нескончаемые одинаковые свечи, ступеньки, двери.

Когда идти вверх стало совсем невмоготу, сделав усилие, они добрались до следующей лестничной площадки и тут вдруг обнаружили, что лестница скоро кончается. Поднявшись примерно еще на пять маршей, они оказались в небольшой комнате, посреди которой на ковре стояла свеча. При ее тусклом свете дети все же разглядели дверь, ведущую в их новый дом, а сбоку от нее — две двери раздвижных лифтов с кнопкой и стрелкой, направленной вниз.

— Подумать только, если бы лифт был в моде, попасть сюда хватило бы нескольких минут, — сказала Вайолет. Она с трудом переводила дыхание после долгого подъема.

— Может быть, он снова войдет в моду, — предположил Клаус. — Я очень на это надеюсь. А эта дверь, наверное, в квартиру Скволоров. Давайте постучим.

Они постучались, и дверь тотчас же распахнулась. Их взорам предстал крупный высокий мужчина, на нем был костюм в узкую полоску. Такие костюмы обычно носят кинозвезды и гангстеры.

— Я слышал ваши шаги за дверью, — сказал он и улыбнулся детям так широко, что улыбка видна была даже в темной комнате. — Входите, пожалуйста. Меня зовут Джером Скволор. Я просто счастлив, что вы будете с нами жить.

— Я очень рада с вами познакомиться, мистер Скволор, — сказала Вайолет, все еще не отдышавшись, когда вся троица вошла в прихожую, почти такую же темную, как и лестница.

— Я Вайолет Бодлер, а это мой брат Клаус, а это наша сестра Солнышко.

— Господи, да вы совсем запыхались! — поглядев на детей, воскликнул мистер Скволор. — Есть только два способа помочь вам. Первый — больше не называть меня мистер Скволор. Зовите меня просто Джером. Вас я тоже буду звать по именам. Таким образом мы сбережем дыхание. Второй способ — приготовить для вас вкусный холодный мартини.

— Мартини? — переспросил Клаус. — Это ведь алкогольный напиток?

— Вообще-то, да, — согласился Джером. — Но в данный момент алкогольный мартини не в моде. В моде водный мартини. Это холодная вода в красивом бокале с одной оливкой. Одинаково дозволено и взрослым, и детям.

— Я никогда не пила водный мартини, но с удовольствием попробую, — сказала Вайолет.

— Смотри-ка, ты отважная девочка. — Мистер Скволор взглянул на нее с явным одобрением. — Мне это нравится. Твоя мама тоже была отважная. В то, теперь уже давнее, время мы с твоей мамой были большими друзьями. И как-то раз с компанией наших приятелей мы поднялись на Коварную гору. Двадцать лет прошло с той поры, даже не верится! На Коварной горе, по слухам, обитали дикие опасные животные. Но у твоей мамы не было никакого страха. И вдруг прямо с неба на нас ринулся…

— Джером, кто там пришел? — раздался раздраженный голос из соседней комнаты, и затем на пороге появилась высокая стройная дама в полосатом костюме. Ее длинные полированные ногти сияли даже в плохо освещенной комнате.

— Само собой, Бодлеры, — сказал Джером.

— Но ведь мы их сегодня не ждали.

— Еще как ждали! — Он повернулся к детям: — Как только я услышал о пожаре, я сразу же решил вас усыновить, но, к сожалению, тогда это было невозможно.

— На сирот тогда не было моды, — пояснила вошедшая в комнату женщина. — Ну а сейчас на них большой спрос.

— Моя жена очень следит за модой, всегда знает, что модно, что не модно, — поспешил объяснить Джером. — Сам-то я модой не слишком интересуюсь, но у Эсме свое мнение на этот счет. Она одна из тех, кто настаивал на отключении лифта. Эсме, — обратился он к жене, — я как раз собирался приготовить детям водный мартини, не хочешь ли ты тоже?

— Конечно хочу! Водный мартини сейчас самый модный. — Она подбежала к детям и, быстро оглядев их, провозгласила: — Я — Эсме Скволор, шестой по важности городской финансовый советник. Хотя я неописуемо богата, вы можете называть меня просто Эсме, ваши имена я запомню позже, я рада видеть вас здесь у себя потому, что сироты нынче в большой моде; когда друзья узнают, что мне удалось заполучить сразу трех живых сирот, они лопнут от зависти.

— Надеюсь все же, что нет, — сказал Джером. — Даже слышать не хочу ни о чьих страданиях.

Через длинный коридор он провел детей в огромную полутемную комнату, всю заставленную дорогой вычурной мебелью — диванами, стульями, столами. В дальнем конце комнаты шторы на окнах были плотно задернуты, так чтобы не пробился ни один лучик.

— Дёти, проходите, пожалуйста, — сказал Джером. — Рассаживайтесь поудобнее, и мы немного расскажем вам о вашем новом доме. Бодлеры расположились в трех больших креслах, радуясь возможности дать отдых усталым ногам. Джером подошел к одному из столов, где стоял кувшин с водой, а рядом чаша с оливками и несколько граненых бокалов. Он быстро приготовил мартини и протянул первый бокал жене, а потом по очереди налил детям.

— Ну а теперь послушайте, — начал он. — Если вы вдруг заблудитесь, запомните свой новый адрес: Мрачный Проспект, дом 667, квартира в пентхаусе.

— Прекрати пороть чушь, — оборвала его Эсме. Она возмущенно махнула рукой с длинными ногтями, словно отмахнулась от внезапно налетевшей моли.

— Дети, — сказала она, — вам необходимо запомнить следующее: темнота в моде. Лифт не в моде. Полосатые костюмы в моде. Кошмарная одежда, что на вас, не в моде.

— Эсме хочет сказать, — сразу же попытался смягчить ее резкий тон Джером, — что наше единственное желание сделать все, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома.

Вайолет отпила глоток водного мартини. Это действительно была простая вода с легким привкусом оливок. Мартини не то чтобы ей понравился, но он утолил жажду, мучившую ее после бесконечного подъема по лестнице.

— Приятное питье, большое спасибо, — поблагодарила она хозяев.

— Мне мистер По кое-что рассказал о ваших прежних опекунах, — сказал Джером, скорбно покачав головой. — Ужас охватывает, как подумаешь, какой кошмар довелось вам пережить. А ведь все это время вы могли бы жить без забот здесь с нами.

— Ничего не поделаешь, — заявила Эсме. — Если что-то или кто-то не в моде, то тут уж ничего не поделаешь, а сироты, как правило, не в моде.

— Я столько наслышан об этом гнусном типе Олафе, — прервал ее Джером. — Я велел консьержу не пускать никого, кто хотя бы отдаленно напоминает этого негодяя. Так что здесь вы в безопасности.

— Можно будет хотя бы дух перевести, — сказал Клаус.

— Этот страшный человек, очевидно, сейчас где-то в горах, — припомнила Эсме. — Помнишь, Джером, банкир говорил нам, что он улетает на вертолете, чтобы отыскать похищенных Олафом близнецов?

— На самом деле они тройняшки, — вмешалась в разговор Вайолет. — Квегмайры наши близкие друзья.

— Господи! Представляю, как вы беспокоитесь! — воскликнул Джером.

— Если близнецы в ближайшее время отыщутся, мы их тоже можем усыновить, — обрадовалась Эсме. — Пять сирот! Я стану наимоднейшей особой города.

Джером явно тоже обрадовался.

— У нас, конечно, хватит для них места, — сказал он. — В нашей квартире семьдесят одна спальня, так что каждый из вас может выбирать себе комнату по вкусу. Клаус, мистер По упомянул в разговоре, что у тебя есть интерес к изобретательству. Правильно я его понял?

— Изобретатель — моя сестра, а у меня скорее склонность к научным исследованиям.

— Тогда тебе стоит поселиться рядом с библиотекой, а Вайолет займет комнату, где стоит большой деревянный верстак — на нем удобно держать инструменты. Лучше места не придумаешь! А Солнышко будет спать в комнате между вами. Годится? Как вам кажется?

Все складывалось просто замечательно, но дети не успели сказать это Скволорам, так как зазвонил телефон.

— Я сама, сама возьму трубку! — закричала Эсме и через всю комнату бросилась к телефону.

— Резиденция Скволоров, — сказала она, сняв трубку. — Да, это миссис Скволор. Да, да. Неужели? Спасибо вам, спасибо, спасибо.

Она повесила трубку и вернулась к детям.

— Фантастическая новость, — объявила она. — Как раз о том, о чем мы только что говорили. Догадайтесь, что это.

— Нашлись Квегмайры? — с надеждой спросил Клаус.

— Кто? — переспросила Эсме. — А, эти ваши… Нет, не нашлись. Оставьте сейчас все эти глупости. Лучше послушайте меня: темнота больше не в моде, — торжественно провозгласила она. — В моде нормальный свет.

— Не уверен, что это такая уж фантастическая новость, — хмыкнул Джером. — Но все же жить станет легче, когда кругом светло. Подойдите сюда, Бодлеры, помогите мне открыть шторы, и тогда вы сможете полюбоваться видом из окна. Вам будет интересно поглядеть на город с такой высоты.

— Пойду зажгу свет. — Эсме задыхалась от волнения. — Надо это сделать как можно скорее, пока никто не увидел, что квартира еще темная.

Она бегом бросилась из комнаты, а Джером, пожав плечами, направился к окнам. Бодлеры последовали за ним и помогли ему открыть тяжелые шторы. И тотчас же солнце хлынуло в комнату, заставив детей зажмуриться, пока глаза привыкали к дневному свету. Если бы Бодлеры внимательным взглядом окинули комнату сейчас, когда она была хорошо освещена солнцем, они бы увидели, какой безвкусной была вся эта дорогая мебель — диванные подушки, расшитые серебром, стулья, выкрашенные в золотой цвет, и столы из самых редких, ценных пород дерева. Но бодлеровских сирот мебель не интересовала, несмотря на всю ее роскошь. Они как зачарованные смотрели на лежащий внизу город.

— Захватывающее зрелище, не правда ли? — спросил Джером. И дети кивнули ему в ответ.

Им казалось, что внизу под ними маленький, совсем крохотный, город со спичечными коробками вместо домов и закладками для книг вместо улиц. Повсюду сновали крошечные букашки. На самом деле это были автомобили, легковые и грузовые. Все они спешили по книжным закладкам к спичечным коробкам, где жили и работали точечки-люди. Бодлеры даже нашли место, где они жили с родителями, и тот кусочек города, где жили их друзья, а вдали — бледно-голубую полоску моря. Там, на берегу, и обрушилась на них страшная весть, с которой начались все их несчастья.

— Я знал, что вам понравится, — сказал Джером. — Это, конечно, дорогое удовольствие — жить в квартире на крыше, но ради такого вида никаких денег не жалко. Поглядите, вон там малюсенькие круглые коробочки. Это фабрики апельсинового сока, а багровое здание возле парка — мой любимый ресторан. Смотрите, смотрите вниз! Прямо под нами уже рубят эти жуткие деревья — из-за них на нашей улице вечный мрак.

— Естественно, что их рубят, — на ходу бросила Эсме. Она торопливо вошла в комнату и сразу же загасила свечи на каминной доске. — В моде сейчас дневной свет, водный мартини, узкая полоска и сироты, — объявила она.

Вайолет, Клаус и Солнышко, взглянув вниз, убедились, что Джером не ошибся: точечки-садовники рубили эти странные деревья, не дающие солнцу пробиться на Мрачный Проспект. Отсюда, с огромной высоты, деревья казались совсем маленькими, не больше скрепок для бумаги, но даже если они и делали улицу мрачной, все равно позорно было спиливать их под корень, оставляя голые пеньки, напоминающие (если смотреть на них сверху из пентхауса) чертежные кнопки. Бодлеры поглядели друг на друга, а потом вниз, на Мрачный Проспект. Деревья там вышли из моды, и поэтому садовники избавлялись от них. И ни одному из Бодлеров не хотелось думать о том, что станется с ними, когда из моды выйдут сироты.

## Глава третья

Представьте себе, после обеда под вечер вы сидите и смотрите любимое кино. Но если при этом вместо воздушной кукурузы вы жуете гальку, кино становится как бы палкой о двух концах. Это означает, что у него есть две стороны — хорошая и плохая. Так, например, поход в зоопарк, даже когда погода отличная, может стать такой же палкой, если вокруг на свободе бегают выпущенные из клетки львы-людоеды и без разбора пожирают как мальчиков, так и девочек. Что же касается сирот Бодлеров, их первые дни в доме у Скволоров были самой что ни на есть палкой о двух концах, потому что все хорошее было очень хорошим, а все плохое — просто ужасным.

Хорошо было то, что Бодлеры снова жили в городе, где родились и росли. После гибели родителей и ужасающих дней, проведенных с графом Олафом, их не раз отправляли к чужим людям далеко от родных мест. И потому неудивительно, что они сильно скучали и им не хватало привычного мира, окружавшего их дома с детства. Каждое утро, после того как Эсме уходила на работу, Джером брал детей на прогулку по их любимым местам. Как счастлива была Вайолет, увидев знакомые экспонаты в Музее Изобретений Вернье, где все осталось как прежде. Теперь она снова могла побывать на демонстрации разного рода механизмов, когда показывают, как они работают. Такие музейные демонстрации повлияли на ее решение стать изобретателем, когда ей исполнилось всего два года. Не меньше радовался Клаус, посетив Ахматовский книжный магазин, куда обычно водил его отец, чтобы купить ему атлас или том энциклопедии в виде особой награды за хорошую учебу. А Солнышко выразила желание попасть в больницу, где она родилась, хотя ее воспоминания об этом заведении были весьма расплывчатые. Под вечер вся троица возвращалась в дом 667 на Мрачный Проспект, и эта вторая сторона жизни Бодлеров была не столь приятной. Начать с того, что пентхаус был слишком велик. Помимо семидесяти одной спальни там были бесчисленные столовые, отдельно для завтраков, обедов и ужинов, буфетные с барами, залы для сидячих приемов и залы для стоячих, ванные комнаты, множество кухонь и десятки каких-то комнат, непонятно для чего предназначенных. Дом был огромный, и в нем ничего не стоило заблудиться. Если Вайолет шла в ванную почистить зубы, потом она целый час искала дорогу обратно в спальню. Клаус как-то оставил очки на кухонном столе и весь вечер бродил по дому, отчаявшись найти нужную ему кухню. Даже Солнышко, обнаружив уютное местечко, где можно спокойно посидеть и что-то погрызть, на следующий день найти его уже не могла. Детям часто нелегко было встретиться с Джеромом по той простой причине, что его было не отыскать в лабиринте всех причудливых комнат их нового дома. Эсме они почти никогда не видели. Они знали, что каждое утро она уходит на работу и возвращается вечером. Но даже когда она была дома, никому из Бодлеров не удавалось хотя бы мельком увидеть шестого по важности финансового советника. Казалось, она полностью забыла о существовании новых членов семьи. Или, может быть, ей было интереснее слоняться по комнатам огромного дома, чем тратить драгоценное время на каких-то сирот. Но сказать по правде, дети не сильно страдали от вечного отсутствия Эсме. Они предпочитали проводить время втроем или с Джеромом, вместо того чтобы без конца слушать о том, что модно, а что не модно. Даже когда Бодлеры оставались одни — в своих комнатах, никому из них не удавалось заняться делом, о котором каждый из них мечтал. Как Джером и обещал, Вайолет получила спальню, где стоял верстак, удобный для хранения инструментов. Однако во всем доме не нашлось ни одного инструмента. Вайолет поразилась, что в такой большой квартире нет ни торцевого ключа, ни хотя бы пары захудалых плоскогубцев. Как-то вечером Вайолет заговорила об этом с Эсме, но та, высокомерно взглянув на нее, сообщила, что инструменты в данный момент не в моде.

У Клауса за стенкой спальни находилась библиотека Скволоров, большая уютная комната с сотнями книг на полках. Но средний Бодлер был сильно разочарован, когда выяснилось, что все до единой книги посвящены описанию того, что было модно или не модно в разные исторические времена. Клаус даже сделал над собой усилие и попытался проявить интерес к содержанию этих книг, но скукота была смертная читать ахинею под названием «В 1812 году была мода на высокие сапоги» или же «Форель: во Франции она вышла из моды». Клаус все реже стал бывать в библиотеке, а потом и вовсе перестал туда заглядывать.

У бедной Солнышко все складывалось тоже не лучшим образом, а это означало, что «ей наскучила ее спальня». Джером заботливо положил к ней в комнату кучу игрушек, но все эти дряблые ватные звери, мягкие мячики, набор ярких цветных подушечек годились лишь для менее твердозубых малышей, и кусать их не доставляло никакой радости.

Однако настоящей палкой о двух концах явился вовсе не ошеломительный размер квартиры Скволоров или же разочарование, которое дети испытали, обнаружив верстак без инструментов, библиотеку без интересных книг или же забавные игрушки, непригодные для кусания. Троих сирот больше всего волновала мысль о том, что тройняшки Квегмайры наверняка испытывают куда более тяжелые трудности. С каждым прошедшим днем беспокойство Бодлеров за судьбу друзей росло и ложилось невыносимым бременем на их плечи. Этот груз становился еще тяжелее оттого, что Скволоры отказывались хоть в чем-то им помочь.

— Я смертельно устала от разговоров о ваших друзьях-двойняшках, — заявила Эсме как-то вечером, когда Скволоры и Бодлеры сидели и потягивали водный мартини в гостиной, которую дети прежде ни разу не видели. — Я знаю, вы о них очень печетесь и без конца об этом болтаете. Слушаешь вас — такая тоска берет.

Вайолет подумала, что только грубый и черствый человек может говорить людям о том, что их беда вгоняет его в тоску. Но вслух она сказала:

— Мы вовсе не хотели вам досаждать.

— Вот в этом я нисколько не сомневаюсь, — поспешил разрядить обстановку Джером. Он выудил оливку из граненого бокала и сунул ее в рот, а затем повернулся к жене: — Эсме, дети очень тревожатся, что и понятно, я уверен, мистер По делает все, что может. Ну а что если мы объединим наши мозговые усилия, а там, глядишь, придет на ум новое решение?

— У меня нет времени ни на какие объединения, — отрезала Эсме. — Модный Аукцион на носу. На него я должна направлять всю свою энергию, чтобы обеспечить успех.

— Модный Аукцион? — удивленно переспросил Клаус.

— Аукцион — это вид распродажи. Все собираются в большом зале, и аукционер представляет отобранные товары, — пояснил Джером. — Если вам что-то особо приглянулось, вы объявляете сумму, которую готовы заплатить. Это называется «лот». Потом кто-то другой объявляет свою цену, за ним следующий. Тот, кто назовет самую высокую, выигрывает и может купить товар. Это ужасно захватывающая игра. Ваша мама очень любила аукционы. Я помню, как однажды…

— Ты забыл сказать о самом главном, — перебила его Эсме. — Аукцион называется модным потому, что мы продаем только самые модные вещи. Я всегда организую этот аукцион, и это одно из самых потрясающих событий года.

— Смаши? — спросила Солнышко.

— В этом случае слово «потрясающий» не означает, что все вещи перетряхивают. Это просто значит «фантастический», — объяснил сестренке Клаус.

Эсме допила свой водный мартини.

— Это настоящая фантастика, — сказала она. — Мы устраиваем аукцион в Веблен-Холле и выставляем только самые модные вещи. Мало того, самое замечательное то, что все деньги, вырученные от аукциона, идут на доброе дело.

— На какое именно? — спросила Вайолет.

— Они идут мне. Все до единого цента, что платят люди, попадает прямо ко мне. Это просто потрясающе, вам не кажется?

— Несомненно, дорогая, — сказал Джером. — Однако я думаю, может быть, в этом году мы могли бы отдать эти деньги на еще какое-нибудь доброе дело. Только что я прочитал о семье из семи человек. Отец и мать потеряли работу и теперь так бедны, что не могут позволить себе даже однокомнатной квартиры. Мы могли бы часть денег, вырученных от аукциона, послать кому-нибудь из таких людей.

— Ты мелешь чепуху! — разозлилась Эсме. — Если мы отдадим деньги беднякам, тогда не станет бедных. К тому же на этот раз мы рассчитываем заработать кучу денег. Сегодня утром я завтракала в обществе двенадцати миллионеров, и одиннадцать из них сказали, что непременно посетят Модный Аукцион. Двенадцатый вынужден идти на день рождения. Только подумай, Джером, какие деньги мы имеем шанс получить! Может быть, мы даже переедем в более просторную квартиру!

— Но мы только что переехали в эту, прошло всего лишь несколько недель, — возразил Джером. — Я бы предпочел истратить некоторую сумму денег на то, чтобы включить лифт. Уж очень утомительно карабкаться вверх по лестнице до самого пентхауса.

— Ты продолжаешь нести чепуху, — сказала Эсме. — Если в кои-то веки я не слышу трескотню моих сирот об их похищенных друзьях, я вынуждена слушать твои речи о таких устаревших предметах, как лифт. Ну хорошо, в любом случае у нас больше нет времени на всю эту болтовню. Вечером придет Гюнтер, и я хочу, чтобы ты сводил детей пообедать.

— Кто такой Гюнтер? — спросил Джером.

— Естественно, аукционер. Считается самым модным в городе. Он собирается помочь мне организовать аукцион. А сегодня он придет обсудить каталог, и мне бы не хотелось, чтобы нам мешали. Поэтому я прошу, чтобы вы пообедали не дома и дали нам возможность немного сосредоточиться.

— Как раз сегодня вечером я надеялся поучить детей играть в шахматы, — сказал Джером.

— Нет, нет. Никаких шахмат. Вы идете обедать. Я обо всем договорилась и заказала столик в кафе «Сальмонелла» на семь часов. Сейчас шесть, вам пора двигаться. Спуск по лестнице тоже займет немало времени. Но прежде, чем вы уйдете, дети, я хочу вручить вам подарки.

Услыхав это, Бодлеры были почти повергнуты в шок, то есть они были поражены тем, что такая эгоистка, как Эсме, подумала о них и купила им подарки. Тем временем Эсме, пошарив за диваном, на котором сидела, извлекла оттуда три пластиковых мешка с витиеватой надписью «Модный бутик» на каждом. Изящным жестом она вручила всем бодлеровским сиротам по сумке.

— Я подумала, если куплю то, что вам так нравится, вы перестанете постоянно бубнить про Квегмайров.

— Просто Эсме хотела сказать, что для нас большая радость, если вы будете счастливы в нашем доме, даже когда вы так волнуетесь за судьбу своих друзей, — поспешил добавить Джером.

— Я вовсе не то хотела сказать, — оборвала его Эсме. — Впрочем, это не так уж важно. Дети, раскройте ваши пакеты.

Бодлеры достали свои дары, и, должен с грустью признаться, пакеты с подарками тоже оказались палкой о двух концах. В жизни на каждом шагу встречаются трудности, но, с другой стороны, никакого труда не составляет понять, волнуется человек или спокоен, когда раскрывает пакет с подарком. Если он воскликнет «ах!», восклицательный знак выдаст его волнение и радость при виде подарка. Если же «ах» он произнесет ровным голосом и после восклицания ставят запятую, это свидетельствует о том, что подарок не оправдал надежд.

— Ах, — сказала Вайолет, раскрыв свой мешок с подарком.

— Ах, — произнес Клаус, раскрыв свой.

— Ах, — вырвалось у Солнышка, когда она зубами разорвала пакет.

— Костюмы в полоску! Я так и знала, что вы будете в восторге! — воскликнула Эсме. — Представляю, сколько унижений вы хлебнули за эти несколько дней, пока ходили по городу не имея костюмов в полоску. И это именно сейчас, когда костюмы в полоску в моде и сироты тоже в моде. Подумайте только, какая будет сенсация — сироты в полосатых костюмах! Меня ничуть не удивляет, что вы так взволнованны.

— Я не заметил у детей безумного восторга, когда они раскрыли мешки, — сказал Джером. — Не могу порицать их за это. Помнится, мы обещали Вайолет купить ей набор инструментов. Она с большим энтузиазмом относится к изобретениям. И конечно же, наш долг поддержать этот энтузиазм.

— Но с не меньшим энтузиазмом я отношусь и к полосатым костюмам, — сказала Вайолет, зная, что принято восхищаться подарками, если даже они тебе вовсе не нравятся. — Спасибо вам большое.

— А Клаусу был обещан хороший календарь, — не унимался Джером. — Эсме, я тебе рассказывал о его интересе к международным событиям, а календарь-ежегодник — прекрасный справочник. Из него можно узнать все, что тебя интересует.

— Я давно мечтал о костюме в полоску, — сказал Клаус, который, когда нужно, умел приврать не хуже сестры. — Я вам чрезвычайно признателен за подарок.

— Ну а Солнышко, конечно, ждала, что мы подарим ей большой бронзовый брусок, такой, что можно и покусать, — продолжил Джером.

— Эйджим, — заявила Солнышко. Она хотела сказать: «Мне очень нравится мой костюм. Большое вам спасибо за него» (хотя на самом деле ничего подобного не думала).

Эсме досадливо махнула рукой с длиннющими ногтями:

— Я помню, мы обсуждали покупки каких-то дурацких вещей. Но инструменты сейчас не в моде, а на календари не будет моды еще много месяцев. Что касается бронзовых брусков, только сегодня был звонок по телефону и мне сообщили, что большие бруски из бронзы вряд ли войдут в моду раньше чем через год. В моде сейчас полосатые костюмы. Мне совсем не нравится, Джером, твое стремление учить моих новых детей игнорировать моду. Ты что, не желаешь им добра?

— Ты права, конечно. — Джером тяжело вздохнул. — Я как-то об этом не подумал. Ну хорошо, дети. Я надеюсь, вам нравятся подарки, хотя, может быть, они не совсем то, чего вы ожидали. А теперь почему бы вам сразу не пойти и не надеть новые костюмы? Как раз к обеду.

— Вот это правильно, — поддержала его Эсме, — «Сальмонелла» — один из самых модных ресторанов. Я даже не уверена, обслужат ли там, если на вас не будет полосатых костюмов. Поэтому идите и быстро переоденьтесь. Гюнтер может объявиться с минуты на минуту.

— Мы мигом, — пообещал Клаус. — И еще раз спасибо за подарки.

— Не стоит благодарности, — ответил Джером и улыбнулся, а дети улыбнулись ему в ответ. Дети покинули гостиную, прошли длинный коридор, пересекли кухню, миновали еще одну гостиную, затем четыре ванных и так далее и так далее, пока наконец не добрались до своих спален. Они минуту постояли возле трех дверей, печально глядя в мешки с подарками.

— Не представляю, как мы сможем это носить, — сказала Вайолет.

— И я не понимаю, — сказал Клаус. — Тем обиднее думать о подарках, которые нам так хотелось получить.

— Пиктиу, — мрачно пробормотала Солнышко.

— Кто бы нас послушал! — неожиданно сказала Вайолет. — Впечатление, что мы безнадежно испорчены. А ведь мы живем в огромной квартире, у каждого своя комната. Консьерж обещал проследить, чтобы сюда не проник Граф Олаф, и по крайней мере один из наших опекунов — интересный человек. И тем не менее стоим тут и жалуемся…

— Ты права, — ответил Клаус. — Хорошее надо ценить, Дурацкие подарки не причина распускать нюни, особенно когда наши друзья находятся в страшной опасности. На самом деле нам сильно повезло, что мы находимся здесь.

— Читтол, — сказала Солнышко, что скорее всего означало: «Это чистая правда. Мы должны перестать жаловаться, пойти и надеть наши новые костюмы».

Бодлеры еще с минуту постояли, а потом разом собрались идти, что говорит об их «решимости переодеться в костюмы и избавиться от чувства вины за свою неблагодарность». И хотя им совсем не хотелось выглядеть избалованными детьми и они понимали, что их положение не такое уж трагическое, и к тому же оставалось меньше часа на то, чтобы переодеться, найти Джерома и спуститься по бесчисленным лестницам, они не могли заставить себя двинуться с места и продолжали стоять, глядя на свои пластиковые мешки с надписью: «Модный бутик».

— Думаю, независимо от того, насколько нам повезло, — произнес наконец Клаус, — факт остается фактом: костюмы слишком велики для нас.

Это была горькая правда, и только она и объясняет, почему Бодлеры были так сильно разочарованы содержимым своих пакетов. И почему они медлили, прежде чем разойтись по своим комнатам и переодеться. И эта горькая правда стала еще горше, когда они наконец отправились к себе в спальни, раскрыли мешки и надели подаренные им костюмы.

Часто трудно определить, годится тебе или нет та или иная вещь, пока ты ее не примерил. Но бодлеровские сироты увидели в ту же секунду, как заглянули в сумки, что они, как карлики, просто утонут в огромных костюмах. Выражение «не идет ни в какое сравнение», конечно, не имеет ничего общего с карликами, скучными маленькими персонажами волшебных сказок, которые только и умеют, что свистеть да убирать свой дом. Это означает, что только при сравнении мы видим разницу между маленькими и большими предметами. Так, например, мышь совсем крошечная по сравнению со страусом, который по сравнению с городом Парижем выглядел бы просто неприметной букашкой.

Что касается Бодлеров, то их рост и размеры явно уступали размерам полосатых костюмов. Когда Вайолет примерила брюки, выяснилось, что штанины намного длиннее ее ног, создавалось впечатление, что у нее вместо ног две большие длинные макаронины. Когда же Клаус надел пиджак от костюма, у него, наоборот, и рукава свисали до самых колен, а руки ушли куда-то внутрь туловища. Контраст был особенно разителен, когда вырядилась в свой костюм Солнышко. Можно было подумать, что она, вместо того чтобы переодеться, легла в постель и с головой закуталась в простыни и одеяло.

Когда Бодлеры наконец вновь встретились перед дверьми своих спален, они едва узнали друг друга: такими маленькими они выглядели в своих длинных нелепых полосатых костюмах.

— Ты как будто собралась кататься на лыжах, — сказал Клаус, поглядев на ноги Вайолет, — но только лыжи у тебя не из титанового сплава, а тряпичные.

— Зато у тебя вид, словно ты вспомнил, что пиджак нужно надеть, а вот руки надеть забыл, — усмехнулась Вайолет.

— Ммфмм! — крикнула Солнышко, но на этот раз даже ее ближайшие родственники не могли разобрать смысл сдавленных звуков, доносившихся из-под полосатой ткани.

— О господи, Солнышко, а я уже решила, что это какой-то сверток, случайно попавший под одеяло, — сказала Вайолет. — Сейчас надо бы обвязать тебя рукавами от костюма. Завтра, может быть, мы найдем ножницы и тогда…

— Ннфнн! — прервал ее новый крик.

— Не дури, Солнышко, — сказал Клаус. — Мы сто раз видели тебя в твоих нижних рубашечках. Сто первый уже не имеет значения.

Однако Клаус на сей раз был не прав. Дело было вовсе не в рубашечках. Если в доме маленький ребенок, домашние привыкли видеть его в самой разной одежде и даже полуголеньким. И это никого не смущает. Клаус ошибся, решив, что вырвавшееся у Солнышка восклицание «ннфнн!» вызвано нежеланием раздеваться на глазах у брата и сестры. Непомерно большой костюм, в который она завернулась почти два раза, заглушил произнесенное ею слово, то самое, что и по сей день посещает меня в моих снах, и я беспокойно ворочаюсь и мечусь все ночи напролет. И каждый раз является мне образ Беатрис, и тени прошлого не покидают мой измученный, снедаемый горем мозг, где бы я ни оказался во время своих странствий и какие бы новые свидетельства преступлений мне ни удалось получить.

Здесь в самый раз вспомнить выражение: «Не идет ни в какое сравнение», чтобы привлечь ваше внимание к тому, что случилось после того, как Солнышко произнесла вслух это роковое слово. И хотя Вайолет и Клаус сначала не сообразили, что сказала младшая сестра, они очень быстро догадались, что она хотела сказать. Не успел Клаус умолкнуть, как длинная тень нависла над Бодлерами. Они тут же подняли головы — взглянуть, что закрывает свет, а взглянув, мгновенно поняли: все дурное в их жизни меркнет перед ловушкой, захлопнувшейся за ними, ибо слово это — как ни больно мне произносить его — было «Олаф».

## Глава четвёртая

Если вас когда-нибудь вынудят пройти курс химии, то, войдя в класс, вы непременно увидите перед собой большую, разделенную на квадраты таблицу с цифрами и буквами в каждом квадрате. Эта схема называется таблицей элементов, и про нее ученые любят говорить, что она содержит обозначение всех веществ, из которых состоит наша планета. Как и обычные люди, ученые время от времени ошибаются, и потому неудивительно, что ошибки имеются и в таблице элементов. А в этой таблице представлено огромное множество элементов, начиная с кислорода, который содержится в воздухе, до алюминия, из которого изготавливают банки с содовой. Но в ней, однако, отсутствует мощнейшей силы элемент «изумление».

Элемент этот не газ, наподобие кислорода, и не твердое вещество, как алюминий. Элемент «изумление» — это торжество несправедливости, и обнаруживается он в ситуации, когда один человек хитростью и коварством одерживает верх над другим. Изумленный человек — а в нашем печальном случае это изумленные люди — обычно до такой степени ошеломлен, что не может себя защитить, и негодяй, пользуясь его замешательством, оказывается в выигрышном положении.

— Здравствуйте, пожалуйста, — произнес Граф Олаф своим скрипучим голосом. Бодлеры были настолько ошеломлены, что не могли вымолвить ни слова, чтобы хоть как-то себя защитить. Они не вскрикнули, не бросились бежать. Они не позвали на помощь опекунов. Они молча стояли в своих слишком длинных и широких полосатых костюмах и не отрываясь смотрели на страшного человека, который каким-то непонятным образом снова их отыскал.

Пока Граф Олаф глядел на них с гнусной ухмылкой, явно получая удовольствие от преимущества, которое дал ему элемент «изумление», дети заметили, что на нем какой-то новый наряд и что все это лишь подлая маскировка. Именно это последнее слово свидетельствует о том, что ему ни на миг не удалось провести Бодлеров, что бы он на себя ни нацепил. На ногах у Олафа сияли до блеска начищенные сапоги с высокими, до колен, голенищами, напоминающие ботфорты для верховой езды. В глазу у него поблескивал монокль. Монокль всегда носят в одном глазу, это нечто вроде искусственного глаза, и удержать на месте его можно, только если сильно щуриться. Кроме того, на Графе Олафе был полосатый костюм, надетый с одной лишь целью — доказать, что владелец его ни на шаг не отстает от моды. Но кто-кто, а Бодлеры прекрасно знали, что Олафу на моду наплевать, что оба глаза его видят нормально и что он не собирается путешествовать верхом. Все трое понимали, что сапоги нужны, чтобы скрыть татуировку в виде глаза, а монокль — для того, чтобы щуриться и не дать никому увидеть, что у него всего одна длинная бровь над злобно поблескивающими глазами. Костюм в полоску должен был показать, что он богатый, одетый по последней моде господин из престижного района Мрачного Проспекта, а вовсе не жадный, вероломный негодяй, которому давно следует сидеть в тюрьме строгого режима.

— Вы, должно быть, дети, пожалуйста, — продолжал он, второй раз неправильно употребив слово «пожалуйста». — Мое имя Гюнтер. Пожалуйста, простите мой разговор. Пожалуйста, я не силен в английском языке.

— А как… — начала было Вайолет, но тут же осеклась. Она все еще находилась в ошеломлении и не знала, как закончить фразу «Как вам удалось так быстро нас найти и проскочить мимо консьержа, который обещал держать вас подальше от нас?», будучи все еще под действием элемента «изумление».

— А куда… — собрался задать вопрос Клаус, но тоже сразу умолк. Он был в не меньшем ошеломлении, чем его сестра, и чувствовал, что не может закончить фразу «Куда вы дели Квегмайров?».

— Бик… — сказала Солнышко. Элемент «изумление» поразил даже младшую представительницу Бодлеров, и она, как Вайолет и Клаус, не могла найти слов, чтобы окончить предложение «Бика ядо», означавшее что-то вроде: «И какой же подлый план вы состряпали, чтобы украсть наше наследство?».

— Я вижу, вы тоже не очень свободно знаете английский, пожалуйста, — сказал Граф Олаф в той же манере. — А где ваши мама и папа? — спросил он.

— Мы не мама и не папа, — раздался голос Эсме, и дети еще раз испытали шок, когда открылась дверь и появились Скволоры. — Мы — законные опекуны, а эти дети сироты, Гюнтер.

— Ах! — воскликнул Граф Олаф, и даже невзирая на монокль, глаза его заблестели еще ярче, когда он смотрел на беспомощных Бодлеров. Дети чувствовали: будь эти глаза парой горящих спичек, они испепелили бы их дотла.

— Сироты нынче модные, — сказал Олаф.

— Кто-кто, а я-то уж знаю, что сироты в моде, — ответила Эсме, никак не отреагировав на неверную грамматику Олафа. — Они в такой моде, что впору выставить их на аукцион на следующей неделе. Аукцион — главная сенсация дня.

— Эсме, я просто в шоке! — воскликнул Джером. — Надеюсь, мы не собираемся выставлять наших детей на аукцион.

— Конечно нет. Выставлять детей противозаконно. Ну хорошо, Гюнтер, я хочу совершить с вами прогулку по всем нашим апартаментам. А ты, Джером, своди детей пообедать в кафе.

— Но мы даже еще не представили их вам, — сказал Джером. — Вайолет, Клаус и Солнышко. А это Гюнтер, тот самый аукционер, о котором мы с вами говорили. Гюнтер, прошу любить и жаловать новых членов нашей семьи.

— Я рад познакомиться с вами, пожалуйста, — ответил Гюнтер, протягивая свою костлявую лапу.

— Мы с вами встречались раньше, — сказала Вайолет, с радостью ощущая, что действие элемента «изумление» сходит на нет и она снова обретает мужество говорить все, что думает. — Мы встречались не один раз. Джером, Эсме, этот человек — обманщик. Он вовсе не Гюнтер и не аукционер. Это — Граф Олаф.

— Я не понимаю, пожалуйста, что говорит эта сирота, — сказал Олаф. — Пожалуйста, я не очень свободно знаю английский язык, пожалуйста.

— Это вранье, — перебил Олафа Клаус, чувствуя, как изумление уступает место смелости. — Вы превосходно говорите по-английски.

— Клаус, что с тобой? Ты меня удивляешь, — сказал Джером. — Тебе, такому начитанному человеку, следовало бы заметить, что Гюнтер допустил несколько грамматических ошибок в своей речи потому, что он иностранец.

— Уоран! — взвизгнула Солнышко.

— Моя сестра права, — вмешалась Вайолет. — Его неправильный английский — это часть маскировки. Пусть он снимет сапоги — и вы увидите татуировку, а если еще заставите его вынуть из глаза монокль и перестать гримасничать, то…

— Гюнтер — один из моднейших аукционеров мира, — раздраженно проговорила Эсме. — Он сам мне об этом сказал. И я не собираюсь в угоду вам заставлять его разуваться. А теперь обменяйтесь с Гюнтером рукопожатием и отправляйтесь обедать. С этой темой покончено.

— Он не Гюнтер, поверьте мне! — крикнул Клаус. — Он — Граф Олаф.

— Я не понимаю, что вы говорите, пожалуйста, — сказал Граф Олаф, пожав костлявыми плечами. — Эсме, как мы можем быть уверены, что этот человек действительно тот, за кого он себя выдает? — нерешительно спросил Джером. — Дети очень встревожены. Может быть, нам следовало бы…

— Может быть, нам следовало бы прислушаться к тому, что говорю я? — Эсме ткнула себя в грудь пальцем с длиннющим ногтем. — Я, Эсме Джиджи Женевьева Скволор, шестой по важности городской финансовый советник, живу я в престижнейшем районе и к тому же несметно богата…

— Я все это знаю, дорогая, — сказал Джером. — Я ведь живу здесь же, с тобой.

— Но если ты хочешь продолжать жить здесь, со мной, ты будешь называть этого человека его настоящим именем. Все это относится и к вам, дети. Я, не жалея времени и затрат, покупаю вам потрясающие костюмы в полоску, а вы начинаете обвинять людей в том, что они обманщики.

— Все в порядке, пожалуйста, — умиротворяюще сказал Граф Олаф. — Дети явно смущены.

— Ничуть мы не смущены, Олаф, — отрезала Вайолет.

Эсме, повернувшись к Вайолет, смерила ее гневным взглядом:

— Ты и твои брат с сестрой будете называть этого человека Гюнтер, а иначе вы заставите меня очень и очень пожалеть о том, что я взяла вас в этот роскошный дом.

Вайолет взглянула на Клауса, а затем на Солнышко и мгновенно приняла решение. Всегда неприятно спорить с людьми, но иногда это полезно и необходимо. На днях, например, мне было и полезно, и необходимо вступить в разговор со студентом-медиком. Не одолжи мне он тогда свой глиссер, я и сейчас бы сидел в крошечной водонепроницаемой камере вместо того, чтобы сидеть на фабрике пишущих машинок и печатать эту горестную историю. Но все же Вайолет поняла, что спорить с Эсме бесполезно и бессмысленно, поскольку их опекунша уже составила свое собственное мнение о Гюнтере, и теперь, когда снова возник этот отъявленный негодяй, разумнее всего было бы покинуть пентхаус, а не торчать здесь и без конца пререкаться на тему о том, как величать Графа Олафа. Вайолет обреченно улыбнулась человеку, который принес столько бед в жизнь Бодлеров.

— Простите меня, Гюнтер, — сказала она, едва не задохнувшись от фальши собственных слов.

— Но, Вайолет… — попытался было возразить ей Клаус, однако Вайолет взглядом дала ему понять, что они обсудят все позже, когда поблизости не будет никого из взрослых.

Взгляда сестры было достаточно, чтобы Клаус все понял и поспешно сказал:

— Теперь все ясно. Мы просто принимали вас за другого человека, сэр.

Гюнтер поправил съехавший монокль.

— О'кей, пожалуйста! — сказал он.

— Как приятно, когда никто ни с кем не спорит, — добавил Джером. — Дети, собирайтесь. Мы идем обедать. Гюнтеру и Эсме предстоит составить план аукциона, а для этого в их распоряжении должна быть вся квартира.

— Мне нужна хотя бы минута, чтобы закатать рукава, — сказал Клаус. — Костюмы немного велики нам.

— Ну вот. Сначала вы жалуетесь, что Гюнтер — самозванец, а теперь недовольны костюмами, — сказала Эсме, вращая глазами. — Это показывает, что сироты одновременно могут быть модными и невоспитанными. Идемте, Гюнтер, я покажу вам остальную часть моих великолепных апартаментов.

— Увидимся позже, пожалуйста, — сказал Гюнтер детям. Глаза его ярко блестели, и, уходя вслед за Эсме по коридору, он помахал детям на прощание рукой.

Джером помахал ему в ответ и, как только Гюнтер исчез, наклонился к Бодлерам, чтобы тот его не услышал.

— Вы молодцы, что перестали спорить с Эсме, — сказал он. — У меня, правда, создалось впечатление, что вы и сейчас не полностью уверены в том, что ошиблись насчет Гюнтера. Но не волнуйтесь. Есть способ вас успокоить.

Бодлеры посмотрели друг на друга и вздохнули с облегчением.

— Спасибо вам, Джером, — поблагодарила его Вайолет. — Что же такое вы задумали?

Джером улыбнулся и опустился на колени, чтобы помочь Вайолет закатать слишком длинные штанины брюк.

— Удивлюсь, если вы догадаетесь.

— Может быть, заставить Гюнтера снять сапоги и тогда все увидели бы татуировку? — предположила Вайолет.

— Или же заставить его вытащить из глаза монокль? — спросил Клаус, закатывая рукава пиджака. — Тогда мы бы получше разглядели, что там у него с бровями.

— Резика, — сказала Солнышко слово, означавшее что-то вроде: «Или просто попросить его уйти из пентхауса и никогда сюда не возвращаться».

— Ну хорошо, — заключил Джером. — Я, правда, не очень понимаю, что значит «резика», но мы не собираемся делать ничего из предложенного вами. Гюнтер наш гость, и мы не хотим быть с ним невежливыми.

А Бодлеры, наоборот, хотели бы вести себя с ним как можно невежливей, но они не решились сказать об этом Джерому.

— Ну что же это все-таки за способ, который должен нас успокоить? — снова задала вопрос Вайолет.

— Вместо того чтобы спускаться вниз по этой бесконечной лестнице, мы съедем с нее по перилам! — сказал Джером. — Когда я это делаю, мне всегда становится легче, какие бы неприятности мне ни угрожали.

Нельзя сказать, что перспектива проделать путь вниз по перилам подняла дух Бодлеров и отвлекла их от мысли, что злобный негодяй затаился в доме, но прежде, чем они высказали это вслух, Джером уже направился к выходу из пентхауса.

— Живей, живей, Бодлеры! — позвал он их, и дети двинулись за ним через пять гостиных, кухню, девять спален и наконец выбрались на лестницу. Джером провел детей мимо двух лифтов на лестничную площадку и, широко улыбнувшись, уселся на перила. — Я первый! А вы посмотрите, как это делается. Будьте особенно осторожны на поворотах и, если разгон будет очень большой, затормозите ногами. Не бойтесь.

Джером сделал рывок и через минуту исчез из виду, а смех его эхом отдавался по всей лестничной клетке, пока он несся вниз к вестибюлю. Дети смотрели в лестничный пролет, и сердца их сжимались от страха. И не то чтобы они боялись съехать по перилам. На счету у Бодлеров было много перил, и, хотя они никогда не съезжали с лестницы высотой в сорок восемь или восемьдесят четыре этажа, им не страшно было попробовать, особенно теперь, когда дневной свет был в моде и они видели, куда они движутся. Их гораздо больше страшило, что у Гюнтера в голове уже созрел хитроумный подлый план, как наложить лапу на наследство Бодлеров. Они боялись, что с тройняшками Квегмайрами случилось что-то ужасное, судя по тому что у Гюнтера нашлось время отыскать Бодлеров здесь, в их новом доме. Они также сомневались, что от Скволоров можно ждать помощи, если придется спасать их от когтистых лап Гюнтера.

Смех Джерома затихал по мере того, как он скользил все ниже и ниже, пока трое детей молча стояли и смотрели в пролет лестницы, которая вилась и вилась вниз, до бесконечности, и казалось, что она уходит под гору, в глубину, а дела их в будущем пойдут еще хуже, чем раньше.

## Глава пятая

Кафе «Сальмонелла» находится в Рыбном районе, в той части города, где все вокруг — улицы, запахи, звуки — заставляет думать, что вы попали в некое рыбье царство. Ну а к тому же, если вы отважитесь, встав на колени, лизнуть тротуар, на языке у вас скорее всего останется даже вкус рыбы. Рыбный район насквозь пропах рыбой из-за того, что он расположен близ пристани, куда рыбаки привозят на продажу свой свежий утренний улов. А из-за того, что с моря вечно дует ветер, все тротуары мокрые, вода хлюпает и чмокает под ногами прохожих, и ее беспрестанное журчание напоминает звуки, издаваемые обитателями моря. Весь этот район похож на гигантскую рыбу из-за того, что дома там построены не из досок и кирпича, а из сверкающих серебристых рыбьих чешуек.

Когда сироты Бодлеры добрались наконец до Рыбного района, им то и дело приходилось глядеть на небо, чтобы вспомнить, что они на суше, а не на морском дне. Кафе «Сальмонелла» не просто обычный ресторан, это ресторан тематический, поскольку там вся сервировка и убранство подчинены одной-единственной идее и, как вы уже, наверное, догадались по названию, идея эта — лосось. Повсюду на стенах развешаны картины с изображением лосося, меню украшено рисунками лосося, и даже официанты и официантки облачены в костюмы лосося — обстоятельство, весьма затруднявшее их передвижение по залу с полными тарелками и подносами. На столиках стоят декоративные вазы, набитые вместо цветов лососями. Во все блюда, что готовятся в «Сальмонелле», в том или ином виде входит лосось. По правде говоря, ничего особенно худого в лососе нет. Это как карамельки, или земляничный йогурт, или даже жидкость для чистки ковров — а значит, переешь, перенасытишься, а потом уже ни на какую еду смотреть неохота. Именно так все и случилось с Бодлерами. В тот вечер их костюмированный официант сначала поставил на стол глубокие дымящиеся чаши с протертым лососевым супом-пюре со сливками, потом охлажденный салат с лососем, а на второе жареную лососину с гарниром из равиоли на лососевом жире. А когда официант внес пирог с лососем, украшенный шариками лососевого мороженого, дети уже не могли проглотить ни кусочка. Но даже если бы еда была разнообразная и приготовлена самым утонченным образом и принес бы ее официант в простой удобной униформе, Бодлеры все равно не могли бы насладиться обедом, потому что мысль о том, что Гюнтер проводит вечер с их опекуншей, лишила бы их аппетита даже быстрее, чем неумеренное количество розовой ароматной лососины. Джером не желал обсуждать эту тему с детьми. Он так и сказал им:

— Я не хочу об этом говорить! — Он отпил глоток из бокала, где вместо кубиков льда плавали куски замороженной лососины. — Мне кажется, вы должны немного стыдиться своей подозрительности. Вы знаете, что означает слово «ксенофоб»?

Вайолет и Солнышко покачали головой и поглядели на брата, который усиленно пытался вспомнить, встречал ли он это слово где-нибудь в книгах.

— Когда слово кончается на «фоб», — сказал он, вытирая рот салфеткой в виде лосося, — обычно это означает, что кто-то чего-то боится. Скажите, Джером, слово «ксено» случайно не означает «Олаф»?

— Нет. Оно означает «незнакомец» или «чужак». Ксенофоб — это тот, кто опасается людей только потому, что они приехали из другой страны, и это очень глупая причина для страха. Мне кажется, у вас троих достаточно здравого смысла, чтобы не быть ксенофобами. Кстати, Вайолет, Галилей был родом из европейской страны, и он изобрел телескоп. Как ты думаешь, ты бы его боялась?

— Нет. Для меня была бы большая честь познакомиться с ним, но…

— Ну а ты, Клаус, — перебил ее Джером, — ты наверняка слышал о писателе Дзюнъитиро Танидзаки, который родом из Азии? Ты бы его боялся?

— Конечно же нет, — сказал Клаус, — но…

— А теперь Солнышко, — продолжал Джером. — Острозубый горный лев водится в ряде стран Северной Америки. Ты бы испугалась, если бы встретилась с горным львом?

— Нетеш, — ответила Солнышко, что означало что-то вроде: «Конечно же испугалась. Ведь горные львы — дикие животные».

Но Джером продолжал говорить, будто и не слышал ее слов.

— Я не собираюсь бранить вас, — сказал он. — Я знаю, сколько вы пережили после смерти родителей, но мы с Эсме хотим сделать все, что в наших силах, чтобы у вас был уютный, защищенный дом. Я не думаю, что Граф Олаф посмел бы прийти в наш дорогой, престижный район. Но если бы даже он решился на это, консьерж тотчас бы его опознал и немедленно поднял на ноги соответствующие власти.

— Но консьерж мог не опознать его, — не сдавалась Вайолет. — Он наверняка был переодет.

— Олафа ничто не остановит. Он куда угодно пойдет, чтобы найти нас, — добавил Клаус. — Его не остановят никакие престижные районы.

Джером явно был огорчен.

— Прошу вас, дети, не спорьте со мной, — сказал он. — Я не выношу споров.

— Но иногда спорить полезно и даже необходимо, — заявила Вайолет.

— Я не вижу ни одного довода, который был бы полезным или необходимым, — возразил ей Джером. — Эсме заказала нам столик здесь, в кафе «Сальмонелла», я терпеть не могу лососину. Я, конечно, мог бы вступить с Эсме в спор, но какая в этом польза и какая необходимость?

— Да, но вы могли бы съесть обед, который вам по вкусу, — сказала Вайолет. Джером покачал головой.

— Станете старше, сами все поймете, — сказал он. — Кстати, кто-нибудь из вас помнит, который из лососей наш официант? Вам скоро пора ложиться спать, и я бы хотел расплатиться и отвезти вас домой.

Сироты Бодлеры с грустным чувством безысходности поглядели друг на друга. Безысходной казалась им в который раз возникшая ситуация, когда Олаф вновь выдавал себя за другого человека, а грустно им было, так как все попытки убедить их опекуна, что Гюнтер вовсе не Гюнтер, ни к чему не приводили. Они не сказали почти ни слова, когда Джером вывел их из «Сальмонеллы» и они сели в такси, которое и довезло их от Рыбного района до дома 667 на Мрачном Проспекте. По дороге они проехали мимо пляжа, где дети впервые услыхали ужасное известие о пожаре, и у них было чувство, что все случилось очень давно, хотя прошло совсем не так много времени. Дети глядели из окна машины на волны океана, набегавшие на уже совсем темный пляж, и им не хватало больше, чем когда-либо, их родителей. Будь родители живы, они бы прислушались к тому, что говорят дети, они бы поверили их словам о том, кто на самом деле был Гюнтер. Но еще горше для Бодлеров было думать о том, что, будь живы их родители, трое сирот вряд ли бы вообще знали, кто такой Граф Олаф, не говоря уж обо всех его предательских и жадных помыслах. Вайолет, Клаус и Солнышко сидели в такси и печально глядели в окошко, и им больше всего на свете хотелось вернуть времена, когда жизнь их была счастливой и беззаботной.

— Как, вы уже вернулись? — спросил консьерж, открывая дверцу такси рукой, по-прежнему спрятанной в рукаве пиджака. — Миссис Скволор сказала, что вас не ждать раньше, чем покинет пентхаус ее гость, но он еще не спускался.

Джером поглядел на часы и нахмурился:

— Детям пора спать. Если мы пройдем тихо, то никого не побеспокоим.

— Я получил строгий наказ, — сказал Консьерж. — Никто не должен появляться в пентхаусе, пока гость не покинет дом.

— Не хочу с вами спорить, — сказал Джером. — Но, может быть, именно сейчас он спускается вниз. Для того, чтобы спуститься по этой лестнице, нужно много времени, если только не съехать по перилам. Думаю, самое правильное для нас — Начать медленно подниматься.

— Мне это не приходило в голову, — Произнес консьерж, почесав рукавом подбородок. — Ну хорошо, думаю, вы можете двинуться наверх. Не исключено, что вы встретите его на лестнице.

Дети переглянулись. Они не совсем понимали, что заставляет их так нервничать: Мысль о том, что Гюнтер провел много часов в пентхаусе Скволоров, или же перспектива столкнуться с ним на лестнице.

— Может быть, нам все-таки следует подождать, пока спустится Гюнтер, — сказала Вайолет. — Не хотелось бы, чтобы у консьержа были неприятности.

— Нет-нет, — не согласился Джером. — Нам лучше двинуться прямо сейчас, а иначе мы так устанем, что не дойдем до верха. Солнышко, скажи, когда ты захочешь, чтобы я взял тебя на руки.

Они вошли в вестибюль и с удивлением увидели, что, пока они обедали, в нем произошла смена интерьера. Все стены теперь были выкрашены в голубой цвет, а на полу, посыпанном песком, по углам были разбросаны морские раковины.

— В моде морской стиль, — сказал консьерж. — Я получил телефонограмму. К завтрашнему дню вестибюль превратится в подводное царство.

— Жаль, что я не знал об этом раньше, — сказал Джером. — Мы принесли бы что-нибудь из Рыбного района.

— Да, это было бы кстати. Все сейчас бросились покупать морские украшения. Их уже нелегко достать.

— Я уверен, на Модном Аукционе будут выставлены на продажу океанические диковины, — сказал Джером, когда он и Бодлеры подошли к лестнице. — Вы могли бы заглянуть туда по дороге и купить что-нибудь для вестибюля.

— Наверное, я так и сделаю, — сказал консьерж, глядя на детей с какой-то странной усмешкой. — Желаю вам хорошо провести вечер, друзья, — добавил он на прощание.

Бодлеры тоже пожелали ему доброй ночи и стали взбираться вверх по лестнице. Навстречу им попадались люди, спускавшиеся вниз. И хотя на всех были полосатые костюмы, никто из них на Гюнтера не походил. Судя по разговорам, доносившимся из квартир, их обитатели готовились ко сну. На семнадцатом этаже ребенок спрашивал у матери, в которую из ванн уже налили шампунь с пузырьками. А на тридцать восьмом этаже кто-то чистил зубы. Поднявшись еще выше, Бодлеры снова потеряли счет этажам, но все же, очевидно, это была самая верхотура, так как Джером уже нес Солнышко на руках. Низким грудным голосом кто-то вслух читал детям книжку. Все эти звуки постепенно убаюкивали Бодлеров, и к тому моменту, когда они добрались до верхнего этажа, они так устали, что двигались, как сомнамбулы, а Солнышко крепко спала на руках у Джерома. Они настолько устали, что заснули, прислонившись к двум дверям лифтов, пока Джером отпирал дверь, и им стало казаться, что Гюнтер им только приснился. И потом, когда они спросили про него у Эсме, она сказала, что он давным-давно ушел.

— Как, Гюнтер ушел? — переспросила удивленная Вайолет. — Но консьерж сказал, что он все еще здесь.

— Ничего подобного. Он оставил каталог всех вещей, которые будут выставлены на аукционе. Каталог в библиотеке, если захотите взглянуть на него. Мы уточнили кое-какие детали, связанные с аукционом, и затем Гюнтер отправился домой.

— Быть этого не может, — сказал Джером.

— Конечно, может, — ответила Эсме. — Он вышел через входную дверь.

Бодлеры переглянулись в растерянности. Они не понимали, каким образом Гюнтер ухитрился покинуть пентхаус незамеченным.

— Он спустился на лифте? — спросил Клаус.

Глаза Эсме широко раскрылись. Она молча открыла рот и снова закрыла, как будто она испытывала элемент «изумление».

— Нет, — вымолвила она наконец. — Лифт не работает, вы же это знаете.

— Но консьерж сказал, что он все еще здесь, — упрямо повторила Вайолет. — Мы его не встретили, когда поднимались.

— Значит, консьерж ошибся, — ответила Эсме. — Давайте кончим этот разговор, нагоняющий сон. Джером, поскорее отправь их в постель.

Бодлеры переглянулись. Их удивило, что этот важный разговор может вызвать только скуку и нагнать сон. Несмотря на изнурительный подъем, их усталость как рукой сняло, когда речь зашла о местонахождении Гюнтера. Мысль о том, что он сумел исчезнуть так же таинственно, как появился, взволновала их, и сон мгновенно пропал. Однако трое сирот хорошо знали, что и на этот раз им не удастся убедить Скволоров, как не удалось убедить их, что Гюнтер был никакой не аукционер, а Граф Олаф. Поэтому они пожелали доброй ночи Эсме и пошли за Джеромом через три танцевальных зала, мимо столовой для завтраков, потом через две гостиные и наконец добрались до собственных спален.

— Спокойной ночи, дети, — сказал Джером и улыбнулся. — После такого подъема все вы трое, очевидно, свалитесь, как чурбаны. Конечно, речь здесь не идет о древесных отходах. Я хочу только сказать, что, как только вы доберетесь до постелей, вас уже будет не растолкать.

— Мы поняли, что вы имеете в виду, Джером, — ответил Клаус. — И надеюсь, что вы правы. Спокойной ночи.

Джером улыбнулся детям, и дети улыбнулись ему в ответ, а затем снова переглянулись, прежде чем разойтись по своим спальням и закрыть за собой дверь. Дети знали, что они не свалятся, как чурбаны, а будут всю ночь беспокойно ворочаться с боку на бок от одолевающих их мыслей. Сироты гадали о том, где мог прятаться Гюнтер и как ему удалось их найти, и о том, какую новую гнусность он затевает. Они думали о том, где могли быть сейчас тройняшки Квегмайры сейчас, когда Гюнтер затеял охоту на них, Бодлеров. Еще гадали они о том, что означают три буквы «Г.П.В.» и могли бы они помочь им бороться с Гюнтером, узнай они это. Бодлеры метались и ворочались, их не оставляли тревожные мысли, и они все меньше походили на неподвижные деревяшки, а все больше на живых детей, попавших в сети зловещего и таинственного заговора. Такой бессонной ночи в их юной жизни им еще не выпадало.

## Глава шестая

Утро — лучшее время для размышлений. Когда ты только проснулся, но еще не встал с постели, самый подходящий момент взглянуть на потолок и задуматься о жизни, о том, что тебя ждет впереди. Утром, когда я пишу эту главу, я пытаюсь разгадать, есть ли хоть что-то в моем будущем, что поможет мнё распилить наручники и через окно с двойными запорами выбраться наружу. Что касается бодлеровских сирот, в то утро, когда солнце светило сквозь восемьсот сорок девять окон скволоровского пентхауса, бедные дети тоже гадали, принесет ли им будущее беду, которая, они чувствовали, подбирается к ним все ближе. Вайолет следила, как солнечные лучи озарили крепкий верстак без единого инструмента, стараясь представить себе, какой новый подлый план в это время зреет в голове у Гюнтера. Клаус, лежа в постели, тоже следил, как утренние лучи чертят узоры на стене, отделяющей его комнату от библиотеки, и тоже ломал голову над загадкой, каким образом Гюнтер так внезапно исчез, словно растворился в воздухе. И к Солнышку в спальню заглянул утренний луч и осветил мягкие игрушки, которые ей так и не пришлось покусать. Она внимательно следила за лучиком и думала, успеют ли они собраться втроем и обсудить свои непростые дела до того, как Скволоры придут их будить. Но эту проблему решить было проще всего. Самая младшая из Бодлеров первой выползла из спальни, подняла брата и открыла дверь в комнату Вайолет. Вайолет уже успела встать и теперь сидела за своим верстаком, подвязав волосы лентой, чтобы они не лезли ей на глаза.

— Тагеб, — приветствовала ее Солнышко.

— Доброе утро, — ответила Вайолет. — Я решила, если подобрать волосы, мне легче будет думать. И поэтому устроилась за этим верстаком как будто я что-то изобретаю, но пока ничего не приходит в голову.

— Это просто ужасно, что снова объявился Олаф, — сказал Клаус. — И теперь еще мы должны называть его «Гюнтер». Только этого нам не хватало. Но у нас нет никакого ключа к его гнусным планам.

— По-моему, он хочет наложить лапу на наше наследство, — ответила Вайолет.

— Клофи? — спросила Солнышко, что означало: «Это ясно, но каким образом?».

— Может быть, его замысел как-то связан с Модным Аукционом, — предположил Клаус. — Иначе для чего он стал бы представляться аукционером?

Солнышко зевнула, и Вайолет наклонилась, взяла ее на руки и посадила к себе на колени.

— Ты думаешь, он попытается выставить нас на аукцион? — спросила она Солнышко, когда та в задумчивости потянулась вперед погрызть верстак. — Он может договориться с кем-нибудь из своих жутких сообщников, они станут поднимать ставки все выше и выше и в конце концов выиграют. А мы окажемся у него в когтях, как бедные Квегмайры.

— Но ведь Эсме сказала, что выставлять детей на аукцион противозаконно, — напомнил Клаус.

Солнышко перестала грызть верстак и поглядела на брата и сестру.

— Нолано? — спросила она. Это примерно означало: «Вы думаете, что Скволоры заодно с Гюнтером?».

— Не думаю, — сказала Вайолет. — Они были к нам так добры. Про Джерома, по крайней мере, я так не думаю. Кроме того, они не нуждаются в бодлеровском наследстве. У них и без того полно денег.

— Но вот здравого смысла совсем не полно, — сказал грустным голосом Клаус. — Гюнтер ловко обвел их вокруг пальца: всего-то ему понадобилось для этого пара черных сапог, полосатый костюм и монокль.

— Плюс ко всему этому он одурачил Скволоров, заставив их думать, что покинул дом, — добавила Вайолет. — Но консьерж был уверен, что Гюнтер не уходил.

— Гюнтер и меня одурачил, — сказал Клаус. — Как он мог уйти так, чтобы не заметил консьерж?

— Не знаю. — Голос у Вайолет был совсем несчастный. — Это какая-то картинка-загадка, но ее невозможно решить, так как недостает очень многих частей.

— Я слышал, кто-то сказал «загадка»? — раздался голос Джерома. — Если вы ищете головоломки, то я точно видел несколько коробок в шкафчике в одной из комнат, а может быть, в какой-то из гостиных, не могу вспомнить.

Обернувшись, Бодлеры увидели своего опекуна. Улыбаясь, он стоял в дверях спальни Вайолет, а в руках держал серебряный поднос.

— Доброе утро, Джером! — сказал Клаус. — Спасибо вам, но мы не ищем головоломки. Вайолет просто употребила это образное выражение. Мы бьемся над решением совсем другой задачи.

— Но вы никогда ничего не решите на пустой желудок, — ответил Джером. — Здесь у меня для вас завтрак: три яйца всмятку и вкусные тосты из пшеничных отрубей.

— Спасибо, Джером, так мило с вашей стороны позаботиться о нашем завтраке, — сказала Вайолет,

— Ну что вы, что вы, нё стоит благодарности, — ответил Джером. — У Эсме сегодня важное свидание с королем Аризоны, и поэтому целый день в нашем распоряжении. Думаю, мы погуляем по городу и пешком дойдем до Швейного района. Я хочу отдать ваши полосатые костюмы хорошему портному. Какой смысл в костюме, если он плохо сидит?

— Книллиу! — радостно взвизгнула Солнышко, что означало: «Это очень любезно с вашей стороны».

— Я не знаю, что значит «книллиу», — сказала вошедшая в спальню Эсме. — Меня это мало волнует. Но сейчас вы будете потрясены. Сногсшибательная новость! Мне только что сообщили по телефону. Водный мартини больше не в моде. В моде сегодня содовая с петрушкой.

— Содовая с петрушкой? — переспросил, нахмурившись, Джером. — Звучит чудовищно. Я все же сохраню приверженность к водному мартини.

— Ты меня не слушаешь, Джером, — недовольно сказала Эсме. — Сейчас в моде содовая с петрушкой. Тебе придется прямо сейчас пойти и купить несколько ящиков с содовой.

— Но как раз сегодня я собирался отвезти костюмы детей к портному, — ответил Джером.

— Значит, тебе придется изменить свои планы. — Эсме явно была раздражена. — У детей одежда уже есть, а вот у нас содовой с петрушкой нет.

— Ну хорошо, я не хочу с тобой спорить, — сказал Джером.

— Тогда не спорь. И не бери с собой детей. Пивной район не место для молодых людей. А теперь идем, Джером. Я не хочу опаздывать на свидание с его Аризонским Высочеством.

— А не хочешь ли ты немного побыть с детьми, пока не начнется твой рабочий день? — спросил Джером.

— Не жажду. — Эсме взглянула на часы. — Я пожелаю им доброго утра. Доброе утро, дети. А теперь нам пора, Джером.

Джером открыл рот, будто намеревался что-то возразить, но Эсме уже выходила из спальни, и он, пожав плечами, сказал только:

— Желаю вам хорошо провести день. Еда в кухне. Сделайте себе ланч. Мне жаль, что нашим планам не удалось осуществиться.

— Поторопись! — снова раздался нетерпеливый голос Эсме уже из коридора, и Джером бегом бросился из комнаты. Дети слышали, как постепенно затихают шаги их опекунов, пока те шли к входной двери.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Клаус, когда шаги совсем стихли. — Что мы сегодня будем делать?

— Винфри! — объявила Солнышко.

— Солнышко права, — сказала Вайолет. — За сегодняшний день мы должны узнать, что же все-таки замышляет Гюнтер.

— А как мы это узнаем, если нам даже неизвестно, где он находится? — спросил Клаус.

— Именно это и надо выяснить. Один раз он уже бессовестно воспользовался преимуществом, которое дает элемент «изумление». А теперь мы должны помешать ему воспользоваться преимуществом надежного укрытия.

— В пентхаусе полно места, где можно надежно укрыться, — заметил Клаус. — Одних комнат тут без счета.

— Кундикс, — объявила Солнышко, что примерно означало: «Но ведь его нет в пентхаусе. Эсме видела, как он уходил!».

— Он мог незаметно прокрасться обратно в дом и сейчас притаился где-то поблизости, — сказала Вайолет.

Бодлеры, невольно поежившись, поглядели друг на друга, а потом перевели взгляд на дверь — их не удивило бы, если бы в дверном проеме стоял Гюнтер и смотрел на них своими неестественно блестящими глазами.

— Если бы он где-то здесь затаился, он заграбастал бы нас в ту же минуту, как только ушли Скволоры, — сказал Клаус, на что Вайолет ответила:

— Вполне возможно, если это входит в его планы.

Дети снова с опаской поглядели на пустой проем двери.

— Мне жутко, — сказал Клаус.

— Экриф! — добавила Солнышко.

— И мне жутко, — призналась Вайолет. — Но если он здесь, в пентхаусе, тем более нужно найти его. Давайте обыщем всю квартиру, и тогда станет ясно.

— Я не хочу его искать, — сказал Клаус. — Лучше спустимся вниз и позвоним мистеру По.

— Мистер По сейчас на вертолете ищет тройняшек Квегмайров, — напомнила брату Вайолет. — К тому времени, когда он вернется, будет слишком поздно. Мы за сегодняшний день обязаны дознаться, что замышляет Гюнтер, даже не столько ради нас самих, сколько ради Айседоры и Дункана.

При упоминании Квегмайров вся троица Бодлеров почувствовала, как растет их решимость. Эта фраза в данном случае означает: «они осознали, что должны обыскать весь пентхаус и найти Гюнтера, как бы жутко им ни было».

Они помнили, сколько сделали для них Квегмайры, стараясь спасти их от когтей Олафа, еще когда они все учились в Пруфрокской подготовительной школе. Подвергая себя смертельной опасности, Дункан и Айседора, переодетые, подменили их ночью, для того чтобы ввести в заблуждение Олафа. Кроме того, Квегмайры проделали большую исследовательскую работу и раскрыли секрет «Г.П.В.». Они не успели сообщить его Бодлерам, так как были схвачены Олафом. Вайолет, Клаус и Солнышко думали о том, какими бесстрашными и верными были двое тройняшек Квегмайров, и им хотелось быть такими же храбрыми и преданными теперь, когда появилась возможность спасти друзей.

— Ты права, — сказал Клаус сестре, а Солнышко кивнула в знак одобрения. — Мы должны обыскать весь пентхаус. Но это такое непростое место. Я заблудился ночью, когда искал ванную. Как бы нам обшарить весь дом и не заблудиться?

— Ганс! — воскликнула Солнышко.

Двое старших Бодлеров в растерянности поглядели друг на друга. Солнышко очень редко произносила слова, которые не могли бы понять ее сестра и брат. И это, очевидно, был именно такой случай.

— Ты считаешь, что надо нарисовать карту? — спросила ее Вайолет.

Солнышко отрицательно помотала головой.

— Гретель! — выкрикнула она.

— Солнышко, второй раз мы с тобой не понимаем друг друга, — сказал Клаус. — Какие еще Ганс и Гретель? Что это значит? — Ганс и Гретель — это просто Ганс и Гретель, — неожиданно заявила Вайолет. — Ты разве не помнишь этих двух недоумков из волшебной сказки?

— Ну конечно же помню. Брат и сестра, которые требуют, чтобы им разрешили в одиночку бродить по лесам.

— Оставляя за собой след из хлебных крошек, — продолжила Вайолет. Она взяла кусочек поджаренного хлеба с подноса, который оставил Джером. — Поэтому они не заблудились. Мы раскрошим этот тост и во всех комнатах оставим немного крошек, чтобы знать, что мы там уже побывали. — Молодец Солнышко! — похвалила она сестру. — Отлично придумано!

— Блайзид, — скромно ответила Солнышко, что означало: «Все это ерунда». К сожалению, я должен признаться, что Солнышко оказалась права и вся их идея ерундой и оказалась: сколько бы ни переходили дети из комнаты в комнату, из бесконечных спален в бесконечные столовые, через залы для приемов сидячих и приемов стоячих в танцевальные залы, затем в ванные комнаты, в кухни и еще в какие-то комнаты, непонятно кому и для чего нужные, оставляй повсюду следы хлебных крошек, Гюнтера, однако, нигде не было. Они заглянули в платяные шкафы во всех спальнях, в стенные шкафы на кухнях и даже отдернули занавески в душевых, чтобы убедиться, что за ними не прячется Гюнтер. В платяных шкафах они видели только ряды вешалок с висящей на них одеждой, в кухонных шкафах — запасы банок с продуктами, а в душевой — бутылочки с шампунем для душа. Но когда кончилось утро и след из крошек привел их обратно в спальню Вайолет, им волей-неволей пришлось признать, что их поиски потерпели неудачу.

— Где же все-таки прячется этот негодяй Гюнтер?! — в сердцах воскликнул Клаус. — Мы как будто все обыскали.

— Может, он ходит где-то вокруг, — сказала Вайолет. — Он даже мог притаиться в какой-нибудь комнате, а потом быстро выскочить из нее и спрятаться там, где мы уже все проверили.

— Не думаю. Мы не могли не услышать его, когда он цокает своими дурацкими сапогами. Не уверен, что он остался здесь, в пентхаусе, со вчерашнего дня. Эсме настаивала на том, что он покинул квартиру, а консьерж утверждает, что Гюнтер ее не покидал. Одно с другим не сходится.

— Я как раз об этом сейчас думаю, — ответила Вайолет. — По-моему, все прекрасно сходится. Эсме настаивает на том, что Гюнтер покинул пентхаус, а консьерж утверждает, что он не покидал здания. Это говорит о том, что Гюнтер в данный момент может находиться в одной из квартир дома 667 по Мрачному Проспекту.

— Похоже на правду, — сказал Клаус. — Не исключено, что он снял одну из квартир на другом этаже, как бы штаб-квартиру для своих новых происков.

— Вполне возможно, что одна из квартир принадлежит его театральной труппе. — Загибая пальцы на руках, Вайолет стала считать участников страшной банды. — Во-первых, Крюкастый, а еще этот лысый с очень длинным носом, а еще тот непонятный тип, то ли мужчина, то ли женщина.

— А может, в этом доме снимают квартиру на двоих две жуткие тетки с напудренными лицами, те, что помогли похитить Квегмайров, — высказал предположение Клаус.

— Ко! — крикнула Солнышко, что означало что-то вроде: «А может быть, Гюнтер каким-то образом ухитрился обмануть одного из постоянных жильцов дома 667 и уговорил пустить его в квартиру, а потом там всех связал и сейчас прячется в кухне».

— Если мы обнаружим Гюнтера в этом здании, тогда Скволоры по крайней мере поймут, что он лжец, — сказала Вайолет. — И даже если они не верят, что он на самом деле Граф Олаф, а никакой не Гюнтер, у них возникнет подозрение, как только они узнают, что его поймали, когда он прятался в чужой квартире.

— А как его найти? — спросил Клаус. — Не можем же мы стучаться в каждую дверь и просить, чтобы нам разрешили осмотреть квартиру.

— Нам не нужно видеть каждую квартиру. Нам достаточно подслушивать под дверью, — сказала Вайолет.

Клаус и Солнышко с недоумением посмотрели на сестру, а потом вдруг заулыбались.

— Ты права, — сказал Клаус. — Если, спускаясь по лестнице, мы будем слушать под каждой дверью, то сможем понять, есть ли в квартире Гюнтер или нет.

— Лориго! — звонко крикнула Солнышко, что означало: «Что же мы медлим? Пошли скорее».

— Не надо спешить, — сказал Клаус. — Это долгое путешествие по всем этим лестницам, а мы уже и так сегодня находились и… наползались, — добавил он, взглянув на Солнышко. — А сейчас надо переобуться — надеть самые крепкие башмаки — и не забыть несколько пар лишних носков, чтобы не стереть ноги до волдырей.

— Надо обязательно взять с собой воды, — сказала Вайолет. — Если вдруг захочется пить.

— Снак! — крикнула Солнышко, и Бодлеры принялись собираться: они скинули пижамы и натянули на себя куртки и брюки, удобные для передвижения по лестницам. Затем они надели самые крепкие ботинки и рассовали по карманам запасные носки. Вайолет и Клаус проверили, правильно ли Солнышко зашнуровала сапожки, и только после этого покинули свои спальни. Двигаясь по следу, оставленному хлебными крошками, они прошли по коридору, перешли гостиную, миновали две спальни, и еще один коридор привел их в самую ближнюю кухню. Они все время держались вместе, чтобы не растерять друг друга в огромном пентхаусе. В кухне они нашли виноград, коробку крекеров и банку яблочного джема, а также бутылку воды, которую Скволоры использовали для приготовления водного мартини. Бодлеры прихватили ее с собой на случай, если захочется пить во время долгого путешествия по лестнице. В конце концов они выбрались из пентхауса, прошли мимо дверей раздвижного лифта и остановились на самом верху извилистой лестницы с ощущением, что им предстоит восхождение на гору, а не спуск вниз.

— Нам придется идти на цыпочках, — сказала Вайолет. — Так, чтобы мы могли слышать Гюнтера, а он нас нет.

— И разговаривать шепотом, — прошептал Клаус. — Так, чтобы мы могли подслушивать, а люди за дверью не могли.

— Филавет, — сказала Солнышко, что означало: «Пора начинать».

Бодлеры на цыпочках спустились до первого поворота лестницы и стали подслушивать под дверью квартиры, находящейся прямо под пентхаусом. В первый момент они ничего не слышали, но потом очень ясно прорезался голос женщины, говорящей по телефону.

— Это не Гюнтер, — прошептала Вайолет. — Гюнтер не женщина.

Клаус и Солнышко кивнули в ответ, и все трое спустились еще на один этаж. Но как только они дошли до следующего поворота, дверь квартиры распахнулась и из нее вышел человек очень маленького роста, в полосатом костюме.

— До скорого, Эври, — раздался голос откуда-то из глубины квартиры. Кивнув детям, Эври захлопнул дверь и начал спускаться вниз.

— Это тоже не Гюнтер, — шепотом сказал Клаус. — Гюнтер не такой маленький, и его никто не называет Эври.

Вайолет и Солнышко молча кивнули. Дети спустились еще на два этажа и снова стали слушать под дверьми. На этот раз мужской голос произнес: «Мама, я собираюсь принять душ».

— Майник, — прошептала, покачав головой, Солнышко, что означает: «Гюнтер никогда не стал бы принимать душ. Он грязный и вонючий».

Вайолет и Клаус кивнули и снова на цыпочках спустились до следующего поворота, а потом еще до следующего, потом еще и еще и так до бесконечности. Они все ниже и ниже спускались по ступенькам и постепенно начали уставать, как всегда, когда шли вниз или же наверх в квартиру Скволоров. Но на этот раз они испытывали дополнительные трудности: кончики пальцев ныли от постоянного хождения на цыпочках, а голоса осипли из-за вечного перешептывания. Уши болели от напряженного подслушивания под дверьми, и даже подбородки устало поникли от необходимости все время кивать в подтверждение, что все, что они слышали, не имело никакого отношения к Гюнтеру.

Утро тянулось медленно и Бодлеры все продолжали ходить на цыпочках, стоять и слушать у дверей, перешептываться и кивать. К тому времени когда они добрались до вестибюля внизу, им хотелось просто лечь плашмя и вообще не двигаться.

— Изнурительное путешествие, — сказала Вайолет. Она уселась на нижнюю ступеньку и передала по кругу бутылку с водой. — Изнурительное и бесплодное.

— Джем? — спросила Солнышко.

— Нет, нет, Солнышко, я не имела в виду какие-либо плоды, включая те, из которых сделан яблочный джем. Я просто хотела сказать, что наши поиски никуда не привели. А вы не думаете, что мы пропустили какую-нибудь из дверей?

Клаус протянул сестрам крекеры.

— Нет, я так не думаю, — ответил он. — Я даже уверен, что не пропустили. На этот раз я пересчитал число этажей. Мы можем еще раз проверить, когда будем подниматься. Их вовсе не сорок восемь и не восемьдесят четыре. Шестьдесят шесть этажей и шестьдесят шесть дверей. И нигде ни намека на Гюнтера.

— Я ничего не понимаю, — сказала, едва не плача, Вайолет. — Если его нет в пентхаусе и нет ни в одной из квартир, значит, он покинул здание. Тогда где же он?

— Может быть, он все-таки в пентхаусе? — предположил Клаус. — И мы его просто не заметили.

— Бижи, — выпалила Солнышко, что означало: «Может, он в какой-то из квартир, а мы его просто не услышали?».

— А может быть, он все-таки покинул здание. — Вайолет намазала джемом крекер и протянула Солнышку. — Давайте спросим консьержа. Вот и он.

Консьерж, как они и ожидали, был на положенном месте возле дверей. Он сразу же заметил сидящих на ступеньках трех изнеможенных детей.

— Хеллоу! — приветствовал он Бодлеров, глядя на них с улыбкой из-под широкополой шляпы. Из длинных рукавов его пальто торчали вырезанная из дерева фигурка морской звезды и бутылочка с клеем. — Я только собирался приклеить это океанское украшение, как вдруг мне послышалось, что кто-то спускается по лестнице, — сказал он.

— А мы решили позавтракать прямо здесь, в вестибюле, — ответила Вайолет, которая ни за что не хотела, чтобы консьерж догадался, что они подслушивали под дверьми. — Съедим свой ланч — и айда наверх.

— Прошу прощения, но вам не разрешено подниматься в пентхаус. — Консьерж пожал плечами под своим непомерным пальто. — Вам придется ждать здесь в вестибюле. Я получил очень четкие инструкции: вам не велено возвращаться в пентхаус Скволоров, пока его не покинет гость. Я разрешил вам подняться наверх вчера вечером, потому что мистер Скволор сказал, что их гость, очевидно, спускается вниз, но он ошибся: Гюнтер так и не появился в вестибюле.

— Вы хотите сказать, что Гюнтер все еще не покинул здание? — спросила Вайолет.

— Конечно нет. Я здесь весь день и всю ночь, и я не видел, чтобы он уходил. Даю вам слово, Гюнтер не выходил из этой двери.

— Когда же вы спите? — спросил Клаус.

— Я пью много кофе, — ответил консьерж.

— Это не ответ на вопрос, — сказала Вайолет.

— Безусловно ответ. В кофе содержится кофеин, а кофеин — химический стимулятор. Стимуляторы не дают людям заснуть.

— Но я имела в виду не кофе. Речь шла о Гюнтере. Эсме, то есть миссис Скволор, утверждает, что он вчера вечером покинул пентхаус, пока мы были в ресторане. Но вы с такой же уверенностью утверждаете, что он не покидал здание. По-моему, эта задача не имеет решения.

— Любая задача имеет решение, — возразил консьерж, — так, во всяком случае, говорит мой ближайший партнер. Иногда уходит немало времени на то, чтобы найти это решение, даже если оно у вас прямо перед носом.

Консьерж улыбнулся Бодлерам, которые внимательно следили, как он подошел к дверям лифта, открыл бутылочку с клеем и нанес на одну из дверей густое круглое пятно. Приложив к нему деревянную звезду, он прижал ее пальцем, чтобы она как следует приклеилась. Но не такое уж это завлекательное зрелище — смотреть, как на дверь лепят украшения. Поэтому Вайолет и Солнышко очень скоро вернулись к своему завтраку и проблемам, связанным с исчезновением Гюнтера. Один только Клаус продолжал упорно глядеть туда, где трудился над украшением вестибюля консьерж. Он не отвел глаза от лифта, даже когда клей высох и консьерж вернулся на свой пост у верхней двери. Клаус во все глаза смотрел на океанскую диковинку, которая теперь была плотно прикреплена к двери. После утомительных утренних поисков в огромном пентхаусе и вконец изнурившего их ползания на цыпочках и подслушивания под дверьми на лестнице, Клаус вдруг понял, что консьерж прав. Ни один мускул не дрогнул в его лице, когда он догадался, что решение находится у него прямо перед носом.

## Глава седьмая

Когда давно знаешь человека, постепенно сживаешься с его особыми и только ему свойственными привычками и реакциями. Так, например, Солнышко Бодлер уже несколько лет знала свою сестру Вайолет и привыкла к ее манере — подвязывать лентой волосы, чтобы они не лезли ей в глаза, когда она что-то изобретает. В течение стольких же лет Вайолет знала Солнышко и тоже привыкла к ее манере произносить слово «Фрейджип», когда она хотела задать вопрос «как вы можете в такое время думать о лифтах?». Обе сестрички Бодлер были хорошо знакомы со своим братом Клаусом и знали его манеру не обращать внимания на то, что делается вокруг, когда он напряженно о чем-то думает, что и происходило в момент нашего повествования, когда время было уже далеко за полдень.

Швейцар продолжал настаивать на том, что дети не могут вернуться в пентхаус, и поэтому вся троица уселась на нижнюю ступеньку дома 667 на Мрачном Проспекте, дав отдых усталым ногам, и принялась есть то, что они принесли с собой. Бодлерам не приходилось столько бегать с той поры, как Олаф — тогда он был в своем предыдущем обличье — заставлял их сотни и сотни раз бегать по кругу, что входило в его хитроумный план украсть их наследство. Как хорошо, когда сидишь, закусываешь и спокойно ведешь беседу. Вайолет и Солнышку давно не терпелось поговорить о таинственном исчезновении Гюнтера и о том, что можно сделать, чтобы его отыскать. Но Клаус почти не принимал участия в их разговоре. Когда сестры спросили его напрямик, что он думает о планах Гюнтера, он промямлил что-то маловыразительное, так что Вайолет с Солнышком решили оставить его в покое вместе с его идиосинкразией, а сами сидели и тихонько разговаривали до того момента, когда консьерж ввел в вестибюль Джерома и Эсме.

— Хеллоу, Джером, хеллоу, Эсме, — приветствовала их Вайолет.

— Третчев! — крикнула Солнышко, что означало: «Добро пожаловать домой!».

И даже Клаус пробормотал что-то не совсем внятное.

— Какой приятный сюрприз встретить вас здесь, — сказал Джером. — Гораздо легче будет одолеть эти лестницы в компании очаровательных молодых людей.

— К тому же вы поможете отнести наверх ящики с содовой. Они у двери снаружи, — сказала Эсме. — Теперь хотя бы я буду спокойна, что не обломаю ногти.

— Мы будем только рады помочь вам нести наверх ящики, — сказала Вайолет. — Но консьерж говорит, что нам не велено возвращаться в пентхаус.

— Не велено? — Джером нахмурился. — Что все это означает?

— Миссис Скволор, вы дали мне особое указание не пускать детей в пентхаус, — сказал консьерж. — По крайней мере до того, как Гюнтер покинет здание.

— Что за чушь! — возмутилась Эсме. — Гюнтер покинул пентхаус вчера вечером. Какой из вас консьерж после этого?

— Я актер по профессии, — ответил консьерж, — но вполне способен исполнять данные мне инструкции.

Эсме посмотрела на него в упор взглядом, которым она, очевидно, смотрела на своих клиентов, давая им финансовые советы.

— Инструкция изменилась, — сказала она. — Согласно новой инструкции вы обязаны беспрепятственно пропустить меня и близнецов в мою семидесятиспальную квартиру. Ну как, дошло, комедиант?

— Дошло, — сразу сникнув, покорно ответил консьерж.

— Отлично! — Эсме повернулась к детям. — Поторопитесь, дети, — сказала она, — Вайолет и… как тебя там, возьмите по ящику, а Джером понесет остальное. От бэби, как я понимаю, толку мало, но это можно было предвидеть. А теперь давайте двигаться.

Через несколько минут трое детей и двое взрослых уже взбирались наверх по шестидесятишестиэтажной лестнице. Бодлеры надеялись, что Эсме поможет им тащить тяжелые ящики, но шестой по важности финансовый советник едва сдерживала нетерпение — так ей хотелось поскорее рассказать о своей встрече с королем Аризоны. Поэтому не удивительно, что ей в голову не приходило помочь тащить наверх тяжеленные ящики каким-то несчастным сиротам. Всю дорогу она не умолкала ни на мгновение, и ее восторженный голос иногда доходил до визга: «Представляете, он поведал мне о множестве вещей, которые сейчас в моде. Во-первых, грейпфруты, во-вторых, ярко-синие хлебницы, кроме того, доски для объявлений с фотографиями ласок. И еще масса и масса всего. Я вам, пока мы поднимаемся, назову все, что было в его списке». Оставшуюся часть пути Эсме перечисляла все, о чем сообщил ей Его Аризонское Величество. Обе сестрички превратились в слух. Пропуская, конечно, мимо ушей занудную болтовню Эсме, они уже второй раз за день напряженно слушали каждый звук и шорох за закрытыми дверями, пытаясь угадать, не прячется ли за одной из них Гюнтер. Однако ни Вайолет, ни Солнышко не услышали ничего подозрительного. Им хотелось спросить у Клауса — шепотом, конечно, чтобы не услышали Скволоры, — не напал ли он на след Гюнтера. Но по его виду они поняли, что у него не прошла еще идиосинкразия и он по-прежнему о чем-то все время думает, а потому шорохи в квартирах для него все равно что скрип автомобильных шин, звук падающего водопада в кино или же шуршание лыж при беге по пересеченной местности, как и болтовня Эсме о том, что модно и что не модно.

— Да, и еще обои пурпурного цвета, — вспомнила Эсме, когда Бодлеры и Скволоры закончили обед из модных продуктов, запивая его содовой с петрушкой, которая по вкусу оказалась еще противней, чем по названию.

Но Эсме все не могла успокоиться:

— В моде, кроме того, треугольные рамы для картин, очень оригинальные салфетки с резными краями и баки для мусора, расписанные по трафарету буквами алфавита и…

— Простите меня, — вдруг сказал Клаус, отчего его сестры едва не подпрыгнули от удивления. Клаус впервые с тех пор, как они спустились в вестибюль, произнес нечто членораздельное. — Я не хотел прервать вас, но мои сестры и я очень устали. Простите нас, но мы, если можно, пораньше бы сегодня легли спать.

— Непременно, — ответил Джером. — Вы должны как следует отдохнуть перед завтрашним аукционом. Я отвезу вас в Веблен-Холл ровно в десять тридцать, так что…

— Ты не успеешь, Джером, — сказала Эсме. — В моде сейчас желтые канцелярские скрепки, и тебе придется, как только встанет солнце, поехать в Канцелярский район и закупить там некоторое количество. А детей отвезу я сама.

Джером пожал плечами и незаметно улыбнулся детям.

— Не хочу с тобой спорить, Эсме, — сказал он. — Может, ты уложишь детей и подоткнешь им одеяла?

— Ну уж избавь, — нахмурившись, ответила Эсме и отпила глоток содовой. — Натягивать одеяла на трех извивающихся детей — слишком утомительно. Увидимся завтра, дети.

— Надеюсь, — зевнув, сказала Вайолет. Она знала, что Клаус попросил разрешение уйти пораньше для того, чтобы рассказать ей и Солнышку, о чем он так усиленно думал. Но после прошлой бессонной ночи, обшаривания пентхауса и спуска по всем лестницам на цыпочках она чувствовала себя смертельно усталой. — Доброй ночи, Эсме. Доброй ночи, Джером, — сказала Вайолет.

— Доброго сна, дети, — ответил Джером. — И пожалуйста, если проснетесь посреди ночи и захотите перекусить, не оставляйте крошек. Они почему-то рассыпаны по всему пентхаусу. Дети быстро обменялись взглядами и про себя улыбнулись своей маленькой тайне.

— Простите нас, — сказала Вайолет. — Завтра, если нужно, мы все пропылесосим.

— Пылесосы! — радостно воскликнула Эсме. — Я знала, было еще что-то из модных вещей, которые он упомянул… Вспомнила, картины, изображающие лошадей, ватные тампоны, и всё с шоколадной обсыпкой, и еще…

Бодлеры почувствовали, что больше не в силах слушать модный перечень, и, собрав тарелки, отнесли их в ближайшую кухню, откуда по коридору, украшенному рогами разных зверей, дошли до гостиной, затем миновали пять ванных, свернули налево к еще одной кухне и наконец добрались до спальни Вайолет.

У Вайолет вырвался вздох облегчения, когда трое уютно устроились в одном из уголков комнаты, чтобы спокойно поговорить о своих делах.

— Клаус, я догадалась, что ты все время о чем-то сосредоточенно думаешь, по твоей особой манере не обращать в это время ни малейшего внимания на окружающих, — сказала брату Вайолет.

— Стибло! — крикнула Солнышко, что означало: «Обогащением словаря мы займемся потом, а сейчас расскажи нам, что у тебя на уме».

— Прости, Солнышко. Мне кажется, я додумался, где может прятаться Гюнтер, но я не до конца уверен. Вайолет, сначала я хочу кое о чем спросить тебя. Что тебе известно о лифтах?

— О лифтах? В сущности, очень мало. Когда-то мой друг Бен подарил мне на день рождения несколько чертежей лифтов. Я тогда очень тщательно их изучила. Они, конечно, сгорели во время пожара, но я помню, что лифт — это платформа, ограниченная со всех сторон, и движется она по вертикальной оси с помощью бесконечных тросов и веревок. Управление кнопочное. Лифт приводится в действие нажатием кнопки. Кнопочная панель регулирует электромагнитную тормозную систему, так что движение лифта может быть остановлено на любой лестничной площадке. Иными словами, это коробка, которая движется вверх или вниз в зависимости от того, где вам нужно выйти.

— Фрейджип? — спросила Солнышко, что, как вы уже знаете, был характерный для нее вопрос: «Как вы можете в такое время думать о лифтах?».

— Консьерж навел меня на эту мысль, — ответил Клаус. — Вы помните, как он сказал, что решение иногда находится прямо у нас перед носом? Он произнес это, приклеивая деревянную морскую звезду к дверям лифта.

— Я это тоже отметила, — сказала Вайолет. — Украшение было весьма уродливое.

— По-моему, тоже, — согласился Клаус. — Но я не это хотел сказать. Я имел в виду двери лифта. Снаружи возле двери в наш пентхаус две пары дверей лифта, а на остальных этажах только по одной.

— Это верно. Сейчас, когда я думаю об этом, мне это кажется странным. Это означает, что и на верхнем этаже должен останавливаться только один лифт.

— Йелливерк, — заявила Солнышко, что в переводе значит: «А второй лифт совершенно бесполезный».

— Не думаю, что он совсем бесполезен, — сказал Клаус. — Я вообще не думаю, что там есть лифт.

— Как, вообще нет лифта? — удивилась Вайолет. — Тогда, надо думать, там пустая шахта.

— Мидью? — спросила Солнышко.

— Шахта лифта — это колодец, по которому лифт движется вверх и вниз, — объяснила сестре Вайолет. — Нечто вроде туннеля, с той разницей, что он идет наверх, а не из стороны в сторону.

— А туннель может привести в убежище, где скрывается Гюнтер, — добавил Клаус.

— Ага! — воскликнула Солнышко.

— Ага, вот именно, — улыбнулся Клаус. — Подумать только, если он воспользовался шахтой вместо лестницы, никто не узнает, где он находится.

— Но почему он прячется? Что он замышляет? — сказала Вайолет.

— Это как раз то, чего мы не знаем. Но даю слово, ответ кроется за этими раздвижными дверями. Давайте поглядим, что там за второй парой дверей. Если мы увидим веревки и тросы, о которых ты только что нам рассказывала, мы поймем, что этот лифт настоящий. Если же нет, то…

— Убедимся, что мы на верном пути, — закончила за Клауса фразу Вайолет. — Не будем терять время. Идем посмотрим сейчас.

— Если мы решим идти прямо сейчас, делать это надо очень быстро. Сомневаюсь, что Скволоры разрешат троим детям болтаться возле шахты лифта. И совать нос куда не следует.

— Но все же стоит рискнуть, коли это поможет разгадать план Гюнтера, — сказала Вайолет.

Тут я должен с сожалением признаться, что все это, как потом выяснилось, не стоило риска. Бодлеры, конечно, знать этого не могли. И потому, согласно кивнув, двинулись на цыпочках к выходу из пентхауса. По пути они осторожно оглядывали все комнаты, прежде чем пройти через них, на случай, нет ли там Скволоров. Но Джером и Эсме, очевидно, проводили вечер в другом конце квартиры, так как ни от шестого по важности советника, ни от ее мужа не было ни слуху ни духу, и дети благополучно добрались до выхода. Они очень надеялись, что дверь не скрипнет, когда они распахнут ее. И надо сказать, им повезло — скорее всего в моде были бесшумные шарниры, и потому Бодлеры совершенно беззвучно выскользнули из квартиры и опять же на цыпочках подошли к двум парам раздвижных дверей лифта.

— А как мы узнаем, какой лифт настоящий? — шепотом спросила Вайолет. — Обе пары дверей абсолютно одинаковые.

— Да, об этом я не подумал, — растерялся Клаус. — И если один из них и вправду тайный проход, должен же быть какой-нибудь опознавательный знак.

Солнышко вдруг дернула сестру и брата за штанины брюк, что было для нее привычным способом без слов привлечь к себе внимание. Когда Вайолет и Клаус поглядели на нее, пытаясь понять, что она хочет сказать, она, по-прежнему молча, показала крошечным пальчиком на кнопки возле двух пар раздвижных дверей. Рядом с одним лифтом была одна кнопка со стрелкой «Вниз», а рядом с другим — они обратили на это внимание только сейчас — две со стрелками, указывающими «Вниз» и «Вверх».

— А для чего нужна стрелка «Вверх», когда мы и так на самом верхнем этаже? — шепотом спросила Вайолет и, не дожидаясь ответа, протянула руку и нажала на кнопку.

С тихим свистящим звуком створки раздвинулись, и дети осторожно заглянули в дверной проем. От того, что они увидели, у них перехватило дыхание, и они в ужасе отпрянули от лифта.

— Лакри, — произнесла Солнышко слово, означавшее что-то вроде: «Веревок там нет».

— Нет не только веревок. Там нет ни бесконечной цепи привода, ни кнопочной панели, нет электромагнитной тормозной системы. Я не вижу там даже платформы.

— Я это знал, знал… — повторял прерывающимся от волнения голосом Клаус. — Я знал, что лифт этот липовый.

«Липовый» в данной ситуации означает, что один какой-то предмет выдается за другой, как, например, тайный проход, на который сейчас глядели дети, выдавался за лифт. Слово это с равным успехом может означать: «самое ужасающее место из всех, когда-либо виденное Бодлерами». И пока дети стояли склонившись над дверным проемом, у них было ощущение, будто они стоят на краю гигантской скалы и с головокружительной высоты смотрят на разверзнувшуюся под ними бездну. Такой страшной и головокружительной пропасть казалась из-за беспросветного мрака. Шахта скорее напоминала колодец, чем туннель, колодец, уходящий в бездонную черноту, подобно которой дети ничего никогда не видели. Она была чернее, чем безлунная ночь, чернее, чем Мрачный Проспект в день их приезда, чернее, чем черная как смоль пантера, вся покрытая черным дегтем, пожиравшая черную лакрицу на самом глубоком дне Черного моря. Бодлеровским сиротам не могла приснится такая темень даже в самых страшных ночных кошмарах. Когда они стояли на краю этой невообразимо черной ямы, они чувствовали, что шахта лифта вот-вот поглотит их и они больше не увидят ни одного светлого пятнышка.

— Нам придется спуститься туда, — сказала Вайолет, почти не веря своим словам.

— Я не поручусь, что у меня хватит мужества, — ответил Клаус. — Погляди, какой там ужасающий мрак.

— Пралит, — заявила Солнышко, что в переводе означало: «Но это менее ужасно по сравнению с тем, что с нами сделает Гюнтер, если мы не разгадаем его намерений».

— А почему бы нам не пойти и не рассказать обо всем Скволорам? — спросил Клаус. — Тогда они сами спустятся в этот потайной колодец.

— У нас нет времени на споры со Скволорами, — сказала Вайолет. — Каждая минута промедления продлевает страдания Квегмайров в когтях у Гюнтера.

— Но каким образом мы спустимся? — спросил Клаус. — Тут нет обычной лестницы и нет хотя бы складной. Я вообще ничего не вижу.

— Мы спустимся вниз по веревке, — ответила Вайолет. — Но вот где найти веревку в ночную пору? Скобяные магазины обычно закрываются в шесть часов вечера.

— Но у Скволоров в пентхаусе должны же быть где-то веревки, — сказал Клаус. — Давайте разбежимся сейчас и поищем. Через пятнадцать минут встретимся здесь. Вайолет и Солнышко не возражали, и Бодлеры тихонько отошли от лифта и на цыпочках вернулись в пентхаус. Они чувствовали себя настоящими взломщиками, когда, разделившись, начали обшаривать квартиру. Надо сказать, что в истории ограблений известно всего лишь пять грабителей, специалистов по краже веревок. Все пятеро были пойманы и отправлены в тюрьму. Именно по этой причине, к разочарованию Бодлеров, выяснилось, что их опекуны не запирают веревки просто потому, что веревок в доме нет.

— Я вообще не нашла никаких веревок. — посетовала Вайолет, встретившись с братом и сестрой. — Но зато взамен я нашла вот эти удлинители. Их вполне можно использовать.

— А я снял с нескольких окон шнуры от занавесок, — сказал Клаус. — Шнуры немного похожи на веревки, и я решил, что они нам пригодятся.

— Армани, — выпалила Солнышко и протянула целую охапку галстуков Джерома.

— Теперь у нас есть липовые веревки для спуска на липовом лифте, — сказала Вайолет. — Давайте свяжем их вместе «языком дьявола».

— «Языком дьявола»? — удивленно спросил Клаус.

— Это такой узел. Его изобрели финские пираты в пятнадцатом веке. С помощью этого узла я привязала крюк, когда Олаф засадил Солнышко в клетку, висящую перед окном его комнаты в башне. Надеюсь, «язык дьявола» и сейчас нас не подведет. Веревку надо делать как можно длиннее. Насколько мы знаем, пустая шахта доходит до самого нижнего этажа в основании дома.

— А у меня впечатление, что она доходит до самого центра земли, — сказал Клаус. — Сколько ушло времени на все наши попытки спастись от Олафа, а теперь мы прилагаем неимоверные усилия, чтобы его отыскать. Даже не верится.

— Мне тоже, — ответила Вайолет. — Если бы не Квегмайры, ни за что не согласилась бы спуститься в эту бездну.

— Бангемп, — как бы невзначай напомнила сестре и брату Солнышко о том, что «если бы не Квегмайры, они давно были бы в когтях у Олафа». И старшие Бодлеры кивком дали ей понять, что они с ней полностью согласны. Вайолет показала сестре и брату, как завязывать «язык дьявола», и затем все трое принялись торопливо соединять удлинители со шнурами от занавесей, а шнуры с галстуками. К концу последнего галстука они привязали груз, самый крепкий и массивный предмет, который им удалось найти, — круглую дверную ручку из пентхауса Скволоров. Вайолет придирчиво проверила качество всей ручной работы ближайших родственников и наконец, подергав и потянув готовую веревку, с удовлетворением убедилась в ее прочности.

— Должна выдержать, — сказала она. — И длины, надеюсь, достаточно.

— А почему бы нам не забросить веревку в шахту? — сказал Клаус. — По звуку мы поймем, достанет ли она до дна. И тогда будем знать наверняка.

— Идея здравая, — одобрила его Вайолет.

Она подошла к краю и забросила вниз самый дальний конец веревки. Дети не отрываясь следили, как он исчез в черной пропасти, увлекая за собой остальную ее часть. Витки удлинителей, шнуров раскручивались и скользили вниз, как скользит длинная змея, когда внезапно нарушили ее сон. Они скользили, скользили и скользили, а дети, наклонившись над шахтой — но так, чтобы не упасть, — слушали, изо всех сил напрягая слух. И вот наконец «клик», слабый, легкий, как щелчок, звук, будто удлинитель ударился о кусок металла.

Дети переглянулись. При одной мысли о том, что им придется проделать весь этот страшный путь на липовой веревке, которую они сами смастерили, им захотелось бежать без оглядки, кинуться в постель и натянуть на голову одеяла. Они стояли на краю жуткой темной пропасти и решали, хватит ли у них смелости и сил начать спускаться. Веревка Бодлеров достигла дна. Но достигнут ли его сироты Бодлеры?

— Вы готовы? — спросил сестер Клаус.

— Нет, — ответила Солнышко.

— И я нет, — сказала Вайолет и добавила: — Если ждать, пока мы будем готовы, можно. прождать до конца наших дней, так что вперед!

Вайолет последний раз подергала веревку и, обхватив ее, шагнула за край шахты. Клаус и Солнышко видели, как она исчезла во тьме, словно ее проглотило огромное голодное чудовище.

— Спускайтесь! — донесся из темноты ее шепот. — Здесь нормально.

Клаус подул на руки, Солнышко тоже подула на руки, и затем младшие Бодлеры последовали за сестрой в беспросветную черноту лифтовой шахты. Они сразу же поняли, что Вайолет сказала им неправду. Здесь, внутри шахты, не было ничего нормального, не было даже ничего полунормального или хотя бы десятой доли нормального. Пока они спускались, им казалось, что они падают в глубокую дыру на дне глубокой ямы в глубине темницы, находящейся где-то глубоко под землей.

Положение это было самое ненормальное из всех, в какие когда-то попадали Бодлеры. Единственное, что они видели, — были их руки, судорожно сжимающие веревку. Дети боялись оторвать взгляд от веревки и поглядеть вокруг, особенно вниз, даже когда глаза уже привыкли к темноте. «Клик» — тихий металлический звук, единственный звук за время их долгого спуска. Скованные страхом, Бодлеры даже не решались разговаривать. Они были полностью во власти безотчетного ужаса, такого же глубокого и темного, как сама шахта. Глубина этого ужаса заставляет меня спать при четырех горящих ночниках с тех пор, как я побывал на Мрачном Проспекте, 667 и видел эту шахту, в которую спускались Бодлеры. Но, кроме того, во время этого моего визита я понял, что увидели бодлеровские сироты, когда достигли дна после спуска, длившегося более трех ужасающих часов. Когда глаза их привыкли к темноте, они увидели какое-то непонятное сооружение, о которое, очевидно, ударялся удлинитель на конце их самодельной веревки, издавая каждый раз легкий звенящий звук. Удлинитель явно ударялся о нечто металлическое. Присмотревшись, они разглядели железный замок на железной двери, прилаженной с помощью металлических прутьев и кусков железа к ржавой железной клетке. В то время когда мои поиски привели меня на дно шахты, клетка была пуста, но она не была пустой, когда до нее впервые добрались Бодлеры. Как только сироты оказались на дне этого страшного колодца, они тотчас заглянули в клетку и увидели две скорчившиеся и дрожащие фигурки Дункана и Айседоры Квегмайров.

## Глава восьмая

— Я сплю, и все это мне снится, — прошептал Дункан. Сдавленный, хриплый голос был полон ужаса.

— Но почему нам снится одно и то же? — спросила Айседора.

— Знаешь, я однажды читал про журналистку, которая вела военную хронику, и враги на три года засадили ее в тюрьму. Каждое утро, глядя в окно, она видела своих бабушку с дедушкой, спешащих к ней на помощь, но на самом деле это была галлюцинация.

— А я, помню, читала об одном поэте, который ночью по вторникам видал у себя на кухне семь прелестных девушек, хотя в действительности кухня была пустая. Это были призраки.

— Это не галлюцинация. — Вайолет просунула руку между прутьев клетки, но Квегмайры в испуге отпрянули и забились в самый дальний угол, будто Вайолет была ядовитым пауком, а не давно потерянным другом.

— Это я, Вайолет Бодлер, — сказала Вайолет.

— А я Клаус, и совсем не призрак, — сказал Клаус.

— Солнышко, — объявила Солнышко.

Напрягая зрение, Бодлеры без конца мигали, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть в полутьме. Теперь, когда они больше не болтались на веревке, они могли подробнее разглядеть то, что их окружало в этом мрачном подземелье. Спуск закончился в крошечной грязной каморке, где не было ничего, кроме ржавой клетки, о которую и ударился удлинитель. Они сразу же увидели вход в туннель, такой же сумеречный и затененный, как была и шахта лифта. Туннель сначала вился и кружил, а потом сворачивал куда-то во тьму. Дети могли наконец поглядеть на Квегмайров, и, надо признаться, зрелище это было не менее мрачным, чем все вокруг. Тройняшки Квегмайры были одеты в какое-то рваное тряпье, а их лица покрыты слоем грязи. Бодлеры вряд ли узнали бы своих друзей, не будь у тех в руках блокнотов, с которыми Дункан и Айседора никогда не расставались. Но ни грязь на их лицах, ни даже лохмотья не могли так сильно, почти до неузнаваемости, изменить облик Квегмайров. Все дело было в выражении их глаз, тройняшки выглядели крайне изнуренными, отощавшими от голода и очень, очень запуганными. У них был затравленный взгляд. Не сомневаюсь, вам знакомо это слово — «затравленный». Такой взгляд может появиться, если в доме, на соседнем кладбище или же в супермаркете, куда приходится часто ходить, живут привидения. Нередко он встречается у людей, которые вдруг увидели или услышали нечто ужасное, после чего их не оставляет страх, что в них вселились привидения, гнетущие их мозг и душу. У Бодлеров сердце обливалось кровью при виде друзей в таком отчаянии и горе.

— Так это правда вы? — донесся голос Дункана из дальнего конца клетки. Он щурился, вглядываясь в темноте в их лица. — Неужели это вы? Мне не верится.

— Это мы, правда, — ответила Вайолет, и глаза ее наполнились слезами.

— Это действительно Бодлеры, — сказала Айседора. Она протянула руку, пытаясь дотянуться до руки Вайолет. — Это не сон, Дункан. Они вправду здесь.

Клаус и Солнышко тоже просунули руки в клетку, а Дункан расстался со своим углом и протянул руки им навстречу. Пятеро детей крепко обнялись, несмотря на разделяющие их ржавые прутья, и слезы их смешались с радостным смехом, потому что они были снова вместе.

— Каким образом вы узнали, где мы? — спросила Айседора. — Мы сами не знаем, где мы находимся.

— В тайном проходе внутри дома 667 на Мрачном Проспекте, — сказал Клаус. — Мы не ожидали найти вас здесь. Мы всего лишь старались узнать, что замышляет Гюнтер, как теперь называет себя Олаф, а поиски привели нас прямо сюда.

— А мне известно, что он нынче себя так называет, — вздрогнув, сказал Дункан. — И что он замышляет, тоже известно. Дункан раскрыл свой блокнот, который, по воспоминаниям Бодлеров, был темно-зеленый, а сейчас в темноте казался черным. — Все время, что мы провели с ним, он, ни на секунду не умолкая, хвастался своими чудовищными планами. И когда он не глядел на нас, я записывал все то, что он говорил, чтобы не забыть. Хоть я и жертва разбойного похищения, все равно я остаюсь журналистом.

— А я поэтом, — добавила Айседора и раскрыла свой блокнот. Бодлеры помнили, что он черный, но сейчас он был чернее черного.

— Послушайте, — сказала она:

— В день аукциона, лишь солнце взойдет,
Нас Гюнтер отсюда тайком увезет.

— А как он это сделает? — спросила Вайолет. — Полиция оповещена о том, что он вас похитил, и теперь за ним следят.

— Я знаю, — ответил Дункан. — Гюнтер хочет тайком вывезти нас из города и упрятать на каком-нибудь острове, где полиция нас не найдет. Там он будет держать нас до нашего совершеннолетия, после чего сможет украсть квегмайровские сапфиры. Как только наше состояние будет у него в руках, он заберет нас с острова и…

— Не надо об этом! — закричала Айседора, зажав ладонями уши. — Он наговорил нам столько ужасов. Я не могу этого слушать. Я просто не вынесу.

— Не волнуйся, Айседора, — успокоил ее Клаус. — Мы немедленно дадим знать обо всем властям. Они арестуют его прежде, чем он успеет что-либо предпринять.

— Боюсь, уже слишком поздно. Модный Аукцион открывается завтра, — сказал Дункан. — Гюнтер собирается спрятать нас в одном из лотов. А какой-то из его сообщников назовет самую высокую цену.

— А что это за лот? — спросила Вайолет.

Дункан продолжал листать страницы блокнота, и глаза его все шире раскрывались от ужаса, пока он перечитывал то, что наговорил им Гюнтер.

— Знаешь, Вайолет, — сказал он, — Олаф выдал нам много своих секретов. Кошмарные планы предательств, совершенных в прошлом, и не менее чудовищные планы на будущее. И все это здесь, в моем блокноте, начиная от «Г.П.В.» до страшной записи про аукцион.

— У нас еще будет много времени все это обсудить, — сказал Клаус. — Первым делом мы должны вызволить вас из клетки, пока не вернулся Олаф. Вайолет, ты сможешь отомкнуть этот замок?

Вайолет приподняла висячий замок и, прищурив глаза, стала внимательно его рассматривать.

— Замок не очень простой, — сказала она. — Гюнтер, должно быть, закупил несколько особо крепких замков после того, как я сломала его чемодан, когда мы жили с дядей Монти. Будь у меня хоть какой-нибудь инструмент, я могла бы что-то придумать, но здесь нет ничего.

— Агуэнг — спросила Солнышко, означавшее что-то вроде: «А нельзя перепилить прутья клетки?».

— Перепилить нельзя, — ответила Вайолет так тихо, будто она говорила сама с собой. — У меня нет времени соорудить пилу. Хотя, может быть… — Голос ее куда-то пропал, но дети даже в темноте увидели, что она подвязывает лентой волосы, чтобы они не лезли ей в глаза.

— Погляди, Дункан! — воскликнула Айседора. — Она собирается что-то изобрести. Часу не пройдет, как мы выберемся отсюда.

— Все ночи напролет с тех пор, как нас похитили, мы не переставали мечтать о том дне, когда наконец увидим, как Вайолет что-то изобретает, чтобы спасти нас, — сказал Дункан.

Вайолет напряженно думала.

— Если мы хотим успеть спасти вас, мне с моими родственниками придется, не откладывая, снова подняться в пентхаус, — ответила она.

Айседора нервно оглядела крошечную мрачную келью.

— Вы хотите оставить нас одних? — спросила она.

— Для того чтобы изобрести то, что поможет освободить вас из клетки, мне понадобится помощь. Поэтому Клаусу и Солнышку необходимо вернуться со мной в пентхаус. Солнышко, начинай подниматься, а мы с Клаусом двинемся следом за тобой, — сказала она сестре.

— Оносью! — отчеканила Солнышко, что означало: «Слушаюсь, мэм!». Клаус взял ее на руки и поднес к болтающемуся концу веревки. Солнышко первая начала долгий подъем по темной шахте обратно в квартиру Скволоров. Клаус последовал за ней, а Вайолет крепко сжала на прощание руки друзей.

— Мы постараемся вернуться как можно скорее, — сказала она. — Не волнуйтесь, Квегмайры. Вы оглянуться не успеете, как окажетесь на свободе и вне опасности.

— А если опять что-то сорвется, как в прошлый раз? — Дункан торопливо листал блокнот. — На всякий случай послушай, что тут написано.

Вайолет приложила палец к его губам:

— Молчи, на этот раз все будет в порядке, ручаюсь.

— А вдруг нет? Вам необходимо знать про «Г.П.В.» еще до открытия аукциона.

— Только не сейчас. У нас нет времени. Ты нам расскажешь потом, когда мы будем в полной безопасности.

Вайолет подхватила конец веревки и начала карабкаться вверх следом за братом и сестрой.

— До скорого свидания! — крикнула она Квегмайрам, которые постепенно погружались в темноту. А когда они совсем исчезли из виду, крикнула еще раз: — До скорого свидания!

Подъем по тайной шахте был еще более изнурительным, чем спуск, но зато не такой страшный. Бодлеры знали, что именно они найдут наверху, добравшись до конца липовой веревки, тогда как при спуске вниз у них не было ни малейшего представления о том, что ждет их на дне черной пропасти. Вся троица, Вайолет, Клаус и Солнышко, не сомневалась, что наверху, в пентхаусе Скволоров, на месте все семьдесят и одна спальня. И что эти спальни, а также гостиные, столовые, буфетные, залы для стоячих и сидячих приемов, танцевальные залы, ванные комнаты, кухни и еще множество разных комнат непонятного назначения — все это пригодится для спасения Квегмайров.

Через несколько минут после начала путешествия по веревке Вайолет окликнула брата и сестру.

— Слушайте меня внимательно, — сказала она. — Когда мы доберемся до верха, я хочу, чтобы вы обыскали весь пентхаус.

— Что с тобой, Вайолет? — Клаус с изумлением поглядел вниз на сестру. — Мы ведь только вчера обшарили весь пентхаус. Ты что, забыла?

— На этот раз мне не нужно, чтобы вы обшаривали дом в поисках Гюнтера. Я хочу, чтобы вы отыскали какие-нибудь тонкие железные стержни.

— Агула? — спросила Солнышко, что означало: «Для чего?».

— Сварка — самый простой способ освободить Квегмайров из клетки, — сказала Вайолет. — Сваркой пользуются, чтобы добела накалить стержни, а потом расплавить металл. Если мы расплавим несколько прутьев и сделаем проход, нечто вроде двери, Дункан и Айседора покинут клетку.

— Классная идея, — одобрил сестру Клаус, — но я всегда думал, что для сварки требуется очень сложное оборудование.

— Обычно так и есть. В нормальных условиях я бы предпочла сварочную горелку. Пламя у нее маленькое, однако она плавит металл. Но здесь у Скволоров мы вряд ли найдем сварочные горелки. Это инструмент, а инструменты сейчас не в моде. Поэтому я придумала другой метод. Как только отыщете какие-нибудь длинные тонкие стержни из железа, мы встретимся на кухне, ближайшей к входной двери.

— Селреп, — сказала Солнышко, что скорее всего означало: «Это там, где ярко-синяя плита».

— Верно, Солнышко. На этой синей плите мы нагреем железные стержни. Как только они накалятся добела, мы возьмем их с собой вниз и с их помощью расплавим прутья клетки,

— А они не остынут, пока мы будем спускаться? — спросил Клаус. Вайолет помрачнела:

— Надеюсь, что нет. Ведь это наша единственная надежда.

Когда говорят «наша единственная надежда», сразу же появляется тревога, и это немудрено. Если единственная надежда лопнет, ничего больше не останется. Думать об этом не очень-то приятно, будь это даже самая что ни на есть правда.

Все трое Бодлеров испытывали тревогу, так как понимали, что изобретение Вайолет — единственная надежда спасти Квегмайров. Поэтому они не проронили ни слова, пока поднимались вверх. Им страшно было думать, что станется с Дунканом и Айседорой, если лопнет последняя надежда. Наконец мелькнул тусклый свет из открытых раздвижных дверец лифта, и вскоре они уже стояли перед входной дверью в скволоровский пентхаус.

— Запомните, длинные тонкие железные стержни. Не годятся ни бронзовые, ни серебряные, ни даже золотые. Все эти металлы расплавятся в печи. Жду вас в кухне, — прошептала Вайолет.

Младшие Бодлеры понимающе кивнули и разошлись в разные стороны, следуя за рассыпанными на полу хлебными крошками. Сама же Вайолет направилась прямо в кухню с ярко-синей плитой и, остановившись на пороге, неуверенно огляделась кругом. Стряпня никогда не была ее сильной стороной. Эта фраза говорит о том, что не все удавалось ей, когда она бралась готовить. Разве что тосты. Но иногда она могла сжечь даже тосты, превратив их в черные сухари. Поэтому неудивительно, что она слегка нервничала, не зная, как справится с плитой без взрослых. Но она тут же вспомнила, сколько всего ей приходилось делать за последнее время без советов взрослых: посыпать хлебными крошками пол, без спросу есть яблочное пюре, спускаться в пустую шахту лифта по веревке из удлинителей, шнуров от занавесей и мужских галстуков, связанных вместе «языком дьявола». Это придало ей решимость. Покрутив регулятор температуры, она установила его на 500° по Фаренгейту. Пока плита разогревалась, она стала выдвигать и задвигать ящики кухонных шкафов в поисках трех крепких огнеупорных перчаток. Такие перчатки есть в каждой кухне. Они защищают руки, когда с плиты надо снять горячую кастрюлю или сковородку, до которых, не обжегшись, нельзя дотронуться голыми пальцами. Вайолет рассудила, что Бодлерам понадобятся огнеупорные перчатки, когда железные стержни достаточно раскалятся и их можно будет использовать вместо сварочных горелок. В тот самый момент, когда ее брат и сестра вошли в кухню, Вайолет обнаружила три перчатки с витиеватой эмблемой модного бутика, задвинутые на дно девятого из выдвинутых ею ящиков.

— Мы наткнулись на золотую жилу, — прошептал Клаус, а Солнышко кивнула, подтверждая его слова. Младшие Бодлеры употребили выражение, в данном случае означающее: «Ты только погляди на эти щипцы. Это настоящее чудо!» И Клаус протянул Вайолет три пары каминных щипцов. — Все же кое-где камины остались в моде, — сказал он. — Солнышко, к счастью, вспомнила про гостиную с шестью каминами между танцевальным залом с зелеными стенами и ванной, где такая смешная раковина. Там, возле камина, и лежали эти щипцы. Они железные и длинные. Мне кажется, ими удобно подхватывать и переворачивать горящие поленья, чтобы ровно горело пламя. Я подумал: если щипцами ворошат горящие поленья, они выдержат жар в раскаленной плите.

— Вы в самом деле напали на золотую жилу, — сказала Вайолет. — Щипцы классные, лучше не придумаешь. А теперь, Клаус, я открою дверцу плиты, а ты сунь внутрь щипцы. Ну а ты, Солнышко, отойди подальше. Малышам не положено торчать возле горящей плиты.

— Правотл! — не преминула тут же ответить Солнышко. Смысл ее восклицания был приблизительно такой: «Детям постарше тоже не положено торчать возле горящей плиты, особенно без взрослых». Однако она понимала, что дело безотлагательное, и поэтому тихо отползла в дальний конец кухни. Оттуда она могла спокойно наблюдать, как ее брат и сестра засовывают длинные щипцы в горящую духовку. Как и большинство плит в доме, ярко-голубая плита Скволоров предназначалась для выпечки пирожных и тортов в специальных формочках, а не для сварочных горелок. Дверцу плиты невозможно закрыть, если из нее торчат длинные железные щипцы. Пока Бодлеры ждали, когда щипцы раскалятся до температуры сварочных горелок, в кухне сделалось невыносимо жарко — часть горячего воздуха из плиты выходила наружу через открытую дверцу. К тому времени, когда Клаус спросил, готовы ли горелки, в кухне уже было нечем дышать, и детям казалось, что сами они находятся внутри раскаленной печи.

Вайолет осторожно заглянула в открытую дверцу плиты.

— Щипцы только начинают разогреваться, — сказала она. — Концы уже покраснели. Но нам нужно, чтобы они раскалились добела. Придется еще несколько минут подождать.

— Я почему-то нервничаю, — сказал Клаус. — Вернее, у меня не проходит тревога. Мне не нравится, что мы оставили Квегмайров там одних.

— Мне тоже тревожно, — ответила Вайолет. — Но нам остается только ждать. Если мы вынем щипцы из духовки прямо сейчас, толку нам от них все равно не будет, когда мы доберемся до клетки.

Клаус и Солнышко тяжело вздохнули, но перебороли свое нетерпение, кивнули сестре и уселись ждать.

Пока они ждали, им вдруг почудилось, будто кухня у них на глазах превращается в какую-то совсем другую комнату.

Когда Бодлеры бродили по всему дому, ища Гюнтера, они оставляли следы хлебных крошек в самых разных спальнях, гостиных, столовых, буфетных, фуршетных, ванных, в танцевальных залах и даже в комнатах, непонятно для чего предназначенных. Однако среди этого изобилия комнат в пентхаусе Скволоров не хватало только комнаты ожидания, или приемной, какие бывают у врачей и дантистов. Вам, не сомневаюсь, хорошо знакомы эти комнаты. Обычно они небольшие, там много стульев, кипы скучных старых журналов, а на стенах непременно две-три незатейливые картины. (Под словом «незатейливые» здесь подразумевается: «с изображением пасущихся лошадей или же корзины со щенятами».) И все это для того, чтобы скрасить томительную скуку, на которую обрекают своих пациентов доктора и дантисты перед тем, как колоть их, тыкать в них пальцем и подвергать страшным мучениям, за что их жертвы платят деньги своим мучителям. Редко найдешь комнату ожиданий в чьем-нибудь доме, потому что все эти комнаты настолько неинтересные, что вряд ли кому-нибудь захочется иметь приемную у себя в доме. Безусловно, Бодлеры тоже бы не обрадовались, если бы Скволоры неожиданно решили сделать в пентхаусе комнату ожиданий. Пока дети сидели и ждали, когда готово будет изобретение Вайолет, им вдруг почудилось, будто приемные вошли в моду и Эсме велела устроить комнату ожидания прямо здесь, в кухне. Правда, кухонные шкафы не были разрисованы пасущимися лошадьми или щенками в корзинах, а на ярко-синей плите не было отпечатков статей из старых скучных журналов, но трое детей, глядя, как постепенно становятся оранжевыми, а затем желтеют щипцы по мере того, как они нагреваются, испытывали такое же зудящее, нервное беспокойство, как всегда перед кабинетом врача.

Когда наконец щипцы накалились добела, Вайолет протянула брату и сестре две перчатки, а третью надела на руку и поочередно вынула из плиты три пары щипцов.

— Держитё их очень и очень осторожно, — сказала она, вручая Клаусу и Солнышку липовые сварочные горелки. — Они сейчас раскалены. Представьте себе, что будет, если вы прикоснетесь к горячему металлу. Но я уверена, вы справитесь.

— На этот раз спуск будет покруче, — сказал Клаус, идя вслед за сестрой к входной двери. Он держал щипцы прямо перед собой, как обычную горелку, не сводя глаз с раскаленного добела железа, чтобы случайно никого и ничего не задеть. — У всех нас одна рука должна быть свободной, чтобы держать горелку. Но я уверен, что мы справимся, — добавил он.

— Зелестин, — произнесла Солнышко, когда дети дошли до раздвижных дверей липового лифта. Как бы невзначай у нее вырвалось: «Ужасно страшно спускаться в эту жуткую шахту». Но после того, как она произнесла «Зелестин», она добавила слово «энипи», что означало: «Я уверена, мы справимся». И надо сказать, что даже у самой младшей из Бодлеров уверенности было не меньше, чем у старших брата и сестры. Трое детей медлили на краю темной шахты, но они не колеблясь призвали на помощь все свое мужество, как и перед первым спуском в зияющую пропасть. Сварочные горелки были раскаленные, по словам Вайолет; спуск в шахту обещал быть крутым, по словам Клауса, и жутко страшным, по словам Солнышка, но все трое поглядели друг на дружку и поняли, что они справятся. Квегмайры на них надеялись, и поэтому бодлеровские сироты не сомневались, что их единственная надежда не может лопнуть.

## Глава девятая

Самая большая на свете байка — приличный способ сказать: «Чистое вранье» — это утверждение, что любая трудность с каждым следующим разом становится все менее трудной, если, конечно, не падать духом. Люди ссылаются на эту байку, например, когда учат детей ездить на велосипеде. Они верят, что свалиться с него, ободрав коленку, в четырнадцатый раз не так больно, как в первый. На самом деле правда состоит в том, что трудные задачи остаются трудными независимо от того, который раз вы беретесь их одолеть. Отсюда ясно — хлопотных ситуаций нужно избегать, если в них нет особой необходимости.

Но для сирот Бодлеров было крайне необходимо решиться на новый трехчасовой спуск в жуткую темную шахту. Дети понимали, что Квегмайрам грозит страшная опасность и единственный способ помочь им — это распилить прутья клетки, применив изобретение Вайолет. Но сделать это надо до того, как Гюнтер упрячет Дункана и Айседору в один из лотов Модного Аукциона, а потом потихоньку увезет из города.

Я с горечью должен признаться, что даже крайняя необходимость еще раз спуститься в шахту не сделала этот спуск менее опасным. Шахта по-прежнему была темная, как плитка темного, почти черного, шоколада. Казалось, будто вы сидите в планетарии под куполом непроницаемо-черным, даже несмотря на отсвет раскаленных добела горелок. И чем глубже дети погружались в бездну, тем сильнее их охватывал страх, что они падают прямо в разверстую пасть страшного ненасытного чудовища. Клинк! Знакомый металлический звук — удлинитель ударился о замок клетки. И сразу же все трое Бодлеров, зажав в одной руке горелку, другой дружно дернули за липовую веревку и соскользнули вниз. Не скажу, что путь, проделанный Бодлерами до грязной крошечной каморки, где томились в клетке их друзья, был легким (или, как нынче говорят, был о'кей, хотя бы о'кей процентов на двадцать). Но все муки вторичного спуска показались им ничтожными по сравнению со страшным сюрпризом, который ожидал их на дне шахты. Они отказались верить своим глазам, настолько он был неожиданным и зловещим. Вайолет подумала, что у нее галлюцинация, а Клаус стоял и смотрел на клетку, решив, что это наваждение. Солнышко тоже пыталась хоть что-нибудь разглядеть сквозь прутья клетки и молилась в страхе, боясь, что это галлюцинация и наваждение вместе.

— Их выкрали! Их выкрали! И в этом виновата я! — с отчаянием крикнула Вайолет и швырнула свою горелку в угол крошечной кельи. Ударившись об пол, горел-ка зашипела. Вайолет повернулась лицом к брату и сестре, и в угасающем свете сварочной горелки дети увидели, что старшая сестра сейчас расплачется.

— Мое изобретение должно было их спасти, а теперь Гюнтер схватил их и увез. Я никудышный изобретатель и отвратительный друг, — всхлипнула Вайолет.

Клаус тоже швырнул в угол горелку и обнял сестру.

— Ты самый лучший из всех известных мне изобретателей, — сказал он. — Изобретение у тебя замечательное. Только послушай, как шипят горелки. Беда в том, что еще не пришло время для твоих изобретений.

— Что ты хочешь этим сказать? — упавшим голосом спросила Вайолет.

Между тем Солнышко тоже бросила в угол последнюю горелку и, стащив с руки огнеупорную перчатку, погладила лодыжку Вайолет.

— Нокве, нокве, — промурлыкала она, утешая сестру, что означало «будет, будет».

— Я хочу сказать, — продолжал Клаус, — что твое изобретение оказалось невостребованным в то время, когда оно нам понадобилось. И не твоя вина, что мы не спасли Квегмайров. Это вина Гюнтера.

— Да, я догадываюсь, — сказала Вайолет, утирая слезы. — Но мне очень обидно, что сейчас неподходящее время для моего изобретения. Кто знает, увидим ли мы когда-нибудь снова наших друзей?

— Непременно увидим. То, что сейчас не время для твоих талантов в изобретательстве, вовсе не означает, что оно не подходит для моих исследовательских способностей.

— Двестал, — грустно произнесла Солнышко, что означало: «Никакие на свете исследования не помогут сейчас Дункану и Айседоре».

— Вот тут ты ошибаешься, — сказал Клаус. — Гюнтеру, может, и удалось их схватить, но мы знаем, куда он их увез — в Веблен-Холл. И знаем, что он собирался спрятать их внутри одного из лотов Модного Аукциона. Ты забыла об этом, Солнышко?

— Зато я помню, — ответила Вайолет.

— Если мы поднимемся обратно в пентхаус и заглянем в скволоровскую библиотеку, думаю, я что-нибудь соображу.

— Меотце, — заметила Солнышко, что в переводе значит: «У Скволоров там только одни их чванливые книги про то, что модно и что не модно».

— А ты помнишь о последнем поступлении в библиотеку? Эсме говорила, что Гюнтер оставил для нее экземпляр каталога Модного Аукциона. Но куда бы он ни спрятал Квегмайров, это место обязательно будет значиться в каталоге. Если мы дознаемся, в каком из лотов он их прячет…

— Мы вызволим Квегмайров оттуда раньше, чем Гюнтер продаст их с молотка, — закончила за брата Вайолет. — Это блестящая идея, Клаус!

— Не менее блестящая, чем изобретение сварочных горелок. Я очень надеюсь, что время наконец пришло.

— Я тоже, — сказала Вайолет. — Это ведь наша единственная…

— Вайнунг, — прервала ее Солнышко, что означало: «Не говори этого вслух».

Вайолет кивком дала сестре понять, что полностью с ней согласна. Если бы Вайолет произнесла громко, что это их последняя надежда, пользы все равно никакой бы не было и к ним вернулась бы тревога.

Без единого слова Бодлеры ухватились за самодельную веревку и начали взбираться наверх, в пентхаус. Тьма снова сомкнулась над ними, и их охватило чувство, будто вся их жизнь прошла в этой темной шахте и в их детстве не было ни лесопилки в Полтривилле, ни пещеры на берегу озера Лакримозе, ни бодлеровского особняка, лежащего в обугленных руинах всего в нескольких кварталах от Мрачного Проспекта. Но вместо того, чтобы сокрушаться, вспоминая страшные, мрачные места, куда они попадали в недавнем прошлом, все трое Бодлеров старались думать только о будущем, как они надеялись, более радостном и светлом. Они думали о квартире Скволоров в пентхаусе, взбираясь по веревке вдоль шахты, самой мрачной и страшной из всех мест, где они побывали. Думали они и о библиотеке Скволоров, в которой могли найтись сведения, необходимые для того, чтобы разрушить планы Гюнтера. И конечно же, думали о том, что наступит счастливое время, когда они снова смогут свободно дружить с Квегмайрами, не боясь нависшей над ними отвратительной жадной и злой тени. Бодлеровские сироты пытались сосредоточить все свои мысли на этом счастливом будущем, и, когда они добрались до дверей лифта, им уже казалось, что это радужное будущее не за горами.

— Должно быть, сейчас уже утро, — сказала Вайолет, помогая Солнышку справиться с дверями лифта. — Надо отвязать веревку от дверной ручки и закрыть дверцы, а иначе Скволоры увидят, что мы здесь творили.

— А почему бы им этого и не увидеть? — спросил Клаус. — Может быть, они тогда бы поверили нашим рассказам про Гюнтера.

— Ни про Гюнтера, ни про переодевания Олафа никто нам не поверит, пока у нас не будет доказательств. Липовый лифт, пустая клетка и остывающие каминные щипцы — все, что у нас есть. Это ничего никому не доказывает.

— Полагаю, ты права, — сказал Клаус. — Почему бы вам с Солнышком не заняться веревкой, а я прямо сейчас пойду в библиотеку и начну читать каталог?

— Здравая мысль, — похвалила брата Вайолет.

А Солнышко сказала:

— Роухор! — что означало: «Удачи!».

Клаус тихонько открыл входную дверь и вошел в пентхаус, а его младшая сестра принялась вытягивать из шахты липовую веревку. Конец последнего удлинителя со звоном бился о стены, пока Солнышко сматывала в кольцо веревку из удлинителей, шнуров от занавесей и пестрых галстуков. Вайолет распутала последний двойной узел, чтобы отвязать веревку от дверной ручки, и повернулась к сестре:

— Давай сунем веревку под мою кровать на всякий случай. Вдруг пригодится. Моя спальня как раз на пути в библиотеку.

— Яллрел, — добавила Солнышко, что означало: «Давай закроем двери лифта, чтобы Скволоры не догадались, что мы шастали тут кругом».

— Умница, Солнышко, — похвалила ее Вайолет и нажала кнопку «Вверх». Двери снова захлопнулись. Убедившись, что они нигде ничего не оставили, сестрички вошли в пентхаус и по следу хлебных крошек прошли мимо столовой для завтраков, далее по коридору через фуршетную и снова по коридору в спальню Вайолет, где и сунули свою липовую веревку под кровать. Они приготовились идти прямо в библиотеку, когда вдруг заметили записку на кровати, на маленькой подушечке Вайолет.

«Дорогая Вайолет, — гласила записка, — я нигде не мог найти ни тебя, ни Клауса с Солнышком сегодня утром, чтобы попрощаться с вами. Мне пришлось очень рано поехать за желтыми скрепками, еще до открытия Аукциона. Эсме отвезет вас в Веблен-Холл ровно в 10.30. Так что будьте готовы, иначе она очень рассердится. Там и увидимся.

Искренне ваш, Джером Скволор».

— Яйкс! — воскликнула Солнышко, указав пальчиком на стенные часы, одни из шестисот двенадцати часов в скволоровском пентхаусе.

— «Яйкс», — это точно, — сказала Вайолет. — Сейчас почти десять. Все спуски и подъемы вниз и вверх по шахте занимали гораздо больше времени, чем я могла предположить.

— Рег, — уточнила Солнышко, что означало: «Не говоря о том, сколько его ушло на изготовление этих горелок».

— Мне кажется, лучше всего нам прямо сейчас отправиться в библиотеку, — сказала Вайолет. — Мы сможем помочь Клаусу и даже ускорить его исследование каталога.

Солнышко кивком дала понять, что она не возражает, и сестры по коридору направились в библиотеку. Сюда едва ли хоть раз кто-то заглядывал после того, как они побывали здесь с Джеромом. Похоже было, что этой библиотекой вообще никто не пользовался. Хорошая библиотека никогда не бывает слишком чистой и аккуратной или же слишком пыльной. Обычно там всегда присутствуют люди, они берут с полок книги и допоздна засиживаются за чтением. Даже библиотеки, которые были совсем не во вкусе Бодлеров, как, например, библиотека тети Жозефины, где были одни лишь книги по грамматике, тем не менее выглядели вполне уютно.

В библиотеке Скволоров, напротив, царил идеальный порядок, хотя повсюду было полно пыли. Все скучнющие книги про то, что модно или уже вышло из моды, аккуратными рядами стояли на полках, покрытые толстым слоем пыли. Казалось, к ним не прикасались с тех самых пор, когда их впервые здесь расставили. Сестричкам Бодлер было грустно смотреть на эти книги — их никто не читал и никто не замечал, как бездомных собак или беспризорных детей, которых никто не хочет приютить в своем доме.

Живым в этой затхлой унылой комнате был только их брат. Он был настолько поглощен чтением каталога, что даже не слышал, как вошли Вайолет с Солнышком, и поднял голову, когда они уже стояли возле него.

— Я очень не люблю отрывать тебя от исследовательской работы, — сказала Вайолет, — но мы нашли у меня на подушке записку от Джерома. Эсме собирается отвезти нас в Веблен-Холл точно в десять тридцать. А сейчас уже больше десяти. Можем мы тебе чем-нибудь помочь?

— Не вижу как, — ответил Клаус. Глаза его за стеклами очков глядели беспокойно. — Здесь всего один экземпляр каталога. Это очень осложняет дело. Все экспонаты называются лотами. Каждый лот снабжен подробным описанием и размышлениями, какова будет его самая высокая цена на Аукционе. Я успел дойти до Лота 49. Это ценные почтовые марки.

— Гюнтер вряд ли прячет Квегмайров в почтовых марках, — сказала Вайолет, — можешь спокойно пропустить этот лот.

— Я и так пропускаю кучу лотов, но пока не приблизился к разгадке, где Гюнтер прячет тройняшек. Может быть, в Лоте 142? Это колоссальный глобус. Или жё под крышкой Лота 25, в пианино редкой ценности? А может, и в огромном муляже рыбы, Лот 48. — Клаус перевернул страницу каталога. — Не исключено, что он спрячет их в Лоте 50, который…

У Клауса вдруг перехватило дыхание, едва он успел закончить фразу. Но его сестры сразу же поняли, что он вовсе не думает, будто внезапная задержка дыхания — достойный экспонат, который может быть представлен на Модном Аукционе как Лот 50. Они не сомневались, что Клаус обнаружил что-то необычное. Наклонившись вперед, Вайолет и Солнышко через плечо брата прочитали то, что было написано на странице каталога.

— Не могу поверить, — пробормотала Вайолет. — Просто не могу поверить.

— Туумск, — заявила Солнышко, что, вероятнее всего, означало: «Очень может быть, что именно туда он и упрячет Квегмайров».

— Я согласен с тобой, Солнышко, — сказал Клаус, — хотя описания этого лота в каталоге нет. Там даже не сказано, что скрывается за этими буквами.

— Мы обязательно разгадаем, что за ними скрывается, — сказала Вайолет. — Поэтому сейчас, не теряя ни минуты, идем искать Эсме и расскажем ей о том, что происходит. Узнав все, она поверит тому, что мы рассказывали ей про Гюнтера. Мы освободим Квегмайров из этого Лота 50 прежде, чем их увезут из города. Клаус, ты был прав — пришло время для твоего исследовательского таланта.

— Скорее всего так оно и есть, — ответил Клаус. — Даже не верится, что наконец нам повезло.

Бодлеры снова взглянули на раскрытую страницу каталога — им хотелось убедиться, что это не галлюцинация или наваждение. Под заглавной строчкой «Лот 50» стояли три четко отпечатанные черные буквы и три знака препинания, которые, казалось, решают все бодлеровские проблемы. Дети посмотрели друг на друга и улыбнулись. Никто из них не мог поверить такой неожиданной удаче — место, где собирались укрыть Квегмайров, было обозначено очень четко тремя печатными буквами «Г.П.В.».

## Глава десятая

— …И один из лотов в каталоге числится под тремя заглавными буквами «Г.П.В.». Это и есть та самая тайна, о которой в последние минуты пытались сказать нам Квегмайры, как раз перед тем, как их похитили, — закончил свой рассказ Клаус.

— Какой ужас! — воскликнула Эсме, отхлебнув глоток содовой с петрушкой. Прежде чем выслушать Бодлеров, она велела налить себе петрушковой газировки, потом удобно устроилась на самом модном из диванов, разместив детей полукругом перед собой на стульях, и только после этого бодлеровские сироты могли рассказать ей все, что они узнали, — о потайной шахте за раздвижными дверями лифта, о том, что Гюнтер вовсе не Гюнтер, о его подлом плане вывезти Квегмайров из города и, самое главное, о трех таинственных буквах, нежданно-негаданно появившихся в описании Лота 50. Все трое детей обрадовались, что она не отмахнулась от жалоб и не спорила с ними насчет Гюнтера и Квегмайров. Вообще, ни о чем не спорила. Наоборот, она спокойно и внимательно выслушала все подробности. Она сидела молча и так спокойно, что это даже обескуражило детей — слово, в данном случае обозначающее: «предупреждение, которое дети в то время пропустили мимо ушей».

— Это наименее интересное из всего, что мне доводилось слышать, — сказала Эсме и сделала еще один глоток. — Правильно ли я поняла, что Гюнтер на самом деле переодетый Олаф?

— Правильно, — ответила Вайолет. — Сапоги скрывают татуировку, а монокль скрывает отсутствие брови.

— Кроме того, очевидно, Олаф упрятал Квегмайров в клетку и держал их на дне моего лифта. — Эсме поставила пустой стакан на ближайший столик.

— Да, все так и есть, — сказал Клаус. — За дверью нет лифта. Гюнтер каким-то образом его изъял оттуда, чтобы пользоваться шахтой как тайным проходом.

— А теперь он забрал Квегмайров из клетки и собирается потихоньку вывезти их из города, спрятав внутри Лота 50, — добавила Эсме.

— Кексрет, — закончила Солнышко, что в переводе значит: «Эсме, вы все верно усекли».

— Замысел хитроумный. Меня удивляет, что вы, дети, сумели его разгадать, но я рада этому. — Эсме сделала минутную паузу, чтобы сдуть пылинку с длинного полированного ногтя. — Ну а сейчас нам ничего не остается, как сразу же отправиться в Веблен-Холл и остановить это ужасное преступление. Мы добьемся ареста Гюнтера и освободим Квегмайров. Действовать мы должны безотлагательно.

Эсме решительно поднялась и, улыбнувшись, поманила детей за собой. Следуя за ней, они миновали двенадцать кухонь и остановились перед входной дверью. Бодлеры незаметно обменялись недоуменными взглядами. Их опекунша была, безусловно, права: не теряя ни минуты, им следовало броситься в Веблен-Холл и разоблачить Гюнтера как негодяя и предателя. Однако их смутило спокойствие шестого по важности финансового советника, когда она разговаривала с ними. Внутри у Бодлеров Все кипело — так тревожила их судьба Квегмайров. Между тем Эсме совершенно спокойно, не торопясь, вывела их из пентхауса, будто им предстояло дойти до бакалейной лавки, чтобы купить пакет пшеничной муки, вместо того чтобы мчаться со всех ног на аукцион и остановить страшное злодеяние. Захлопнув дверь квартиры, Эсме, все с той же улыбкой, повернулась к детям. Сирот Бодлеров и на этот раз обескуражило ее лицо, на котором не было ни тени тревоги.

— Мы с Клаусом поочередно будем нести тебя, Солнышко, — сказала Вайолет, подхватив на руки сестру. — Так мы сможем быстрее спускаться по ступенькам.

— Нам не придется спускаться по всем этим лестницам, — сказала Эсме.

— Быстрее всего съехать по перилам, — предложил Клаус.

Эсме одной рукой обняла всю троицу Бодлеров и вместе с ними двинулась к лифту. Детей обрадовал этот ласковый жест их опекунши, но обвивавшая их рука сжимала слишком крепко, мешая идти. И это снова их обескуражило.

— По перилам нам съезжать не обязательно, — сказала Эсме.

— Но как же тогда мы спустимся из пентхауса? — спросила Вайолет.

Эсме протянула свободную руку и длинным ногтем нажала на кнопку «Вверх».

— Мы воспользуемся лифтом, — сказала она. Как только двери лифта раздвинулись, она снова улыбнулась детям и с силой толкнула их в бездонную черноту шахты.

Иногда слова бессильны. Бывают обстоятельства настолько ужасающие, что я не взялся бы их описать ни фразами, ни параграфами, ни даже целой серией книг, а нечеловеческий испуг и отчаяние бодлеровских сирот, когда Эсме толкнула их в шахту, изобразить можно лишь в виде двух страниц, сплошь закрашенных густой черной краской.

У меня не хватает слов, чтобы передать это чувство глубочайшего ужаса, который испытывали дети, когда летели в черную бездну. Мне кажется, никакими словами нельзя передать, как они кричали и с каким свистом налетал на них ветер, обдавая ледяным холодом. Я не могу напечатать ни одной строчки, которая помогла бы вам представить себе, каким страхом были охвачены Бодлеры, когда летели навстречу своей погибели.

Могу только сказать, что они Не погибли и с их голов не упал ни один волосок, когда наконец остановилось их падение сквозь темный колодец шахты. Они остались живы по той простой причине, что не долетели до дна. Что-то нарушило их падение, то есть их погружение в шахту было остановлено между раздвижными дверями лифта и железной клеткой, где были прежде заточены Квегмайры. Что-то остановило их падение, не причинив им вреда. Сначала они восприняли это как чудо, осознав, что они живы и болыне не падают вниз. Протянув руки, они нащупали под собой что-то похожее на сетку. Пока Бодлеры читали каталог Модного Аукциона и рассказывали Эсме, что они там обнаружили, кто-то натянул веревочную сетку между стенами шахты, и эта сетка остановила падение детей навстречу своей погибели. Высоко-высоко над Бодлерами был пентхаус Скволоров и далеко внизу была клетка в крошечной грязной каморке с отходящим от нее туннелем. Бодлеры теперь оказались в ловушке, но ловушка все же лучше, чем смерть. Дети облегченно вздохнули и крепко обнялись.

— Спенсет, — произнесла Солнышко голосом, осипшим от крика.

Вайолет крепко прижала ее к себе.

— Да, Солнышко, — сказала она. — Мы живы.

— Мы живы! — крикнул Клаус, обняв обеих сестер. — Мы живы, и все о'кей!

— Не сказала бы, что такой уж у вас о'кей, — донесся сверху голос Эсме, эхом откликнувшийся в стенах шахты. Но дети отчетливо слышали жестокие слова своей опекунши. — Вы живы, но впереди вас точно не ждет о'кей. Как только закончится аукцион и Квегмайры уже будут на пути из города, Гюнтер вернется и заберет вас. И тогда, несчастные сироты, вы узнаете, что такое о'кей. Это я вам гарантирую. Какой удивительно удачный день! Мой бывший учитель актерского мастерства в итоге приберет к рукам не одно, а целых два огромных состояния.

— Ваш учитель актерского мастерства? — в изумлении спросила Вайолет. — Так, значит, вы все это время знали, кто такой Гюнтер?

— Конечно знала, я просто дурачила вас и моего слабоумного мужа, заставляя поверить, что он на самом деле аукционер. К счастью, я потрясающая актриса, и мне ничего не стоило обвести вас вокруг пальца.

— Значит, вы работали вместе с этим отпетым негодяем? — спросил Клаус.

— Он вовсе не отпетый негодяй. Он гений. Я оставила инструкцию привратнику не выпускать вас из пентхауса, пока не придет Гюнтер и не заберет вас, но Гюнтер убедил меня, что все же лучше сбросить вас в шахту. И он был прав. Теперь вы уже не сможете явиться на аукцион и спутать все наши планы.

— Зисанем! — взвизгнула Солнышко.

— Моя сестра права! — крикнула Вайолет. — Вы наш опекун. И вы обязаны заботиться о нашей безопасности, а не швырять нас в шахту лифта и красть наше наследство.

— Но я хочу его у вас украсть. Украсть так, как Беатрис украла его у меня.

— О чем вы говорите? — сказал Клаус. — Вы и так несусветно богаты. Зачем вам еще столько денег?

— Ясно зачем. Это модно, — ответила Эсме. — Бай-бай, дети. Самый нынче модный способ распрощаться с тремя поганцами сиротами. Надеюсь, я вас никогда больше не увижу.

— Но почему? Почему вы так чудовищно с нами поступаете? — крикнула Вайолет.

Ответ Эсме был самым жестоким из всего, когда-либо сказанного ею детям. Она разразилась хохотом, грубым, вульгарным смехом, который эхом прокатился по шахте и постепенно смолк, когда их опекунша уже ушла. Бодлеры посмотрели друг на друга, вернее, попытались посмотреть в полной темноте, дрожа от страха и отвращения, так что сетка, которая одновременно поймала и спасла их, даже слегка закачалась.

— Дили? — спросила жалобно Солнышко. Ее сестра и брат знали, что этот вопрос означает: «Что же теперь делать?».

— Не знаю, — признался Клаус. — Но что-то надо.

— И притом быстро, — добавила Вайолет. — Но ситуация трудная. Стены на ощупь очень гладкие.

— Бесполезно поднимать шум, чтобы привлечь чье-то внимание. Если даже нас услышат люди, то решат, что кто-то орет не своим голосом в одной из квартир, — ответил Клаус.

Вайолет напряженно думала, закрыв глаза, хотя вокруг было темно и значения не имело, открыты глаза или закрыты.

— Клаус, а не пришло ли время обратиться к твоим исследовательским способностям? — сказала она. — Ты можешь вспомнить какой-нибудь случай из истории, когда люди выбирались из такой ловушки, как эта?

— Боюсь, что нет. — Голос Клауса не обнадеживал. — В мифе о Геракле герой оказался между двумя чудовищами, Сциллой и Харибдой, как мы сейчас между раздвижными дверями лифта и полом. Но он освободился из ловушки, устроив водоворот!

— Глокус, — сказала Солнышко, что означало: «Мы этого сделать не можем».

— Знаю, — буркнул Клаус. — Мифы часто очень забавные, но помочь нам ничем не могут. Не настало ли время для твоих изобретений, Вайолет?

— У меня нет под рукой никаких материалов. Работать мне не с чем. — Протянув руку, Вайолет потрогала край сетки. —

Я не могу использовать эту сетку для изобретений. Как только я начну отрывать ее от стены, мы полетим вниз. Сетка, похоже, прикреплена к стене маленькими металлическими колышками, но я не могу их вытащить, чтобы потом каким-то образом использовать.

— Джазен? — спросила Солнышко.

— Да, это колышки, — откликнулась Вайолет. — Пощупай их рукой прямо вот здесь, Солнышко. Гюнтер, очевидно, стоял на длинной лестнице, когда вбивал их в стены шахты, а потом натягивал на них сетку. Подозреваю, что эти стены достаточно мягкие и в них можно вбивать мелкие острые предметы.

— Толк? — тут же спросила Солнышко, и ее брат с сестрой мгновенно догадались, о чем она подумала: «Такие, как зубы?».

— Нет, Солнышко, — решительно сказала Вайолет. — Мы не можем рисковать твоими зубами. Это слишком опасно.

— Йоит, — ответила Солнышко, что означало: «Если я сорвусь, то упаду обратно в сетку». — А что, если ты застрянешь на полпути? — спросил Клаус. — Или потеряешь зуб?

— Васта, — услышали в ответ старшие Бодлеры, что переводится как: «Я обязана рискнуть, ведь это наш последний шанс».

И брат с сестрой крайне неохотно вынуждены были с ней согласиться. Им страшно было думать о том, что их маленькая сестренка будет карабкаться наверх до раздвижных дверей, надеясь только на свои зубы. Но они ничего другого не могли придумать, чтобы попасть на Аукцион и вовремя успеть сорвать подлый план Гюнтера. Время еще не созрело для изобретательского таланта Вайолет или же знаний Клауса, полученных им из книг, но время явно пришло для острых зубов самой младшей Бодлер. Солнышко, откинув голову, подскочила к стене и вонзила в нее зуб. Раздавшийся при этом звук заставил бы любого дантиста рыдать много часов подряд. Но Бодлеры не были зубными врачами, и вся троица, затаив дыхание, гадала — вошел ли зуб в стену так же прочно, как колышек. К их радости, они не услышали ни скрипа, ни треска, никаких звуков, указывающих, что Солнышкин зуб не удержался в стене. Солнышко всунула второй зуб, чуть повыше первого. Второй зуб тоже крепко вошел в стену, и тогда Солнышко осторожно высвободила первый и еще раз воткнула его в стену чуть повыше второго. Так постепенно, располагая зубы на небольшом расстоянии друг от друга, Солнышко продвинулась на несколько дюймов вверх по стене. К тому времени, когда ее первый зуб снова оказался над вторым, ее маленькое тельце уже не касалось сетки.

— Удачи, Солнышко! — пожелала Вайолет.

— Мы болеем за тебя, — сказал Клаус.

Солнышко не ответила, но ее сестра и брат отнеслись к этому спокойно. Они легко могли себе представить, как трудно говорить, когда во рту у тебя стена. Поэтому Вайолет и Клаус тихо сидели на сетке, стараясь приободрить, как могли, младшую сестру. Если бы Солнышко могла карабкаться наверх и одновременно разговаривать, она бы обязательно сказала «Сорид», что-то вроде: «Пока все хорошо», или же «Йафф», что означает опять же: «Полпути позади». Но старшие Бодлеры в темноте слышали только треск втыкаемых в стену зубов, пока не раздался ликующий крик:

— Топ! — то есть: «Я наверху!»

— Ура, Солнышко! Ты настоящий герой! — крикнул Клаус.

— Так держать! — присоединилась к нему Вайолет. — А теперь иди в спальню и достань из-под кровати нашу самодельную веревку. Тогда мы тоже поднимемся к тебе наверх.

— Гамба, — ответила Солнышко и тут же отползла от края шахты. Ее старшие сестра и брат еще некоторое время сидели в тишине и ждали, не переставая восхищаться смелостью и ловкостью младшей сестренки.

— Ни за что б не решилась проделать весь этот путь наверх по стене шахты таким способом, — сказала Вайолет. — Даже в возрасте Солнышка.

— Я тоже, — сказал Клаус, — хотя у нас с тобой зубы нормального размера.

— Размер зубов тут ни при чем. Главное — это размер ее мужества и заботы о близких.

— И размер беды, в какую мы попали, — добавил Клаус. — И размер предательства нашей опекунши. До сих пор не могу поверить, что Эсме все это время строила свои гнусные козни вместе с Гюнтером. Она такая же липа, как и ее лифт.

— Эсме — очень умелая актриса, — утешила брата Вайолет. — Хотя человек она ужасный. Она полностью обвела нас вокруг пальца, утверждая, что ее обвел вокруг пальца Гюнтер. Интересно, что она имела в виду, когда сказала…

— Тада! — донесся голос Солнышка уже от дверцы шахты.

— Клаус, веревка у нее в руках! — Вайолет была очень взволнованна. — Солнышко, — обратилась она к сестре, — привяжи веревку к дверной ручке «языком дьявола».

— Стоп, все отменяется! — неожиданно объявил Клаус. — У меня идея получше.

— Получше, чем выбраться отсюда? — спросила Вайолет.

— Я хочу отсюда выбраться, но не думаю, что нам для этого надо лезть наверх. Там мы снова окажемся в пентхаусе.

— А из пентхауса доберемся до Веблен-Холла. Для экономии времени можно даже скатиться по перилам.

— Да, но перила кончаются прямо у вестибюля, — сказал Клаус. — В вестибюле как раз и находится консьерж, имеющий четкую инструкцию не выпускать нас из здания.

— Я как-то не подумала о нем, — смутилась Вайолет. — Он всегда строго придерживается инструкции.

— Именно поэтому мы должны покинуть дом 667 по Мрачному Проспекту каким-то иным путем.

— Дитемью? — крикнула Солнышко. Это означало что-то вроде: «А какой у нас есть иной путь?».

— Вниз, — сказал Клаус. — От каморки на дне шахты отходит туннель, помнишь? Вход в него совсем рядом с клеткой.

— Все верно, — сказала Вайолет. — Гюнтер через этот туннель вывез Квегмайров прежде, чем мы успели их спасти. Но неизвестно, куда ведет этот туннель.

— Если Гюнтер увез Квегмайров через этот туннель, значит, туннель выходит куда-то в сторону Веблен-Холла, то есть куда мы и должны попасть.

— Солнышко, распоряжение отменяется. Привязывать веревку к ручке не надо, — сказала Вайолет. — Вдруг кто-нибудь ее увидит и поймет, что мы сбежали. Возьми ее с собой сюда. Как тебе кажется, хватит у тебя сил прокусать себе путь обратно вниз?

— Джеронимо! — крикнула Солнышко. В переводе это означало: «Мне не нужно кусать себе дорогу вниз». Набрав в легкие воздух, она бросилась в темную шахту, и шлейф из липовой веревки, раскручиваясь на ходу, вился вслед за ней. На этот раз погружение в шахту не требовало изображения в виде сплошь закрашенных черной краской страниц, так как ужас долгого падения в кромешной тьме был немного смягчен. Слово «смягчен» в данном месте означает — «Солнышко отнеслась к нему гораздо мягче», потому что она знала — внизу ее ждут брат с сестрой и сетка. Бах! Солнышко упала прямо на сетку, и следом второй удар, не такой громкий, — рядом шлепнулся моток липовой веревки. Убедившись, что падение не причинило сестре увечий, Вайолет привязала веревку к одному из колышков, удерживающих сетку.

— Хочу удостовериться, что конец веревки надежно закреплен. Солнышко, если у тебя не очень болят зубы после подъема, прогрызи дырку в сетке, так чтобы мы могли пролезть сквозь нее.

— А что при этом должен делать я? — спросил Клаус.

— Ты можешь молиться за успех работы, — сказала Вайолет.

Сестры так быстро справились со своими задачами, что Клаус не успел даже начать молиться. Вайолет в одно мгновение прикрепила веревку к колышку с помощью сложных и крепких узлов, а Солнышко прогрызла дыру величиной с ребенка в середине сетки, куда Вайолет сразу же забросила веревку. Трое бодлеровских сирот, замерев у края дыры, ждали, пока не услышали знакомый металлический звук, когда веревка ударилась о железную клетку. Тогда они заглянули в черную бездну.

— Не могу поверить, что мы снова спускаемся в эту шахту, — сказала Вайолет.

— Я понимаю, что ты хочешь этим сказать. Спроси меня кто-нибудь в тот день на пляже, думал ли я когда-нибудь, что мы будем карабкаться вниз и вверх по пустой шахте лифта ради того, чтобы спасти пару тройняшек, я бы ответил, что никогда в ближайшие миллион лет. А теперь мы делаем это уже в пятый раз за сутки. Что с нами случилось? И что привело нас в это кошмарное место, которое мы сейчас созерцаем?

— Несчастье, — тихо сказала Вайолет.

— Страшный пожар, — сказал Клаус.

— Олаф, — сказала как отрезала Солнышко и первой начала спускаться по веревке. Клаус пролез через дырку в сетке и последовал за ней, а за ним и Вайолет. Трое Бодлеров не мешкая проделали путь до конца второй половины шахты и добрались до крошечной грязной каморки и туннеля, который должен был вывести их к Модному Аукциону.

Спустившись первой, Солнышко все время поглядывала вверх, чтобы удостовериться, что брату и сестре ничто не грозит и они благополучно доберутся до дна шахты. Клаус, приземлившись, все время посматривал на туннель, стараясь представить, какой он длины и не затаился ли там кто-то или что-то. Вайолет тоже, скосив глаза, поглядывала в угол, где лежали их сварочные горелки, которые дети побросали, когда для ее изобретений еще не пришло время.

— Возьмем их с собой, — сказала она.

— Зачем? — спросил Клаус. — Они давным-давно остыли.

— Остыли, конечно. — Вайолет подобрала одну горелку. — А концы у них погнулись, когда мы их швыряли. Но они все равно для чего-нибудь могут пригодиться. Мы не знаем, с чем мы столкнемся в этом туннеле. И мне не хотелось бы, чтобы нас застали врасплох. Возьми, Клаус, щипцы. Это твои, а это Солнышкины.

Младшие Бодлеры взяли в руки остывшие каминные щипцы с погнутыми концами и, тесно прижавшись друг к другу, сделали несколько первых осторожных шагов. В кромешной тьме этого адского места щипцы казались продолжением рук Бодлеров, бесконечно длинными тонкими руками, а не каким-то нелепым изобретением. Но Вайолет совсем не это имела в виду, когда сказала, что она бы не хотела, чтобы их застали врасплох. Слово «врасплох» здесь подразумевает «неподготовленным». Вайолет думала, что трое детей, одни в тесном туннеле, с каминными щипцами в руках, может быть, окажутся более подготовленными к неожиданностям, чем трое детей в тех же обстоятельствах с пустыми руками. С сожалением должен признаться, что старшая Бодлер была совершенно права — трое детей не могли позволить застать себя врасплох, даже если неблагоприятная ситуация маячила в самом конце пути. Делая осторожные шаги, дети в любом случае должны были быть во всеоружии, ибо в самом конце темного туннеля их ждал элемент «изумление».

## Глава одиннадцатая

Французское выражение «cul-de-sac» описывает то, что бодлеровские сироты обнаружили, когда добрались до конца темного туннеля. Как и все французские выражения, его легче всего понять, если перевести все слова по отдельности.

Слово «sac» в языке встречается не слишком часто и означает чаще всего «таинственные обстоятельства». А слово «cul» настолько редкое во французском, что мне пришлось поломать голову над его переводом. Но потом я догадался, что в данном случае оно означает — «в конце темного туннеля Бодлеры столкнулись с набором…». И поэтому целиком выражение «cul-de-sac» здесь переводится как «В конце темного туннеля Бодлеры столкнулись с целым набором таинственных обстоятельств».

Будь у бодлеровских сирот возможность выбрать готовую французскую фразу, описывающую то, что ожидает их в конце темного туннеля, они, очевидно, выбрали бы выражение типа: «К тому времени, когда трое детей обогнули последний темный угол подземного коридора, полиция схватила Гюнтера и спасла тройняшек Квегмайров» или же «Бодлеры очень обрадовались, когда туннель вывел их прямо к Веблен-Холлу, где происходит Модный Аукцион». На протяжении всего пути туннель не менялся — он оставался по-прежнему темным и таинственным, со множеством неожиданных извивов и поворотов. Дети то и дело со всего маху больно ударялись о стену. Потолок был очень низкий — Гюнтеру, очевидно, приходилось идти согнувшись, когда он пользовался туннелем для своих негодяйских целей. Сверху до ушей Бодлеров доносилось много разнообразных звуков, по которым они могли установить, куда ведет туннель. После нескольких первых поворотов они вдруг услыхали голос консьержа, звучавший будто издалека, и его шаги наверху над ними. Бодлеры поняли, что они, должно быть, находятся под вестибюлем. Еще через несколько поворотов они слышали, как двое мужчин обсуждают морские украшения, и решили, что они находятся прямо под Мрачным Проспектом. Свернув еще несколько раз, они отчетливо слышали, как, отчаянно дребезжа, над ними проехал старый допотопный троллейбус. Теперь они знали, что туннель проходит под троллейбусной линией. Туннель все петлял и петлял, а Бодлеры все продолжали вслушиваться в разнообразные городские звуки — цоканье лошадиных копыт, скрежет фабричных машин, звон церковных колоколов, стук роняемых людьми наверху предметов, но, как только они дошли до конца туннеля, все звуки стихли. Бодлеры стояли неподвижно, пытаясь представить себе, где в городе могло бы быть такое абсолютно тихое место.

— Как вы думаете, где мы сейчас? — спросила Вайолет. — Тишина здесь как в могиле. — Она изо всех сил напрягала слух, пытаясь хоть что-то услышать.

— Меня беспокоит совсем не тишина, — ответил Клаус, тыча щипцами в стенку, — не могу понять, куда сворачивает туннель. Может быть, это тупик?

— Тупика здесь быть не может, — возразила Вайолет, потыкав щипцами стену напротив. — Никто не строит туннелей, которые никуда не ведут.

— Праджик, — добавила Солнышко, что означает: «Гюнтер ведь наверняка нашел какой-то выход из туннеля, когда проходил по нему».

— Я перетыкал тут всю стену, дюйм за дюймом, — сказал Клаус. — Здесь нет ни двери, ни лестницы, ни поворота. Нет ничего. Это настоящий тупик. В самом прямом смысле этого слова. Есть французское выражение, обозначающее «тупик», но не могу его вспомнить.

— Боюсь, нам придется вернуться обратно тем же путем. — Голос у Вайолет был несчастный. — Другого выхода нет. Придется пройти снова весь подземный коридор, снова взобраться наверх до сетки, а потом отправить Солнышко зубами проложить себе дорогу в пентхаус и искать там материал для новой липовой веревки, после чего по перилам соскользнуть в вестибюль, незаметно прошмыгнуть мимо консьержа и бежать в Веблен-Холл.

— Паэтьян, — заявила Солнышко, что означает: «Мы не успеем туда вовремя, чтобы разоблачить Гюнтера и спасти Квегмайров».

— Я понимаю, — вздохнула Вайолет. — Но не знаю, что еще мы можем сделать. Похоже, мы безоружны, даже имея эти щипцы.

— Если бы у нас были хотя бы лопаты, мы могли бы прокопать выход из туннеля, но эти щипцы нельзя использовать как лопаты, — сказал Клаус.

— Тенти, — вставила в разговор Солнышко. Этим он хотела сказать: «Если бы у нас был динамит, мы могли бы взорвать его и выбраться наружу, но щипцы не заменят динамита».

— Но ими можно воспользоваться, чтобы поднять шум, — неожиданно сказала Вайолет. — Давайте колотить щипцами по потолку. Поглядим, привлечет ли это внимание кого-нибудь из прохожих.

— Не слышно, чтобы тут кто-нибудь проходил мимо, — сказал Клаус. — Но стоит попробовать. Солнышко, я подниму тебя так, чтобы ты могла достать щипцами до потолка.

Клаус подхватил на руки сестренку, и затем вся троица принялась что было мочи колотить по потолку. Они надеялись устроить за несколько минут невероятный грохот. Но после первого же удара на Бодлеров обрушился с потолка ливень черной сухой пыли. Как грязевая буря, он засыпал их с головой. Детям пришлось отказаться от своей затеи — они кашляли, терли глаза и сплевывали пыль, попавшую в рот.

— Тьфу, — сплюнула Вайолет. — Вкус тошнотворный.

— Как у подгоревших тостов, — сказал Клаус.

— Пефлоб! — взвизгнула Солнышко. Услыхав крик, Вайолет перестала кашлять и задумчиво лизнула кончик пальца.

— Это зола, — объявила она. — Может быть, внизу какая-то печь.

— Не думаю, — ответил Клаус. — Посмотрите-ка лучше наверх.

Бодлеры дружно подняли головы и увидели, что волна черной пыли обнажила тоненькую полоску света размером с карандаш. Взглянув еще раз, они увидели утреннее солнце, смотревшее сверху прямо на них.

— Тесду? — спросила Солнышко: «Где в городе можно на улице найти золу?».

— Может быть, на дне ямы, там, где на открытом огне жарят мясо, — предположил Клаус.

— Мы это довольно скоро узнаем, — ответила Вайолет и снова сбила щипцами пыль с потолка. Черным облаком пыль накрыла детей, но тощая полоска света превратилась в четыре тонких полоски, в рисунок квадрата на потолке. При солнечном свете, струящемся из квадрата, Бодлеры ясно увидели две дверные петли.

— Смотрите, — сказала Вайолет. — Это люк. Мы не разглядели его в темноте, а он тут как тут.

Клаус попробовал открыть люк, надавив щипцами на дверь, но дверь не поддалась.

— Она, кажется, заперта, — сказал он. — Уверен, ее запер Гюнтер, когда забрал отсюда Квегмайров.

Вайолет поглядела на люк, и дети увидели, что она подвязывает волосы лентой, чтобы они не лезли в глаза.

— Замок нас не остановит, — сказала она. — Особенно после того, как мы проделали такой путь. Наконец время пришло и для наших щипцов. Но не как сварочных горелок или палок для шумового эффекта. — Улыбнувшись, Вайолет повернулась к брату и сестре: — Теперь щипцы заменят нам лом или рычаг.

— Хардисет? — спросила Солнышко.

— Лом — это портативный рычаг. Щипцы сработают отлично. Но надо, чтобы кончики щипцов уперлись в край люка, там, откуда идет свет, а потом нужно изо всей силы толкнуть щипцы вверх. И тогда дверь распахнется. Понятно?

— Понятно, — ответил Клаус. — Давайте попробуем.

И Бодлеры взялись за дело. Я рад вам сообщить, что щипцы сработали отлично. С ужасающим скрипом, сопровождаемым новым облаком пыли, крышка люка приподнялась и открылась наружу. Солнце хлынуло в туннель, и Бодлеры поняли, что настал конец их нескончаемому путешествию в кромешной тьме.

— Сработали! — закричала Вайолет. — Точно сработали!

— Видишь, время созрело для твоих изобретательских способностей! — крикнул Клаус. — А решение находилось прямо на кончике наших щипцов.

— Ап! — восторженно завопила Солнышко, что, разумеется, означало: «Наверх!», и старшие Бодлеры одобрительно кивнули. Встав на цыпочки, дети ухватились за петли, подтянулись и выбрались из туннеля, бросив позади свои каминные щипцы. А еще через несколько минут вся троица уже стояла наверху и жмурилась от яркого солнца.

Одно из самых ценных моих сокровищ — маленькая деревянная шкатулка с особым замочком. Этой шкатулке больше пятисот лет, и открыть ее можно, если ты только знаешь секретный код. Пользоваться этим кодом научил меня мой дед, а деда — его дед. И я бы с радостью передал этот секрет своему внуку, если бы надеялся, что у меня когда-нибудь будет собственная семья и мне не придется до конца моих дней жить в этом мире одному как перст. Эта маленькая деревянная шкатулка такое ценное для меня сокровище еще и потому, что внутри, когда вы откроете ее, соблюдая код, вы найдете маленький серебряный ключик. Этот ключик подходит к замку другого моего бесценного сокровища, а именно деревянной шкатулки чуть большего размера, подаренной мне женщиной, имя которой мой дед запретил упоминать. Внутри этой коробочки спрятан свиток пергамента, что в нашем случае означает «очень старая, свернутая трубочкой бумага, на которой изображена карта города того времени, когда там жили сироты Бодлеры». Карта, сделанная темно-синими чернилами, рисует подробный план города в мельчайших деталях. Чего там только нет: указания номеров домов, эскизы модной одежды и даже графики колебаний погоды, добавленные на полях прежними владельцами, из которых уже нет никого в живых. Я корпел бесчисленные часы над этой картой, скрупулезно исследуя каждый дюйм. Все полезное, что я мог вынести из нее, я переписал в свои бумаги, а потом и в книги, такие как эта, в надежде, что широкий круг людей наконец узнает все подробности этого предательского заговора. В карте есть просто фантастические вещи, обнаруженные за много лет самыми разными исследователями, детективами и цирковыми артистами. Но самым фантастическим из всего, что есть на этой карте, я считаю открытие, только что сделанное тремя бодлеровскими сиротами, Иногда глубокой ночью, когда мне не спится, я встаю с постели, набираю код на маленькой деревянной шкатулке для того, чтобы достать серебряный ключик, открываю им шкатулку, что побольше, сажусь за письменный стол и при свете свечи снова смотрю на две пунктирные линии, которыми обозначен подземный туннель. Он начинается на дне шахты лифта в доме № 667 по Мрачному Проспекту и кончается у крышки люка, который Бодлеры ухитрились открыть с помощью липового рычага. Я смотрю и смотрю на ту часть города, где сироты выбрались наружу из кошмарного подземного коридора. Но независимо от того, сколько времени я смотрю, я не могу поверить своим глазам, как не могли и Бодлеры.

Бодлеры пробыли долго в темноте, и понадобилось немало времени, чтобы глаза их снова привыкли к нормальному освещению. Поэтому дети стояли и терли глаза, стараясь понять, куда вывел их люк. Но, несмотря на слепящее утреннее солнце, неожиданно нахлынувшее на них, Бодлеры все же заметили пухлую тень человека, который вдруг оказался рядом с ними.

— Простите меня, — обратился к нему Клаус, все еще жмурясь от яркого солнца. — Нам необходимо попасть в Веблен-Холл. Притом срочно. Вы не могли бы сказать, как нам лучше туда пройти?

— Все-все-го-го два-два квар-кварта-ла, — заикаясь, пробормотала тень.

Дети не сразу поняли, что перед ними почтальон с несколько избыточным весом. Он как-то боязливо смотрел на детей.

— Прошу вас, не причиняйте мне зла, — сказал он, отступая все дальше и дальше от Бодлеров.

— Мы не собираемся причинять вам зло, — сказал Клаус, протерев стекла очков от золы.

— Привидения всегда так говорят, а потом все равно причиняют, — ответил почтальон.

— Но мы не привидения, — сказала Вайолет.

— Не рассказывайте мне, что вы не привидения. Я сам видел, как вы вылезли из золы, будто из центра земли. Люди все время говорят, что здесь, на пустой земле, где сгорел особняк Бодлеров, водятся привидения. Теперь я знаю, что это правда.

Но прежде чем Бодлеры успели ответить, он пустился бежать. Дети были настолько удивлены, что не нашлись, что ему сказать.

Бодлеры все жмурились и мигали, но постепенно глаза их привыкли к свету, и, поглядев друг на друга, они поняли, почему так испугался почтальон.

## Глава двенадцатая

За несколько лет до Бодлеров Веблен-Холл получил Дверной Приз — награду, ежегодно присуждаемую за лучшее оформление дверного входа. Если когда-нибудь вы вдруг окажетесь перед Веблен-Холлом, как оказались в то утро бодлеровские сироты, вы сразу же поймете, почему комитет присудил сверкающий розовый приз за полированные деревянные доски, изящные бронзовые петли и роскошную дверную ручку, изготовленную едва ли не из самых ценных в мире разновидностей хрусталя. Но Бодлеры были не в том состоянии, чтобы по достоинству оценить архитектурные детали. Вайолет, возглавлявшая троицу, направилась прямо к лестнице, ведущей в Веблен-Холл, и взялась за ручку, не думая о том, какие грязные пятна черной золы останутся на ее полированной поверхности. Будь я на месте Бодлеров, я никогда не решился бы открыть эту премированную престижную дверь. Я считал бы, что мне повезло: я благополучно выбрался из сетки, висящей посреди шахты лифта, и таким образом избежал ловушки Гюнтера. Я навсегда спрятался бы от Гюнтера и его сообщников в каком-нибудь самом отдаленном уголке земли и не рискнул бы еще раз встретиться с этим отпетым негодяем и предателем. С сожалением должен сказать, что новая встреча с ним сирот Бодлеров ничего, кроме горя, не могла принести в их жизнь. Но эти трое детей были куда мужественнее, чем когда-либо на их месте мог быть я. Они только на минуту остановились перед дверью, чтобы собраться с духом.

— За этой дверной ручкой — наш последний шанс рассказать людям, кто такой на самом деле Гюнтер, и разоблачить его чудовищные планы, — сказала Вайолет.

— А за этими бронзовыми петлями — последняя возможность спасти Квегмайров и не дать тайком вывезти их из города, — сказал Клаус.

— Сорасью, — сказала Солнышко, что означало: «За этими деревянными досками — разгадка тайны „Г.П.В.“ и причины, почему тайная шахта вывела нас на то место, где дотла сгорел особняк Бодлеров, погибли наши родители и началась серия злоключений, которые до сих пор преследуют нас, где бы мы ни были».

Бодлеры переглянулись и выпрямили спины. Теперь они стояли вытянувшись, чтобы доказать себе, что позвоночник у них такой же несгибаемый, как и их мужество. Вайолет открыла дверь Веблен-Холла, и в то же мгновение дети оказались в людском водовороте, что здесь означает «посреди огромной толпы в большом нарядном зале». В Веблен-Холле был высоченный потолок, сияющий, до блеска начищенный пол и одно массивное окно, ставшее первым кандидатом на Оконный Приз в прошедшем году.

С потолка свисали три большие занавески. На одной было слово «Модный», на второй — «Аукцион», а на третьей, по размеру вдвое превосходившей две первых, огромный портрет Гюнтера. В зале собралось не менее двух сотен людей. Бодлерам бросилось в глаза, какой модной выглядела толпа. Почти все были в полосатых костюмах, все тянули петрушковую содовую из высоких запотевших от льда бокалов и ели пирожные с лососем. Обслуживали собравшихся гостей несколько костюмированных официантов из кафе «Сальмонелла», специально нанятых на время аукциона. Бодлеры были в своей повседневной одежде, а не в полосатых костюмах и с ног до головы вымазаны жидкой грязью из зловонной каморки на дне шахты. Вся эта грязь потом смешалась с черной золой с пожарища на месте бодлеровского дома, куда вывел их туннель. Модная толпа, несомненно, была бы в шоке от их вида, если бы обратила на них внимание. Но в это время все смотрели в дальний конец зала, и никто не повернул головы поглядеть, кто вошел в дверь, выигравшую столь высокую награду. В дальнем конце Веблен-Холла, под самым большим знаменем, перед массивным окном на маленькой сцене стоял Гюнтер и говорил в микрофон. Перед ним с одной стороны стояла небольшая ваза с рисунком из синих цветов, а с другой — сидела в роскошном кресле Эсме и смотрела на Гюнтера, как кошка на сливки, — выражение, в данном контексте означающее «будто это был очаровательный, красивый джентльмен, а вовсе не жестокий и бесчестный негодяй».

— Лот 46, пожалуйста, — сказал Гюнтер в микрофон.

Пока Бодлеры обследовали темные подземные проходы, они почти совсем забыли, что Гюнтер притворяется, будто он не совсем свободно знает английский.

— Пожалуйста, джентльмены и леди, взгляните на вазу с синими цветами. Вазы в моде, стекло в моде, цветы в моде. Пожалуйста, особенно те, которые синие. Кто делает ставку?

— Сто, — раздался голос из толпы.

— Сто пятьдесят, — сказал второй голос.

— Двести, — произнес третий.

— Двести пятьдесят, — сказал человек, сделавший первую ставку.

— Двести пятьдесят три, — предложил второй голос.

— Мы пришли как раз вовремя, — прошептал Клаус Вайолет. — Г.П.В. — это Лот 50. Подождем или начнем атаку на Гюнтера прямо сейчас?

— Не знаю, — прошептала в ответ Вайолет. — Мы так зациклились на том, чтобы вовремя добраться до Веблен-Холла, что не продумали план действий.

— Есть двести пятьдесят три — последняя цена у людей, пожалуйста? — задал вопрос Гюнтер в микрофон. — О'кей. Здесь ваза, пожалуйста. Отдайте деньги миссис Скволор, пожалуйста.

Полосатая женщина подошла к краю сцены и вручила Эсме пачку банкнот. Алчно улыбнувшись, Эсме вручила ей в обмен вазу. Наблюдая, как Эсме, пересчитав деньги, спокойно кладет их в полосатую сумочку, в то время когда Квегмайры томятся в заточении внутри какого-то неизвестного «Г.П.В.», Бодлеры почувствовали, как тошнота подступает к горлу.

— Эвомер, — выпалила вдруг Солнышко: «Я этого больше выносить не могу. Давайте расскажем всем в этом зале, что происходит на самом деле».

— Простите, — неожиданно сказал кто-то. Подняв головы, дети увидели сурового мужчину, который смотрел на них из-под огромных солнцезащитных очков. В одной руке он держал пирожок с лососем, а другой указывал на Бодлеров.

— Я хочу просить вас немедленно покинуть Веблен-Холл, — сказал он. — Это Модный Аукцион. Здесь не место таким маленьким чумазым детям.

— Но нам положено быть здесь, — не растерялась Вайолет. — Мы должны встретиться с нашими опекунами.

— Не смешите меня, — сказал суровый мужчина, но, глядя на него, трудно было предположить, что он хотя бы раз в жизни улыбнулся. — Не могу представить себе, какие люди захотят опекать таких замарашек.

— Джером и Эсме Скволор, — ответил Клаус. — Мы живем у них в пентхаусе.

— Сейчас мы все выясним, — сказал мужчина. — Джерри, подойди сюда!

Несколько человек повернули головы и уставились на детей. Но все же большинство присутствующих продолжали слушать Гюнтера, который уже объявил Лот 47. На аукцион была выставлена пара балетных туфелек из шоколада.

Джером отделился от небольшой группы людей и направился к сурового вида мужчине узнать, что произошло. Когда взгляд его упал на Бодлеров, он был ошарашен, что в данном случае означает: «Он, казалось, рад был их видеть, но не мог прийти в себя от изумления».

— Так вы знаете этих детей, Джерри? — спросил мужчина в солнцезащитных очках.

— Конечно знаю. Это Бодлеры, я вам о них рассказывал.

— Да, да, помню, — ответил мужчина, теряя к детям интерес. — Ну а если они еще и сироты, тогда, думаю, все в порядке. Они могут здесь находиться. Но я вам советую, Джерри, купите им новую одежду! — И прежде, чем Джером успел ответить, мужчина в темных очках исчез.

— Не люблю, когда меня называют Джерри, — первое, что сказал Джером детям. — Но я не хотел с ним спорить. А как вы, Бодлеры? Лучше себя чувствуете?

Дети молча смотрели на своего опекуна. Они заметили у него в руке недоеденный пирожок с лососем, хотя он не раз говорил им, что терпеть не может лососину. И настроение их не улучшилось, так как они знали, что Джером не захочет с ними спорить, если они снова заговорят так про Гюнтера. Он также не захочет спорить с Эсме, если дети расскажут ему об ее участии в предательском заговоре. И уж точно не захочет спорить с Гюнтером, когда узнает, что Квегмайры спрятаны внутри одного из лотов Модного Аукциона. Бодлеры понимали, что поможет им только человек, которого удастся каким-то образом сбить с толку. И от этого им не стало легче.

— Менров? — сказала Солнышко.

— Что такое «менров?» — спросил Джером, с улыбкой глядя на самую младшую из бодлеровской троицы.

— Я вам сейчас объясню, — сказал Клаус, пытаясь быстро придумать способ заставить Джерома помочь им, не вступая ни в какие споры. — Это слово в переводе означает: «Можно попросить вас об одном одолжении, Джером?».

Вайолет и Солнышко с любопытством посмотрели на брата. «Менров» никак не означало — «Можно попросить вас об одолжении, Джером?». Клаус наверняка это знал. «Менров» означает что-то вроде: «Не попытаться ли нам рассказать Джерому про Гюнтера и Эсме и про тройняшек Квегмайров?» Однако сестры молчали, зная, что у Клауса наверняка есть серьезная причина лгать своему опекуну.

— Конечно, я сделаю все, о чем вы просите, — ответил Джером. — Но о чем именно идет речь?

— Моим сестрам и мне очень хотелось бы приобрести в собственность один из лотов этого аукциона. Но мы не знаем, сможете ли вы купить его для нас в виде подарка?

— Думаю, это возможно. Но мне в голову не могло прийти, что ваша троица интересуется модными лотами, — ответил Джером.

— Даже очень, — сказала Вайолет, понимая, куда клонит Клаус. — Нам бы ужасно хотелось приобрести Лот 50 «Г.П.В.».

— Что такое «Г.П.В.»? — спросил Джером. — Что кроется за этими буквами? — Это сюрприз, — тут же нашелся Клаус. — Вы предложите цену?

— Если это так для вас важно, я это сделаю. Но мне очень не хотелось бы вас избаловать. Вы появились как раз вовремя. Гюнтер, наверное, кончает продажу балетных туфелек и сразу перейдет к Лоту 50 «Г.П.В.». Пойдемте туда, где я стоял. Там удобно следить за ходом аукциона, — сказал Джером. — Прекрасно видна сцена, а кроме того, рядом со мной стоит ваш друг.

— Наш друг? — с удивлением спросила Вайолет.

— Сейчас увидите.

И действительно, когда Бодлеры, следуя за Джеромом, пересекли огромный зал и пристроились под знаменем с надписью «Модный», с тем чтобы лучше видеть, что происходит на сцене, они там обнаружили мистера По. Он держал в руке стакан содовой с петрушкой и кашлял в белый носовой платок.

— Вы не могли ошеломить меня больше, чем вы это сделали, — сказал мистер По, когда перестал кашлять. — Бодлеры, что здесь делаете вы? — спросил он.

— А что вы здесь делаете? — тут же задал ему вопрос Клаус. — Вы нам говорили, что как раз в это время будете в геликоптере на пути к горному пику.

Мистер По снова долго кашлял в белый платок и, только когда приступ прошел, сказал:

— Сообщения о горном пике оказались ложными. Теперь я знаю совершенно точно, что двойняшек Квегмайров силой принуждают работать на клееварочной фабрике здесь неподалеку, я как раз туда еду, но попозже. Решил заглянуть по дороге на Модный Аукцион. Теперь, когда я Вице-Президент Опекунского Совета по Делам Сирот, я зарабатываю больше денег, и жена поэтому просила меня купить немного морских украшений.

— Но… — собралась что-то сказать Вайолет, однако мистер По остановил ее.

— Ш-ш-ш… Тихо, — произнес он. — Гюнтер приступает к Лоту 48. Я как раз на него хочу сделать ставку.

— Пожалуйста, Лот 48, — объявил Гюнтер. Он глядел в зал на толпу, но даже монокль не мог скрыть бешеный блеск его глаз. Судя по всему, Бодлеров он пока еще не заметил. — Перед вами большая статуя рыбы, выкрашенная в красный цвет, пожалуйста. Очень большая, очень модная. Достаточно большая, чтобы в ней спать, если придет охота, пожалуйста. Кто ставит?

— Я, — откликнулся мистер По. — Сотня.

— Две сотни, — раздался еще один голос из толпы.

Клаус низко наклонился к мистеру По. Ему хотелось с ним поговорить, но так, чтобы не услышал Джером.

— Мистер По, — сказал он, — я хочу вам рассказать про Гюнтера. Вам следует это знать. — Клаусу казалось, что, если он сумеет убедить мистера По, Бодлеры откажутся от игры в шарады, что означает в нашем случае — «перестанут делать вид, что им так уж необходимо заполучить „Г.П.В.“. Тогда Джером назовет свою цену и выручит Квегмайров, сам не того не зная. — Гюнтер на самом деле… — продолжал Клаус.

— Модный аукционер, — закончил за него фразу мистер По. — Двести шесть! — затем выкрикнул он.

— Триста, — тут же выкрикнул второй голос.

— Нет, нет, вы ошибаетесь, — сказала Вайолет. — Гюнтер вовсе не аукционер. Он переодетый Граф Олаф.

— Триста двенадцать, — крикнул мистер По и сердито посмотрел на детей. — Не говорите глупостей, — сказал он. — Граф Олаф — преступник, а Гюнтер просто иностранец. Не могу вспомнить слово, обозначающее страх перед иностранцами, но я удивлен, что вами, дети, владеет такой страх.

— Четыреста! — крикнул второй голос.

— Слово это — «ксенофобия», — пояснил Клаус. — Но оно сюда не подходит потому, что Гюнтер не иностранец. Он даже и не Гюнтер.

Мистер По снова вытащил из кармана платок, и Бодлеры ждали, пока он откашляется.

— То, что вы говорите, — полная бессмыслица, — произнес он. — Если вы не возражаете, обсудим это после того, как я куплю морские украшения. Ставлю четыреста девять!

— Пятьсот, — тут же раздался голос.

— Сдаюсь, — объявил мистер По и закашлял в платок. — Пятьсот — слишком большая цена за эту статую рыбы.

— Пятьсот — высшая цена, пожалуйста, — сказал Гюнтер и улыбнулся кому-то в толпе. — Пожалуйста, выигравший, будьте так любезны и передайте деньги миссис Скволор, пожалуйста.

— Дети, поглядите, кто купил большую рыбу! Наш консьерж, — сказал Джером.

— Консьерж? — удивился мистер По, глядя, как тот передал Эсме мешок монет, потом с трудом поднял огромную рыбу и унес со сцены. Самое удивительное, что руки у него, как обычно, были спрятаны в длинных рукавах. — Меня удивляет, что консьерж может позволить себе купить хоть что-нибудь на Модном Аукционе.

— Он говорил мне, что он еще и актер, — сказал Джером. — Забавный тип. Хотите, познакомлю?

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал мистер По, продолжая кашлять в платок. — Сейчас, когда я получил повышение, мне приходится постоянно встречаться с разного рода интересными людьми.

Мимо прошел консьерж, спотыкаясь под тяжестью красной статуи. Джером похлопал его по плечу.

— Познакомьтесь с мистером По, — сказал он.

— У меня нет времени ни на какие знакомства, — рявкнул консьерж. — Я еще должен закинуть эту штуку в грузовик босса и… — Он оборвал фразу на середине, увидев бодлеровских сирот.

— Вам тут не положено находиться, — сказал он. — Никто не давал вам разрешения покинуть пентхаус. Эй, босс! — крикнул он, повернувшись к сцене и при этом больно задев нескольких стоявших в сплошь полосатой толпе людей.

Оба, Эсме и Гюнтер, тут же повернули головы и увидели консьержа, пальцем указывавшего на бодлеровскую троицу.

— Сироты! — сказал он.

Эсме ахнула. Она настолько была поражена элементом «изумление», что едва не выронила мешок с монетами. Зато Гюнтер не растерялся. Он сразу же повернулся и уставился на детей. Глаза его очень ярко блестели, даже тот, что был закрыт моноклем. Бодлеры застыли от ужаса при виде этих страшных глаз. Гюнтер улыбался, словно он удачно пошутил. Эта улыбка появлялась у него на лице всякий раз, когда в его коварном мозгу зрели самые гнусные планы.

— Сироты модные, — произнес он, стараясь подчеркнуть, что не вполне владеет английским. — Детям о'кей здесь быть, пожалуйста.

Эсме с любопытством взглянула на Гюнтера, но потом пожала плечами и сделала знак консьержу, что все о'кей, махнув рукой с длинными ногтями. Консьерж в ответ тоже пожал плечами и прошел со своим грузом через престижную премированную дверь.

— Лот 49 пропускаем, — объявил Гюнтер. — Следующий Лот 50, пожалуйста. Называйте цену, пожалуйста. На этом наш аукцион закрывается.

— А как же остальные лоты? — спросил кто-то из толпы.

— Неважно, хватит, — небрежно бросила Эсме. — Сегодня я заработала достаточно денег.

— Никогда бы не подумал, что Эсме может такое сказать, — пробормотал Джером.

— Итак, Лот 50, пожалуйста, — продолжал Гюнтер и вытолкнул на сцену огромную картонную коробку, почти такого же размера, как статуя рыбы. В ней вполне хватило бы места для двух маленьких детей. На коробке были отчетливо видны три большие черные буквы «Г.П.В.». Бодлеры сразу же заметили крошечные дырочки, пробуравленные сверху на коробке специально для воздуха. Трое детей сейчас с ужасом думали о том, что внутри этой картонной тюрьмы томятся их друзья, которых с минуту на минуту могут увезти из города.

— «Г.П.В.», пожалуйста, — сказал Гюнтер. — Кто делает ставку?

— Двадцать, — сказал Джером и подмигнул детям.

— Что это за «Г.П.В.» такое? — спросил Мистер По.

У Вайолет уже не было времени ни на какие объяснения, и поэтому она сказала:

— Это сюрприз. Держитесь поблизости и все узнаете.

— Пятьдесят, — раздался голос из толпы. Бодлеры, обернувшись, поняли, что вторую цифру назвал человек в темных очках, тот самый, который велел им покинуть зал.

— Он не похож на сообщника Гюнтера, — прошептал Клаус сестрам.

— Этого никогда нельзя знать наверняка, — прошептала в ответ Вайолет. — Этих негодяев непросто распознать.

— Пятьдесят пять, — выкрикнул Джером. Эсме недовольно посмотрела на него, а затем смерила детей долгим злобным взглядом.

— Сто, — произнес человек в темных очках.

— О господи, дети, все это становится слишком накладно. Вы уверены, что вам так уж необходим этот «Г.П.В.»?

— Вы покупаете это для детей? — удивленно спросил мистер По. — Прошу вас, мистер Скволор, не балуйте этих молодых людей.

— Он нас не балует, — сказала Вайолет. Она боялась, что Гюнтер прекратит аукцион. — Ну пожалуйста, Джером, купите для нас Лот 50. Прошу вас. Я потом все объясню.

Джером вздохнул.

— Ну хорошо, — сказал он. — Думаю, это естественное желание приобрести несколько модных вещиц, особенно после того, как вы какое-то время провели в обществе Эсме. Я ставлю сто восемь.

— Двести, — объявил человек в темных очках. Бодлеры изо всех сил вытягивали шеи, стараясь получше его разглядеть, но по его виду никак нельзя было сказать, что он смягчился и теперь настроен к Бодлерам более дружественно.

— Двести четыре, — сказал Джером и поглядел на детей. — Я не могу больше увеличивать цену. Для меня это слишком дорогое удовольствие, а само соревнование напоминает спор, который радости мне никогда не доставляет.

— Триста, — не сдавался человек в солнцезащитных очках. Бодлеровские сироты в страхе переглянулись, не понимая, как им поступить. Друзья уходили прямо у них из-под носа.

— Джером, пожалуйста, прошу вас, пожалуйста, купите для нас этот лот, — умоляющим голосом сказала Вайолет.

Джером покачал головой.

— Когда-нибудь вы это поймете: не стоит тратить деньги на модные пустяки, — сказал он.

— Мистер По, а не могли бы вы взять для нас заем в банке? — неожиданно спросил Клаус.

— Для того, чтобы купить картонную коробку? К сожалению, должен сказать «нет». Одно дело морские украшения, а совсем другое — тратить деньги на коробку неизвестно с чем.

— Окончательная цена триста, пожалуйста. — Гюнтер повернулся, подмигнув Эсме глазом из-под монокля. — Пожалуйста, сэр, если…

— Тысяча!

Гюнтер застыл, услыхав голос нового претендента на Лот 50. Глаза Эсме широко раскрылись, и она довольно хмыкнула, представив себе, как положит такую огромную сумму денег в свою полосатую сумочку. Модная толпа пришла в движение. Люди оглядывались, стараясь понять, откуда пришел этот новый голос. Однако никто не подозревал, что такое слово могло сорваться с уст крошечного ребенка, ростом с палочку колбасы салями.

— Тысяча! — снова взвизгнула Солнышко, а у ее брата с сестрой перехватило дыхание. Они, конечно, знали, что у их сестры не было такой суммы денег, но сейчас надеялись только на то, что Гюнтер не поймет, чей это голос, но доискиваться не станет из-за своей непомерной жадности. Липовый аукционер поглядел на Эсме и перевел взгляд на зал.

— Откуда у Солнышка могут быть такие деньги? — спросил Джером мистера По.

— Я только знаю, что, когда дети учились в частной школе, Солнышко выполняла секретарские обязанности, но я не представлял себе, что ей платили такую высокую зарплату.

— Тысяча! — еще раз повторила Солнышко, и в конце концов Гюнтер сдался.

— Самая высокая цена теперь одна тысяча, — сказал он, забыв на минуту, что он не совсем свободно владеет английским, и потому не добавил «пожалуйста».

— Примите мои соболезнования, — сказал человек в темных очках. — Я не собираюсь платить больше тысячи за «Г.П.В.». Лот того не стоит.

— Теперь наша очередь, — едва сдерживая волнение, сказала Вайолет, и вся троица Бодлеров двинулась к сцене.

Толпа не отрываясь следила за детьми, пока они шли к заветной коробке, оставляя за собой след черной золы. Джером выглядел смущенным, а у мистера По был вид человека, окончательно сбитого с толку, что здесь означает — «он был смущен не меньше, чем Джером». Эсме была полна затаенной злобы, а человек в темных очках выглядел как человек, проигравший аукцион. Один только Гюнтер продолжал улыбаться, словно его шутка была чем дальше, тем смешнее. Вайолет и Клаус вскарабкались на сцену, а потом подняли Солнышко и поставили ее в середину между собой.

И теперь все трое гневно смотрели на страшного человека, упрятавшего в тюрьму их друзей.

— Отдайте вашу тысячу, миссис Скволор, пожалуйста, — сказал, улыбаясь, Гюнтер. — И на этом закончится наш аукцион.

— Но сначала будет покончено с вашими чудовищными планами, — сказал Клаус.

— Силко! — одобрила брата Солнышко, после чего впилась зубами, которые все еще болели, в картонную коробку и начала ее рвать, надеясь, что при этом не поранит Айседору и Дункана.

— Минуту, подождите, дети! — крикнула Эсме голосом рычащего тигра. Она выбралась из своего роскошного кресла и, стуча каблучками, направилась к картонной коробке. — Вы не имеете права открывать коробку прежде, чем отдадите мне деньги. Это противозаконно.

— Зато законно выставлять детей на аукцион, — мгновенно нашелся Клаус. — Ничего, скоро весь зал увидит, что вы нарушили этот закон.

— Что здесь происходит? — спросил мистер По, быстрыми шагами подойдя к сцене. Джером последовал за ним, переводя недоумевающий взгляд с сирот на жену.

— В этой коробке тройняшки Квегмайры, — объяснила им Вайолет, помогая сестре отдирать картон. — Гюнтер и Эсме пытаются вывезти их за пределы штата.

— Что ты говоришь? Эсме, это правда? — воскликнул Джером.

Эсме не ответила, но через минуту всем должно было стать ясно — правда это или нет.

Дети уже отодрали от коробки большой кусок картона, и внутри оказалась белая бумага — будто Гюнтер завернул Квегмайров в бумагу, как заворачивают пару куриных грудок.

— Держись, Дункан! — крикнула Вайолет. — Еще несколько секунд, Айседора, и мы освободим вас!

Мистер По нахмурился и закашлял в белый платок.

— А теперь послушайте, Бодлеры, я имею точные сведения — Квегмайры находятся на клееварочной фабрике, а совсем не внутри картонной коробки.

— Это мы еще посмотрим, — сказал Клаус, а Солнышко снова вгрызлась в картон.

С громким треском коробка распалась надвое, как раз посредине, а ее содержимое рассыпалось по сцене. Описать то, что хранилось внутри коробки, попросту невозможно без выражения: «Намеренно вводить в заблуждение». Я с грустью должен признаться, что Гюнтер воспользовался тремя заглавными буквами «Г.П.В.» на коробке, желая заставить Бодлеров думать, будто их друзья закрыты внутри. Бодлеры не поняли, что их просто ввели в заблуждение, пока не поглядели на сцену и своими глазами не увидели содержимое коробки.

## Глава тринадцатая

— Это пластиковые салфетки! — закричала Вайолет. — Коробка набита ими!

И действительно, пол сцены был усеян салфетками. Салфетки сыпались из остатков картонной коробки — сотни и сотни маленьких круглых нарядных салфеток с кружевными ободками. Такими салфетками обычно украшают тарелки с печеньем на фешенебельных чаепитиях.

— Так я и знал, — сказал человек в темных очках. Он подошел к сцене и снял очки, после чего Бодлеры окончательно убедились, что он не сообщник Гюнтера, а простой аукционер в полосатом костюме. — Я собирался подарить эти салфетки брату на день рождения — сказал он. — Это для Галантного Престижного Вечера. А что еще могут означать буквы «Г.П.В.»?

— Конечно, — сказал Гюнтер и улыбнулся детям: — Что еще они могут означать, пожалуйста?

— Я не знаю, — сказала Вайолет. — Квегмайры не раскрыли нам секрета этих пластиковых салфеток. Олаф, скажите, куда вы упрятали Квегмайров?

— А что есть Олаф, пожалуйста? — спросил Гюнтер.

— Послушай, Вайолет, мы ведь договорились, что споров о Гюнтере больше не будет, — сказал Джером. — Гюнтер, пожалуйста, простите этих детей. Мне кажется, они больны.

— Ничего подобного! — крикнул Клаус. — Мы не больны! Нас просто надули! Статуя рыбы ввела нас в заблуждение.

— Статуя красной рыбы был Лот 48, — сказал кто-то из толпы.

— Дети, я очень обеспокоен вашим поведением, — сказал мистер По. — У вас вид, будто вы неделю не мылись. Вы тратите свои деньги на какие-то нелепые лоты. Вы носитесь как оглашенные и каждого встречного обвиняете в том, что он переодетый Граф Олаф. А теперь еще устроили на полу все это безобразие с салфетками: того и гляди кто-нибудь поскользнется. Я надеялся, что Скволоры вас лучше воспитают.

— Мы больше не собираемся заниматься их воспитанием, — заявила Эсме. — Особенно после того, как они сделали из себя всеобщее посмешище. Мистер По, я хочу, чтобы вы избавили нас от опекунства над этими детьми. Не стоит брать сирот, даже если они в моде.

— Эсме! — воскликнул Джером. — Они ведь потеряли родителей. Куда они могут пойти?

— Не спорь со мной, — грубо оборвала его Эсме. — Я скажу тебе, куда они могут отправиться. Они могут…

— Пойти со мной, пожалуйста, — сказал Гюнтер и сжал костлявой рукой плечо Вайолет. Вайолет хорошо помнила, на какие подлости пускался этот негодяй, чтобы жениться на ней, и вздрогнула под его жадными пальцами.

— Я люблю детей. Я буду счастлив воспитывать собственных детей, пожалуйста. — Свободную костлявую лапу Гюнтер положил на плечо Клауса и сделал шаг вперед, очевидно намереваясь наступить сапогом на плечо Солнышко, так чтобы вся троица Бодлеров оказалась в его цепком зловещем объятии.

Но вместо Солнышкиного плеча сапог Гюнтера наступил на пластиковую салфетку, и в ту же секунду сбылось предсказание мистера По о том, что кто-нибудь обязательно поскользнется. С глухим стуком Гюнтер неожиданно растянулся на полу. Руками он яростно отпихивал салфетки, а ноги бешено колотили об пол.

— Пожалуйста! — заорал он на весь зал. Но судорожные беспорядочные движения отнюдь не помогали ему подняться. Салфетки были теперь разбросаны по всей сцене и падали вниз. Бодлеры смотрели, как они трепещут и кружатся, прежде чем приземлиться с легким шелестом. Затем они услыхали два глухих и более тяжелых удара, как будто вслед за Гюнтером, один за другим, на пол грохнулись еще два человека. Повернув головы на звук, они увидели на полу Джерома и мистера По.

— Пожалуйста! — снова раздался вопль Гюнтера, который упорно пытался встать на ноги, и когда наконец ему это удалось, на него уже смотрел весь зал.

— Поглядите! — крикнул человек в темных очках. — На ногах у аукционера нет носков. Это непристойно. Кто-то выкрикнул из зала:

— Вы только поглядите, у него салфетка застряла между пальцев. Ходить будет не очень удобно.

— Глядите, у него на лодыжке татуировка в виде глаза! — громко сказал Джером. — Он вовсе не Гюнтер.

— Он никакой не аукционер и даже не иностранец! — вслед за Джеромом крикнул мистер По. — Он Граф Олаф!

— Он больше чем Граф Олаф, — неожиданно заявила Эсме и медленно направилась к гнусному негодяю. — Он гений и замечательный учитель актерского мастерства. И еще он самый красивый и самый модный мужчина в городе.

— Какой-то бред, — сказал Джером. — А безжалостные негодяи, крадущие детей, уж точно не могут быть в моде.

— Вы правы, — вдруг сказал Граф Олаф. — Должен признаться, я тоже почувствовал облегчение оттого, что теперь можно не таясь назвать этого негодяя его настоящим именем. — Олаф отшвырнул монокль и обнял одной рукой Эсме. — Да, мы не в моде. Мы должны исчезнуть — исчезнуть из города. Пошли, Эсме!

С визгливым смехом Олаф схватил Эсме за руку, они спрыгнули со сцены и, расталкивая локтями толпу, побежали к выходу.

— Они убегут! — крикнула Вайолет и, соскочив со сцены, помчалась вслед за ними. Клаус и Солнышко бросились за ней следом, стараясь не отставать. Но у Олафа и Эсме ноги были длиннее. Когда Бодлеры добежали до знамени с изображением Гюнтера, Олаф и Эсме уже были у знамени с надписью: «Аукцион». Ну а в ту минуту, когда дети добежали до этого знамени, оба негодяя успели промчаться мимо знамени «Модный» и пробежать через премированную дверь Веблен-Холла.

— О боже! — крикнул Джером. — Неужели мы в шестой раз дадим уйти этому негодяю? За ним! Он давно в розыске. За ним тянется хвост жестоких финансовых преступлений.

Модная толпа сразу зашевелилась и кинулась вдогонку за Олафом и Эсме. Поскольку эта история близится к завершению, вам бы, естественно, хотелось верить, что этот отпетый негодяй на сей раз не увильнет от правосудия, когда столько людей его преследуют. Вы, несомненно, предпочли бы закрыть эту книгу, не дочитав до конца, и вообразить, что Олаф и Эсме схвачены, тройняшки Квегмайры спасены, истинное значение «Г.П.В.» разгадано и секрет тайного туннеля к бодлеровскому особняку раскрыт. Конечно, сразу же был бы устроен восхитительный пикник и мороженого с лихвой хватило на всех. Я никогда не стану порицать вас за то, что вы нарисовали в своем изображении. Я сам без конца рисовал себе те же картины. Поздно ночью, когда даже моя карта города не приносит мне утешения, я закрываю глаза и думаю о том, сколько приятных и любимых вещей окружали бы бодлеровских сирот, сложись все иначе. Им не пришлось бы иметь дело с этими пластиковыми салфетками, которые принесли одни неприятности. Когда Граф Олаф и Эсме Скволор оставили настежь открытой дверь Веблен-Холла, послеполуденный ветер ворвался в зал и закружил салфеточный вихрь над головами Бодлеров. Покружившись, салфетки оседали.

И в какой-то момент люди, толпившиеся вокруг, поскользнулись и попадали друг на друга, смешавшись в огромной куче голубых в полоску тел. Мистер По упал на Джерома, Джером — на человека в солнцезащитных очках, а его очки на женщину, которая выиграла Лот 47. Эта женщина выронила шоколадные балетные туфельки, которые упали на сапоги Гюнтера, а сапоги, в свою очередь, упали на три салфетки. В итоге еще четыре человека поскользнулись и свалились друг на друга, так что вскоре вся толпа превратилась в один большой перепуганный клубок.

Но Бодлеры даже не обернулись. Они не смотрели на толпу, словно не видели, сколько неприятностей наделали салфетки. Глаза всей троицы в тот момент были прикованы к двум отпетым негодяям, которые бегом спускались по лестнице Веблен-Холла к большому черному пикапу, стоящему перед дверью. За рулем пикапа сидел консьерж, который наконец повел себя разумно и закатал свои необъятно длинные широкие рукава, но, очевидно, это не так просто было сделать. Когда дети заглянули в пикап, они увидели два крюка там, где должны были быть руки консьержа.

— Крюкастый! — закричал Клаус. — Он все это время был у нас перед носом!

Граф Олаф повернулся с ехидной улыбкой к детям, когда Бодлеры приблизились к пикапу.

— Может, и был у вас под носом, но скоро будет у ваших глоток, — прорычал он. — Я вернусь, Бодлеры! Скоро сапфиры Квегмайров будут у меня в руках, но не думайте, я не забыл и о вашем наследстве.

— Гомопи? — взвизгнула Солнышко, а Вайолет тут же перевела: «Где Дункан и Айседора? Куда вы их дели?».

Олаф и Эсме переглянусь и с громким хохотом юркнули в черный пикап. Эсме указала большим пальцем с длиннющим ногтем на багажник — слово, обозначающее заднюю часть пикапа, куда кладут вещи.

— Нам пришлось сделать муляж рыбы, чтобы одурачить вас, — сказала она, перекрикивая рев включенного мотора.

Взглянув на багажник, дети увидели статую рыбы, Лот 48 Модного Аукциона.

— Там Квегмайры! — закричал Клаус. — Олаф заточил их внутри статуи!

Дети вихрем проскочили ступени лестницы, но здесь снова вы можете решить — не приятнее ли вам отложить книгу, закрыть глаза и вообразить, что у этой истории более счастливый конец, чем тот, о котором я собираюсь рассказать. Вы можете, например, представить себе, что дети, добежав до пикапа, услышали звук глохнущего мотора, а не гудок рожка, когда крюкастый увозил своих боссов. Можно даже представить себе, что Бодлеры увидели, как Квегмайры вырвались из статуи рыбы, вместо того чтобы слушать издевательское «бай-бай» из поганого рта Эсме. Кроме того, вы могли бы вообразить, что слышите не рыдания бодлеровских сирот в момент, когда, свернув за угол, пикап исчез из виду, а вой сирены полицейских машин, когда наконец схватили Олафа.

Но все воображаемые вами картинки — это такая же липа, как вообще все, что возникает в воображении. Картинки эти такие же ненастоящие, как липовый аукционер, отыскавший Бодлеров в пентхаусе, как липовый лифт перед входной дверью на последнем этаже или же липовый опекун, столкнувший детей в глубокий колодезь шахты. Эсме прикрывала свои гнусности престижной репутацией шестого по важности финансового советника, а Граф Олаф скрывал свое настоящее имя с помощью монокля и черных сапог, точно так же как таила свои секреты пара раздвижных дверей лифта. Но как ни горько мне сообщить вам, что бодлеровские сироты стояли на ступенях Веблен-Холла, рыдая от душевной боли и рухнувших надежд, пока Граф Олаф увозил все дальше и дальше тройняшек Квегмайров, я все же не могу скрыть от вас печальную истину, сочинив липовый счастливый конец,

Итак, бодлеровские сироты стояли на ступеньках Веблен-Холла, рыдая от душевной боли и утраченных надежд, в то время как Граф Олаф увозил все дальше тройняшек Квегмайров. Вид мистера По, неожиданно возникшего из престижной двери с салфеткой в волосах и паническим ужасом во взоре, заставил детей зарыдать еще горше.

— Я вызову полицию, — объявил мистер По. — Они сразу же поймают Графа Олафа.

Но дети знали, что его слова — такая же липа, как и ломаный английский Гюнтера. Они знали что Олаф слишком умен, чтобы так легко дать схватить себя полиции. С сожалением должен вам сообщить, что к тому времени, когда два сыщика обнаружили черный пикап, брошенный перед собором Святого Карла, мотор машины продолжал работать. Олаф уже успел переправить Квегмайров из статуи рыбы в черный блестящий футляр для музыкального инструмента. Водителям автобуса Олаф сказал, что это труба и везет он ее своей тетушке. Все трое Бодлеров были свидетелями того, как мистер По поспешил обратно в Веблен-Холл поспрашивать людей, не знает ли кто, где найти телефонную будку. Но Бодлеры хорошо знали, что банкир им не помощник.

— Думаю, мистер По как раз тот человек, который вам по-настоящему сможет помочь, — сказал Джером, когда вышел из Веблен-Холла и сел на ступеньку, для того чтобы немного утешить детей. — Мистер По собирается позвонить в полицию и сообщить им приметы Олафа.

— Но Олаф всегда в разном обличье, — ответила несчастным голосом Вайолет, вытирая глаза. — Никогда неизвестно, как он будет выглядеть, пока не увидишь его.

— Я намерен все сделать для того, чтобы вы никогда больше с ним не встретились, — пообещал Джером. — Эсме, может быть, и уйдет, не собираюсь с ней спорить. Однако я остаюсь вашим опекуном и хочу увезти вас куда-нибудь далеко отсюда, где вы забудете о Графе Олафе и о Квегмайрах, вообще обо всех ужасах.

— Забыть об Олафе? — спросил Клаус. — Как мы можем о нем забыть? Мы никогда не забудем о его подлости, где бы мы ни жили.

— А Квегмайров мы тоже не забудем, — добавила Вайолет. — Я не желаю о них забывать. Мы должны сообразить, куда Олаф увез наших друзей, и спасти их.

— Терси! — воскликнула Солнышко, что приблизительно означало: «Мы не хотим ни о чем забывать — ни про подземный туннель, который ведет к нашему разрушенному дому, ни про истинное значение букв „Г.П.В.“!

— Мои сестры правы, — сказал Клаус. — Нам надо выследить Олафа и выведать все секреты, которые он от нас скрывает.

— Мы не станем выслеживать Олафа! — Джером даже вздрогнул от этой мысли. — Нам сильно повезет, если он не станет выслеживать нас. Ну а вы разве не хотите спокойно жить со мной в полной безопасности?

— Конечно хотим, — ответила Вайолет. — Но нашим друзьям грозит смертельная опасность. И мы должны сделать все, чтобы их спасти.

— Ну хорошо, не буду с вами спорить, — сказал Джером. — Если вы решили, значит, решили. Я попрошу мистера По найти вам другого опекуна.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь нам помочь? — спросил Клаус.

Джером вздохнул и по очереди поцеловал всех Бодлеров в лоб.

— Вы, дети, мне очень дороги, — сказал он. — Но у меня нет вашего мужества. Ваша мама всегда говорила, что я недостаточно храбрый. Я думаю, она была права. Удачи вам, Бодлеры!

Дети с удивлением глядели на Джерома. Он ушел, так и не оглянувшись ни разу на оставленных им троих сирот. Глаза их снова наполнились слезами, пока он постепенно исчезал из виду. Они больше никогда не увидят пентхаус Скволоров, им больше не придется ночевать в своих спальнях или даже хотя бы ненадолго нарядиться в шикарные полосатые костюмы. И хотя Джером не был таким, как Эсме, или Граф Олаф, или же крюкастый консьерж, он все равно был опекуном липовым потому, что настоящий опекун должен обеспечить детям дом, где спать, и какую-никакую одежду. И все, что на прощание они услыхали от Джерома, были слова: «Желаю удачи!»

Джером дошел до конца квартала и повернул налево, и Бодлеры остались одни-одинешеньки в этом мире.

Вайолет вздохнула и поглядела в ту сторону улицы, куда сбежал Олаф.

— Надеюсь, меня не подведут мои изобретательские способности, — сказала она. — Нам понадобится гораздо болыне чем просто удача, для того чтобы спасти Квегмайров.

Клаус вздохнул и поглядел в ту сторону, где лежали засыпанные золой руины их родного дома.

— Надеюсь, меня не подведут мои исследовательские способности. Все они нам понадобятся, чтобы разгадать тайну туннеля и гибели бодлеровского особняка.

Солнышко тоже вздохнула, глядя, как одинокую салфетку гонит сквозняк вниз по ступенькам лестницы.

— Байт, — сказала она, уверенная в том, что уж зубы-то никогда ее не подведут.

Бодлеры поглядели друг на друга и грустно улыбнулись. Они улыбались, так как верили, что изобретательские способности Вайолет не подведут; как не подведет исследовательский дар Клауса, и, уж конечно, не подведут Солнышкины зубы. Не имеет значения, сколько обрушилось на них несчастий в прошлом и сколько липовых ситуаций ждет их в будущем, но бодлеровские сироты были уверены, что они до конца своих дней могут надеяться друг на друга. И только эта их уверенность и была настоящей.

## Моему любезному издателю

> Мне очень жаль, что бумага насквозь промокла, но я пишу Вам из того места, где были спрятаны Квегмайры.

> Когда у Вас дома в очередной раз кончится молоко за новую коробку расплатитесь в девятнадцатой кассе супермаркета, но не самого суперного. Вернувшись домой, Вы найдете в пешке с продуктами мое описание недавних злоключений Бодлеров в городке, который правильнее было бы назвать «гадкий городишко». Туда же в мешок всунуты помимо перегоревшего фонаря наконечник гарпуна и карта перелетных путей ворон «Г.П.В.», а также копия с картины «Совет Старейшин», для того чтобы помочь художнику делать иллюстрации.

> Помните, Вы моя последняя надежда на то, чтобы история бодлеровских сирот стала достоянием широкой публики.

> Остаюсь с должным уважением,

> Лемони Сникет.