# Встретимся в Силуране!

Ольга Голотвина

Нет отдыха для настоящего воина. Вот и Ралидж по прозванию Разящий Взор недолго наслаждался покоем... Теперь его снова ждет дорога – погоня за глупым мальчишкой, по наущению хитрого мошенника похитившим древний пергамент, хранящий великую и опасную тайну...

Долог и труден будет этот путь, ибо лежит он через бесчисленные сражения – с троллями и оборотнями, со смертоносными призраками – и иными порождениями Тьмы. Но Ралидж не отступал никогда – не отступит и теперь...

> Дмитрию Юрьевичу и Наташе Браславским – моим первым читателям, строгим и терпеливым

## 1

Беда, если встретится незадачливому путнику на лесной дороге человек в потрепанной до лохмотьев рубахе и холщовых штанах – но в красивом, опушенном мехом плаще из толстого сукна. Или в потертой кожаной куртке – а на сапогах серебряные пряжки… При одном взгляде на такого щеголя бросит догадливого путника в дрожь. Сразу начнет он прикидывать: с кого снял встречный незнакомец такие дорогие вещи… а главное – что этот франт сейчас подумывает прибавить к своему наряду?

Именно такие подозрительные бродяги и сидели вдвоем на берегу лесного ручья. Кусты боярышника были плохой защитой от осеннего ветра, поэтому один из парней закутался в свой роскошный плащ, стянул его на груди толстыми витыми шнурами и набросил на голову капюшон. Второй поднял воротник куртки и хмуро сказал:

– Где этого дурака болотные демоны носят? Холодно и жрать хочется…

– Слышь, Матерый, надо бы мне пойти, – озабоченно отозвался его дружок. – Зря ты Гундосого послал. Его в детстве мамаша башкой на камни уронила, не иначе…

Тот, кого назвали Матерым, задумчиво качнул седой лохматой головой:

– Подождем чуток. Не явится – ты пойдешь. Заодно поймаешь этого дурня да вколотишь ему нос до затылка, чтоб впредь шустрей был…

– Постой, – перебил его приятель, – что там по ручью шлепает?

Оба вскочили на ноги, глядя сквозь листву, как через ручей, по пояс в воде, бредет щуплый человечек. Вцепившись в ветви ивы, он вскарабкался на берег, огляделся, махнул рукой и двинулся сквозь кусты к своим дружкам.

– Я напрямик… чтоб обогнать… Уходить надо!

– Облава? – нахмурился Матерый.

– Не на нас. Большая охота ниже по ручью… – Гундосый сморщился, словно собираясь чихнуть, и захихикал. – Ой, потеха была! Самого Хранителя лошадь прочь от свиты унесла, а потом и вовсе сбросила…

– Далеко отсюда?

– Не очень. Свита ищет Хранителя, да со следа сбилась, ушла вниз по ручью. Спохватятся, вернутся… уходить надо!

– А Хранитель где? – хрипло спросил Матерый.

– В Совиной балке… ловит свою серую…

– В Совиной балке?.. Знаю, к ручью выходит… – Главарь обернулся к обладателю дорогого плаща. – Слышь, Костолом, можно устроить засаду!

– Засаду? – не понял Костолом. – На Сына Клана? Гундосый хмыкнул.

– Вот! – покосился на него атаман. – Ты-то « нами недавно, а Гундосый помнит, как этот самый Хранитель в моем отряде из общего котла лопал. Что, не веришь? Это сейчас он Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола, Ветвь Левого Крыла – звучит-то как! А мы с Гундосым его звали попросту – Орешек… и был он беглым рабом, таким же никчемным для нашего разбойничьего дела, как и прочие рабы: ни на коня сесть, ни меч в руки взять…

– Нож хорошо в цель метал! – взыграло в Гундосом чувство справедливости.

– Ага, – нехотя признал атаман, – уже в бегах научился, в Аршмире…

– А мне говорили, – недоверчиво перебил Костолом, – что Ралидж – лучший фехтовальщик Великого Грайана…

– Уж и лучший… – буркнул главарь. – Хотя и впрямь насобачился в шайке. Учил его один наемник, большой мастер был… Ладно, кончай пустую мякину провеивать! Пошли, а то упустим…

– И на кой он нам нужен? – возмутился Костолом. – Кто ж на охоту деньги берет? И ты сам говорил: Сына Клана грабить – дураком надо быть!

Матерый ощерился и сплюнул.

– То ж я про настоящих говорил, они колдуны. А этого Клан усыновил…

– Да с какой дури нам связываться с Хранителем крепости – колдун он там, не колдун?..

– Ты, Костолом, человек пришлый, разбойник из тебя – как из меня кружевница! – Матерый помрачнел, продолжил глухо, злобно: – Я крепкой шайкой командовал, сорок человек под моей рукой ходило! Три года назад анмирские стражники облаву учинили, так я едва десять морд собрал уцелевших. А теперь остался один Гундосый, да еще ты прибился… Ну, проберемся в Чернолесье, разыщем шайку Хрипатого – и что нам Хрипатый скажет? Не знаю, скажет, никакого Матерого! Идите, скажет, парни, котел лагерный чистить! А я ему – вещицу со знаком Клана: пряжку с соколом или там перстенек с печаткой. Пусть видит Хрипатый, с какими лихими людьми говорит!

– А Хрипатый тебе в ответ, – подхватил Костолом, – мол, подумаешь, пряжка! Может, вы ее возле прачечной сперли, когда рабыни одежду господина стирать несли!

Матерому нечего было ответить, но признаться в этом было немыслимо. Чем меньше народу оставалось в шайке, тем болезненнее относился главарь к любой попытке подорвать свой авторитет.

– Заткнись, крысеныш! Прикажу – так и в Подгорный Мир отправишься, не то что в Совиную балку! Гундосый замахал на Костолома руками:

– Не спорь, дурень, с атаманом, он тебе хребет из спины выдернет! Лучше дай плащ, а то я промок… согреться…

Костолом поспешно отступил от протянутой руки и сказал с неожиданной силой и серьезностью:

– Тронешь мой плащ – убью!

– Что ты все за плащ свой трясешься? – хмыкнул главарь. – Золото, что ли, в подкладку зашито? Может, проверить?.. Ну-ну, шучу, не хватайся за меч. Некогда дурака валять, Добычу упустим…

* * *

Устроившись на разлапистой ветви дуба, Матерый расправлял сеть и поглядывал вниз сквозь не по-осеннему густую, еще зеленую листву.

Сейчас, когда рядом не было дружков, атаман засомневался: а и впрямь, по силам ли он затеял дело? Не вышло бы по пословице: хотела щука поймать карася, да ерша схватила…

Лестно, ох, лестно бы похвастать в новой шайке добычей, снятой с Сокола! В ком не шевельнется страх при мысли о Кланах, родоначальниками которых были двенадцать могучих магов? Их потомки – высшая знать Великого Грайана. Сами боги отличили их от прочих людей!..

Но Орешек-то, Орешек! Ведь его Матерый помнит растерянным парнем лет двадцати, против воли угодившим в шайку! Что ж такого немыслимого мог совершить беглый раб, чтоб его усыновил Клан?..

От смятенных размышлений разбойника отвлек приглушенный вскрик в соседней кроне. Гундосый! Небось на свой нож напоролся, чурбан с ушами!..

Нет, что-то не то… Мир вокруг неуловимо изменился. Птицы смолкли, ветер умер…

У Матерого озноб прошел меж лопаток. Атаман подался вперед, напряженно вглядываясь в листву. Внезапно из сплетения ветвей вынырнул Гундосый. Бедняга висел вниз головой, ноги его были охвачены какими-то широкими лентами. Разбойник беспомощно дергался, пытаясь перевернуться. Лицо его побагровело, из горла вырвался нелепый писк.

Матерый подхватил с развилки ветвей арбалет и замер, не зная, в кого стрелять.

Широкие ленты разошлись в стороны, вопль огласил опушку – и в воздухе закачалось то, что мгновение назад было Гундосым: две разорванные половины человеческого тела, из которых хлестала кровь.

Матерый, бросив сеть, попытался спрыгнуть на землю, но грудь и шею обхватило что-то холодное. Выронив арбалет, он двумя руками оторвал от горла душившее его щупальце неизвестной твари, повернулся и уткнулся подбородком в мягкий колышущийся мешок. Завыв от ужаса и отчаяния, Матерый левой рукой отталкивал врага, а правой пытался нашарить у пояса нож. Перед его лицом по серой, чешуйчатой, обвисшей складками коже елозил маленький желтый глаз. Именно елозил исчезал в складках и тут же выныривал в другом месте.

Разбойнику удалось дотянуться до ножа. Из белесой мглы безумия выскользнула последняя мысль: «Глаз… метить в глаз… »

Но поздно, поздно: второе щупальце со страшной силой обхватило человека поперек туловища и, ломая ребра, прижало руку к телу. Нож выпал из онемевших пальцев. Обхватив третьим щупальцем ветку и приподнявшись, как змея на хвосте, чудовище ударило своей жертвой о ствол дуба.

Атаман умер, не успев услышать, как затрещали ветви внизу, где в кустах устроился в засаде Костолом.

– С-скотина! – с чувством сказал Орешек.

Серая кобыла кокетливо переступила передними ногами и склонила голову, искоса поглядывая на человека.

Hy и как с ней разговаривать, с наглой дрянью? Привыкла, понимаете ли, к всадникам, которые умеют одним прикосновением к поводьям дать понять лошади, кто здесь хозяин…

Орешек осторожно шагнул вперед и протянул руку к уздечке. Серая насмешливо фыркнула, мотнула головой и отступила на шаг. Издевается, мерзавка тонконогая! Не иначе как ей кто-нибудь насплетничал: мол, было время, когда нынешний Хранитель крепости стоил в три раза дешевле, чем такая породистая, статная красавица…

Ну, не мог, не мог он с детства обучаться верховой езде! Нельзя рабу садиться в седло! Впервые Орешек взгромоздился на конскую спину лет примерно в двадцать, в разбойничьем отряде. Помнится, тот гнедой был оскорблен его неловкостью. И выразил свой протест весьма энергично…

Серая кобыла, обманутая рассеянным видом хозяина, потеряла бдительность и загляделась на ветку бересклета, что покачивала на ветру пестрые сухие шарики плодов. И тут же рука человека торжествующе вцепилась в уздечку.

Но победа оказалась неполной. Обиженная кобыла перебросила поводья через голову и заплясала вокруг хозяина, не Давая ему вставить ногу в стремя.

Вот так! И плевать ей на то, что ее господин не дал вражескому войску обрушиться на Грайан. Это пустяки. А вот то, что, садясь в седло, он заходит не с той стороны…

– Чтоб тебя волки съели! – тепло пожелал Орешек. – Ну, иди в поводу, раз такая госпожа капризная…

Он мог бы сказать еще многое, но его прервал вопль, пронизавший облака листвы. Так кричат лишь в последний миг жизни.

Хранитель крепости Найлигрим тут же забыл о своих мелких неурядицах, выпустил повод серой и кинулся на голос. Он сознавал, что это может оказаться ловушкой, но не боялся: у пояса дремала в ножнах Сайминга, Лунная Рыбка…

Разлетевшиеся в стороны ветви, как распахнувшийся занавес, открыли грозное и недоброе зрелище.

Прислонившись к стволу дуба, высокий человек из последних сил отбивался мечом от нападавшего на него чудовища. Орешек в первый миг даже не признал живое существо в этом дряблом сером мешке с тремя щупальцами, плавающем в воздухе. Движения чудовища казались неуклюжими, но оно уворачивалось от клинка, вновь и вновь бросаясь на противника. Второй серый мешок неподвижно завис неподалеку, не вмешиваясь в драку, но явно рассчитывая на долю в добыче.

Подгорные Твари, тайными тропами проникшие во владения людей! Они были непохожи друг на друга, эти отродья Подгорного Мира – летающие, ползающие, крадущиеся на когтистых лапах, – но всегда были коварными, свирепыми и очень опасными…

Лишь тень этих мыслей промелькнула в голове Орешка, когда он бежал к берегу ручья, на ходу опустив руку на эфес.

Из ножен бесшумно вылетело полтора локтя стали – и какой стали! Клинок был создан древними мастерами, секрет ковки затерялся в веках.

Заметив спешащего к месту битвы воина, чудовище заторопилось. Одно из щупалец перехватило, обвило руку противника с мечом, две другие серые ленты вцепились в добычу. Тварь приподняла человека над землей, сильно раскачнулась в воздухе и ударила свою жертву о ствол дуба – в том месте, где зазубренным копьем торчал обломок большого сука. Сухое дерево насквозь пробило рвущегося из чешуйчатых объятий человека. Короткий, полный муки крик полоснул воздух – и оборвался.

Легко сдернув добычу с окровавленного сука, тварь уронила ее на землю и угрожающе подалась навстречу новому противнику.

Но на этот раз перед хищником оказался не безвестный бродяга, а лучший фехтовальщик страны. Орешек – нет, уже не Орешек, а Ралидж Разящий Взор! – искусно владел приемами боевого искусства карраджу – «смертоносное железо».

Сокол хладнокровно увернулся от тянущегося к нему щупальца и красивым скользящим движением срубил чешуйчатую ленту. Щупальце, извиваясь, упало к ногам воина. Перепрыгнув через него, боец очутился под закувыркавшимся в воздухе, потерявшим равновесие чудовищем.

Тварь попыталась спикировать на человека, но вышло у нее это неуклюже, и меч дотянулся, прочертил на обвисшем брюхе летучей гадины тонкую линию.

Вокруг расползлось зловоние, такое сильное, что Ралидж на миг сбился с четкого ритма дыхания. Превратившись в беспомощную тряпку, тварь грудой осела у ног победителя. Даже не взглянув на поверженную добычу, воин вскинул клинок, готовясь отразить атаку второго чудовища. Взгляд человека был спокоен и тверд, смерть глядела из зрачков.

Тварь не приняла вызова. Медленно раздуваясь, серый шар взмыл в небо и поплыл над кронами. Плоские щупальца, раскинувшись в стороны, ловили воздушные потоки.

– Только клинок об эту дрянь измазал… – брезгливо сказал Орешек вслух и усмехнулся: его мечу было не привыкать. Сайминга сгубила не одну Подгорную Тварь.

Вонзив клинок в землю, Орешек быстро оглядел место боя, чуть передернулся при виде разорванного человеческого тела, заметил в кроне дуба нелепо повисшую фигуру – этому бедняге уже не поможешь! – обернулся к последнему участнику трагедии, неподвижно лежащему у ствола… и вздрогнул, наткнувшись на взгляд светлых глаз, затуманенный страшной болью, но вполне осмысленный.

Вей-о! Он жив? Безликие боги, да у него же весь живот разворочен!

Хранитель нагнулся над лежащим человеком, чья душа уже отрывалась от тела, спеша на зов Бездны.

– Потерпи, приятель… Сейчас в крепость тебя, там лекарь хороший… выкарабкаешься…

Лживые, бессильные слова, жалкая попытка утешить умирающего.

Ответом был голос, в котором лишь легкая дрожь выдавала смертную муку:

– Не надо врать… лучше бы добил…

– Не умею добивать, – честно признался Орешек. – Слушай, может, твоим родным чего передать? Кто вы вообще такие – ты и твои друзья?

– А ты не узнал? – пробились в голосе умирающего насмешливые нотки. – Это не мои, а твои друзья, Сокол!

Орешек с недоумением взглянул на останки неизвестного бедняги – его сейчас не признали бы ни любимая женщина, ни мать. Перевел взгляд наверх, всмотрелся в искаженное гримасой смерти лицо среди листвы. Вздрогнул: узнал… Обернулся к умирающему и сказал без прежнего сочувствия:

– Вот ты, значит, из каких… И много вас тут бродит?

Обида пересилила боль. Незнакомец даже чуть приподнял голову:

– Это ты из «таких», Сокол, а я Подгорным Охотником был… случайно к шайке прибился…

Вновь уронил голову на мох и, кривя рот, пробормотал куда-то мимо собеседника:

– Предупреждал меня Заплатка… что плохой день… а я не верил…

Вспыхнувший на миг гнев Хранителя угас. Конечно, по долгу службы он старательно преследовал любую шайку, что появлялась в окрестностях… но разве забудешь ночи у разбойничьего костра?..

Эти мысли вдруг стайкой разлетелись прочь: Орешку показалось, что за спиной мелькнуло что-то темное. Он гибко развернулся, вскинул клинок, готовясь отразить удар…

Но Сайминга застыла в воздухе. Орешек сплюнул и негромко помянул Тысячеликую. То, что он принял за противника, оказалось плащом, наброшенным на куст боярышника. А движение… ну, наверное, порыв ветра рванул полу плаща…

Хотя ветра, между прочим, никакого не было.

Да что там ветра… Во имя Серой Старухи, здесь и плаща-то никакого не было несколько мгновений назад!

Орешек недоверчиво оглядел находку. Темно-коричневый, дорогого сукна плащ был наброшен на куст так аккуратно, словно его расправили руки исполнительного слуги. Капюшон в меховой опушке чуть склонился на ветке, словно заглядывая человеку в лицо. Зеленая заплатка на капюшоне щурилась, как нахальный глаз.

И все равно – не было здесь плаща! Орешек, хвала Безликим, еще не рехнулся!

– Твой плащ? – спросил Хранитель раненого так грозно, словно речь шла о кусачей собаке.

Умирающий человек приподнял голову и сказал неожиданно сильно и четко:

– Был мой. Теперь твой будет!

Это прозвучало как приказ… нет, как грозное заклинание! Но тут же силы оставили незнакомца. Он откинулся затылком на мох и виновато улыбнулся:

– Вот такое наследство… Побереги его, Сокол… Я…

Хрип коротко клокотнул в горле, на губах запузырилась кровь.

Орешек стиснул зубы. Он так и не привык к виду смерти – и это после всех пережитых приключений!..

Но для этих троих бедняг все могло обернуться еще страшнее Остались бы лежать в чаще – кто сложил бы для них погребальный костер? Души не попали бы в очистительную Бездну, не возродились бы в новых телах… А теперь придется о них позаботиться. Хоть и разбойники, а все ж нельзя, чтоб человеческая душа в несказанных мучениях металась меж мирами…

Орешек вложил клинок в ножны, снял с ветвей боярышника плащ и накрыл тело незнакомца. Теперь нужно разыскать свиту… где их болотные демоны носят?..

Словно в ответ на его мысли, далеко в чаще послышались тревожно перекликающиеся голоса. Орешек обернулся на зов, но не успел сделать ни шагу. Что-то мягко обрушилось сзади на плечи.

Опытного бойца трудно застать врасплох. Сразу же, словно он ожидал нападения, Орешек нырком уклонился вниз, опрокинулся на спину и с силой ударил обеими ногами в сторону неизвестного врага. Но удар пришелся в пустоту. Вскочив на ноги, Орешек огляделся.

Вокруг – никого… лишь лежат в траве останки растерзанных чудищем разбойников…

А у ног Орешка – груда коричневого сукна. Плащ… тот самый, которым он только что укрыл мертвеца.

То ли холодным ветром потянуло от ручья, то ли озноб пробежал по коже… Орешек вновь выхватил Саймингу и шаг за шагом начал отступать с поляны.

Груда плотной материи шевельнулась… вот опять… зазмеилась меховая оторочка капюшона… вытянулся толстый витой шнур с золотой кистью…

Ошибиться было нельзя: медленно, осторожно плащ полз следом за человеком.

Ах, так! Стало быть, это колдовская тряпка… и лишь Серая Старуха знает, чего от нее можно ожидать!

Видал Орешек волшебные предметы, но до сих пор они за ним не гонялись. И этому бешеному сукну Сокол не позволит себе на плечи прыгать! Сейчас он из него лоскутков понаделает!

Коротко, гневно взмыл клинок…

Но почему замешкалась Сайминга? Ведь только что она твердо и беспощадно рубила тугую чешуйчатую плоть Подгорной Твари… А сейчас рука, держащая меч, дрогнула, потому что в памяти Орешка всплыла фраза умирающего разбойника: «Предупреждал меня Заплатка… что плохой день… »

Заплатка? Это он, случайно, не о…

Заминка была краткой, но плащ успел скользнуть по траве вперед, прямо под клинок, к ногам Орешка.

Нет, это не было нападением. Золотые шнуры обвились вокруг ног воина, капюшон прижался к коленям…

Орешек в смятении шумно выдохнул: перед ним словно простерся молящий о пощаде человек… и рука не могла обрушить на него меч…

Мгновение проходило за мгновением. Капюшон чуть пошевелился, показалась краешком зеленая заплатка, словно снизу вверх робко выглянул глаз: «Ну, что ты со мной сделаешь? Пощадишь или… »

Орешек уже пришел в себя. В конце концов, за последние годы ему довелось повидать кое-что почуднее плаща, пусть даже волшебного.

– Так ты и есть Заплатка? – строго спросил он. Не дождавшись ответа, нагнулся, поднял плащ. – Стало быть, тебя мне в наследство навязали? Ну-ну…

Плащ с трогательной покорностью висел в руках нового владельца. Плотное, добротное сукно пропахло дымом лесного костра, к нему прилипла сухая хвоя; из меховых дебрей выглянул муравей.

– Ну и что мне с тобой делать? – поинтересовался Орешек, задумчиво стряхивая с плаща мелкий сор. – Не хочешь с прежним хозяином на погребальный костер?

То ли порыв ветра подхватил полы плаща, то ли Заплатка сам рванулся из рук – Орешек еле успел удержать его за капюшон.

– Ладно, ладно, понял… Но смотри у меня… попробуй хоть чем-то навредить… велю из тебя мешок для репы сшить!

Накинув на плечи очищенный от сора плащ, Хранитель Найлигрима пошел берегом ручья навстречу приближающимся голосам свиты.

## 2

Белый мраморный дракон прильнул к бассейну, опустив в воду пасть. Это было добродушное животное, лукаво косящее огромным глазом. Длинный, в серых разводах хвост кольцом обвил легкую ажурную беседку.

Хрупкая седая женщина в беседке зябко повела плечом и уютно укуталась в мягкую шерстяную накидку. Да, в девяносто два года кровь уже не так быстро бежит по жилам… Что ж, Фатинита Аметистовое Кольцо и так засиделась в теплой, доброй осени – пора встречать хмурую зиму, полную одиночества и скуки. Зиму, когда чувствуешь, как отдаляются, уходят °т тебя близкие, любимые люди. Конечно, о тебе будут заботиться – так бережно стирают пыль с вещи, некогда дорого стоившей, а теперь обветшавшей, но выбросить-то жалко!

Такие мысли пугали Фатиниту куда больше, чем думы о близкой смерти. Вздрогнув, она поспешила успокоить себя. Разве она не Мудрейшая Клана Дракона? Разве не сквозь ее хрупкие старческие пальцы струятся все мало-мальски важные дела Клана?

Разве хоть одна свадьба сыграна без ее одобрения и участия? Разве хоть один ребенок получил имя без благословения Фатиниты? Разве не она деликатно и ласково мирит горячую молодежь, разве не у нее на счету около двух десятков расстроенных Поединков Чести? Для своего Клана Фатинита не менее важна, чем король… Впрочем, это для других он король, а для нее – внучатый племянник, любимый, но порой вызывающий изрядное беспокойство…

При мысли о короле настроение вновь испортилось. Фатинита взяла лежавшее на круглом столике отточенное перо, раздраженно повертела его в тонких пальцах. Как не хотелось начинать это письмо! Она старалась не связываться с политикой, оставив ее Джангилару: мальчик неплохо справляется с государственными заботами. Если бы он еще поменьше думал о войнах!.. Какие-то Проклятые острова – и зачем они ему понадобились? Одно название чего стоит… Ну ладно, ладно, завоевал он их, пора бы и успокоиться! Ведь так все хорошо шло в последние годы: мальчик женился (Фатинита сама выбрала ему невесту), стал отцом… Мудрейшая зажмурилась от удовольствия, вспомнив тепло маленького нежного тельца в своих ладонях. Крепкий, горластый мальчишка – Арджанги Золотой Меч! Вырастет таким же упрямым и непоседливым, как его отец!

И теперь этот славный маленький принц может осиротеть… Ну зачем Джангилару понадобилось ехать в этот окаянный Силуран? Неужели у короля нет вельмож, которым можно доверить подписать мирный договор? А еще лучше – пусть бы Нуртор сам приехал в Тайверан. Силуранцев чаще били, им договор нужнее…

Мудрейшая пробовала объяснить Джангилару, какой опасности он подвергается. Но молодой король расхохотался, обнял ее за плечи и весело сказал: «Фатинита, милая, я тебя с женитьбой послушался, верно? А уж государственные дела оставь мне. В этих-то пустяках я как-нибудь разберусь – посмотри, какой я уже большой вырос! »

Как же, вырос! В детстве за него все решала старшая сестрица – и сейчас она королем как хочет, так и вертит!

Фатинита словно воочию увидела перед собой умные черные глаза под ровными дугами бровей. В ушах зазвучал мягкий убедительный голос:

«Конечно, государь, все будет так, как ты повелишь… Но, пожалуйста, не говори, что здесь задета честь Великого Грайана! Не говори, что мы, победители, идем на поклон к побежденному! И дело, конечно же, не в том, что Нуртор пообещал передать Грайану Горную Колыбель… Нет, взгляни на дело иначе. Мирный договор необходим, но мы же понимаем: рано или поздно воевать придется вновь… Я думала, ты захочешь воспользоваться случаем и произвести разведку: укрепления на подступах к Джангашу, стены, башни… ну в военных делах ты разбираешься лучше… К вельможам Нуртора не мешало бы присмотреться: кого можно купить кого сманить… Впрочем, ты – король, решение за тобой… »

Хитра Нурайна, хитра! «Разведка… » На Джангилара это слово подействовало, как звук боевого рога!

Но и она, Фатинита, не намерена без спора отпустить короля в страну, с которой у Великого Грайана триста лет идет грызня. Еще случится какая беда… а наследному принцу и года нет…

Старая женщина решительно обмакнула перо в бронзовую чернильницу в виде лилии. Левой рукой придержала край пергамента.

Нужно сыграть на самолюбии государя. Ни в коем случае не упоминать об опасности! Нет, надо напомнить королю о том, что Нуртор готов даже расстаться с Горной Колыбелью, самым сильным магическим предметом в Силуране, лишь бы не ехать во вражескую столицу. Нуртор думает о чести страны и о собственной гордости… не хочет выглядеть смешным… Вот-вот, это подходящее слово – «смешным». Джангилара нельзя запугать, но можно высмеять. Король, конечно, посердится, но потом задумается, а это главное!..

Краем глаза Фатинита заметила, как приоткрылась дверь в беседку. На пороге возник старый раб – почти ровесник своей хозяйки. На подносе он держал высокий кубок, над которым поднимался пар. Фатинита зябко повела плечом, порадовалась заботливой сообразительности слуги и тут же забыла о нем, обдумывая первые строки письма. За спиной Уютно прошуршали шаги, вкусно запахло отваром смородинового листа с медом. Госпожа качнула головой – мол, не сейчас, позже, позже…

Внезапно поднос и кубок полетели на ковер. Фатинита не успела удивиться: не по-старчески сильные руки вцепились ей в подбородок и шею. Сухо хрустнули шейные позвонки, женщина обмякла в кресле. Выпавшее из пальцев перо забрызгало пергамент чернилами.

Убийца бесшумно повернулся к выходу из беседки, но споткнулся на ровном ковре – такой пронзительный, сокрушающей силы визг полоснул воздух. За ажурной стеной беседки стояла толстая служанка. Ошалев от ужаса, она тыкала рукой в сторону беседки и визжала, визжала так, что деревья вокруг в смятении затрепетали, роняя листья из желтеющих крон.

Одним прыжком убийца вылетел за порог, вломился в заросли жимолости. Ничего старческого уже не было в этом человеке: он несся широкими, сильными прыжками, словно вырвавшийся из клетки зверь. За его спиной вспыхивали тревожные, злые возгласы: стража сбегалась на вопли служанки.

Стражники не стали ахать и охать, обнаружив в беседке тело Мудрейшей. Моментально стряхнули они благодушную одурь, навеянную последним теплом уходящего солнышка, и с яростным азартом ринулись в погоню. Мирный парк со сквозной осенней листвой, мраморными статуями и бродящими у фонтана ручными павлинами превратился в дебри, где скрывается чудовище. Стражники двигались цепью и, перекликаясь, теснили убийцу в северную часть парка – туда, где за раскидистыми липами, за кустами жасмина круто уходил к реке каменистый обрыв. Чтобы уберечь игравших в парке детей, над кручей была воздвигнута высокая и частая ограда.

В грозно-веселые голоса погони вплелся пронзительный вопль, перешедший в предсмертный хрип: один из преследователей настиг убийцу. Подбежавшие к месту схватки стражники обнаружили своего товарища лежащим на окровавленной траве. Лицо было исковеркано мучительной застывшей гримасой, на губах лопались кровавые пузырьки.

Стражники переглянулись – зверь на ходу огрызался! – и продолжили погоню молча, ожесточенно. Среди деревьев уже видны были кованые прутья ограды. Десятник властно крикнул:

– Не убивать! Чтоб для допроса живой был, для пытки!

Кусты распахнулись, расступились, словно спеша убраться с пути разгоряченных преследователей. Мечи в руках будто сами тянули хозяев вперед, арбалеты стальными жалами выцеливали врага. Лишь своевременный окрик десятника помещал стражникам навалиться без всякой пощады на высокого седого человека, прижавшегося спиной к решетке.

Стража оцепила добычу широким полукольцом. Десятник хотел было приказать убийце идти за ними во дворец… но встретился с немигающим твердым взглядом – и почему-то не смог вымолвить ни слова. Глупо, нелепо – но опытный вояка вдруг почувствовал себя зеленым новичком, который сейчас получит выволочку от командира.

Убийца обвел стражников тем же ледяным взором – и мечи неожиданно показались им тяжелыми. С таким взглядом не сдаются в плен. Так надсмотрщик в рудниках смотрит на провинившихся рабов.

Среди стражи не было трусов – кто доверил бы трусу охрану дворца? И сейчас они не испугались, но опешили под этим беспощадно-пустым взглядом. В первый миг им показалось, что они узнали раба, который много лет прислуживал Мудрейшей. Но сразу поняли, что ошиблись: никогда у старого невольника не было такой твердой осанки, такого немигающего взора, такого… такого… о Безымянные! Черты лица убийцы менялись на глазах, словно оплывали, принимая другие очертания! Всплыли выше брови, заострился нос, ввалились щеки…

Изменялось не только лицо. Тело заколыхалось, вытянулось, стало уже, плечи нелепо придвинулись друг к другу, словно фигура сложилась пополам… и потрясенные стражники поняли, что жуткий пришелец, не сводя с них глаз, протискивается, просачивается меж прутьев решетки. Но это же невозможно! Там и ребенок не пролез бы!

У кого-то из арбалетчиков сдали нервы. Сверкнула стрела, вонзилась в шею существа, в котором не признать уже было человека. Тварь не дрогнула, мягко скользя сквозь близко стоящие толстые прутья. Никто из стражников не посмел сделать к решетке даже шага. Существо было уже на той стороне, за оградой, над обрывом. Тело, нелепо вытянутое, расправлялось, принимая человеческие очертания. Рука с оплывшей, искалеченной кистью поднялась к шее, резко вырвала застрявшую стрелу. На миг открылась жуткая рана, но сразу исчезла, затянулась, а брызги крови на одежде тут же побурели и высохли.

Десятник пришел в себя первым. Человек, колдун или чародейская тварь, но убийца должен быть схвачен!

– Стой! – крикнул он чужим голосом. – Пристрелю, как собаку!

Еще не закончив фразу, воин понял, как нелепо она прозвучала. Но убийца не усмехнулся, не выкрикнул в ответ насмешку. Он лишь глядел на стражников – но взгляд утратил остроту, стал невидящим.

У ног твари возникло желтое кольцо света. Оно начало медленно подниматься над травой, окутывая существо золотистым коконом. Оружие заледенело в руках стражников, сердца сковал холод. Золотистое сияние развеялось – и вместе с ним исчезла таинственная тварь. Опустел обрыв над рекой, лишь ветер трепал клочья желтеющей травы.

Оцепенение отпустило стражников. Бледные, потерянные, сгрудились они вокруг десятника, а тот с трудом выдержал тоскливо-вопросительные взгляды и прикидывал, какими словами будет докладывать сотнику о том, что стоял в двух шагах от преступника, убившего Мудрейшую Клана Дракона, и тем не менее упустил злодея.

## 3

Золотистое сияние гасло в зыбкой глубине зеркала. Исчезали очертания решетки, расплывались потрясенные рожи стражников, растворялся край обрыва. Все скрыла мелкая рябь.

Зеркало не было послушным рабом падавших на него лучей света. Оно обладало чем-то вроде собственной воли и само выбирало, что появится на его поверхности. Но что бы ни выплыло из светлой глубины – морское сражение или тайное убийство, любовное свидание или казнь на площади, – все было как-то связано с человеком, что сидел сейчас в кресле перед зеркалом. Именно его отражение проглянуло сквозь успокаивающуюся рябь. Сначала проступили глаза – серые, широко поставленные, – потом густые брови, прямой нос, чуть впалые щеки, окаймленные черной бородкой, длинные прямые волосы… За спиной человека видна была комната: пушистый светлый ковер на полу, полка со свитками и книга-ми, невысокий столик, жаровня для благовоний, старинные водяные часы.

В комнате почти ничего не менялось десятилетиями. А вот ее хозяин за последнее время изменился – и очень! После длительной отлучки он возвратился в родной замок таким, что его с трудом признало собственное зеркало. Кожу покрывал жестокий, дубленый загар; руки, некогда холеные, были в мозолях и трещинах; движения утратили томность и лень, стали угловатыми, нервными; уголок рта время от времени подергивался; во взгляде застыло горькое и злое недоумение: мол, как такое могло случиться со мною.

Загар понемногу сошел, мази и травяные настои вернули рукам мягкость, нервный тик почти унялся, но взгляд никак не мог обрести привычную уверенность. Словно человеку казалось, что он случайно оказался в этом замке и его в любой момент могут отсюда вышвырнуть.

Вот и сейчас: твердо вглядывается в свое отражение, плотно сжал губы… должно быть, мысленно напоминает себе: «Ты – Джилинер Холодный Блеск из Клана Ворона, Ветвь Черного Пера! Ты – один из самых сильных магов в стране… нет, самый сильный! Ты – хозяин этого замка… и самого себя! »

Зеркало часто ловило такой взгляд господина – после того как он вырвался из рабства в далекой заморской стране…

Скрипнула дверь. На пороге встал человек в светлой холщовой одежде, подпоясанной красно-зеленым поясом: так одеваются слуги Драконов. Лишь этот пояс да засохшие брызги крови на ткани напоминали о трагедии, только что происшедшей в дворцовом саду Тайверана.

– Хорошая работа! – приветливо воскликнул Джилинер, оборачиваясь к вошедшему. – Я видел все в зеркале, я…

Он осекся, встретив равнодушный, тусклый и тупой взгляд. Ни искры оживления не вызвала хозяйская похвала на неприметном, с мелкими чертами лице. По сравнению с этим существом корова, лениво жующая в хлеву жвачку, показалась бы воплощением пылкости и высоких душевных порывов.

Маг подавил в себе раздражение. Стоящий перед ним был создан мастерством самого Джилинера. Это не человек. Глупо ожидать слишком многого от несчастной твари… И все же маг часто вспоминал Шайсу, своего прежнего подручного. С каким грозным рвением служил тот Ворону! Каким счастьем была для него хозяйская похвала! Как с полуслова понимал он планы господина!..

Правда, он не обладал такой нечеловеческой силой и не умел так менять внешность, как три создания, выполняющие теперь волю Ворона.

Джилинер усмехнулся, вспомнив, как впервые предстал перед ним вот этот самый слуга: тупая, бесстрастная готовность к убийству, заключенная в зыбкую, переменчивую плоть. Эта безличность, смазанность облика была ужаснее самого чудовищного уродства. Ворону вспомнился кошмар его детства – рассказанная няней сказка о Глиняном Человеке, ворующем по ночам детей.. И Джилинер назвал свое создание Глиняным Человеком.. Позже, когда тварей стало трое, к имени прибавилось слово Первый…

– Этим вечером вас станет четверо… – задумчиво произнес чародей.

Глиняный Человек не отреагировал на эти слова, как не обращал внимания на долгое молчание господина. Просто стоял, глядя перед собой.

– Ладно, гениальное существо, слушай приказ. Отправишься вслед за остальными Глиняными Людьми – в Силуран, добывать для меня корону… – Джилинер на миг запнулся, взгляд его скользнул мимо Первого. – Корону… да… На меньшее я теперь не соглашусь… после того, что судьба сделала со мной… Нет, меня излечит только власть… только трон… А раз трон Грайана защищен от меня Заклятьем Верности – что ж, возьму силуранский. Тем лучше для Силурана. Худшим правителем, чем Нуртор, я при всем желании не смогу стать. »

Будь на месте Глиняного Человека Шайса, он про себя весьма усомнился бы в последних словах господина. Но Первому были безразличны судьбы стран и народов. Убийца ждал приказа с терпением топора, всаженного в колоду возле поленницы..

Заметив его пустой взгляд, Джилинер оборвал свой монолог и вздохнул.

Да, Первый справился с поручением. И все же – разве можно быть в нем уверенным? Первое, во многом неудачное создание Джилинера… орудие, которое может подвести в самый важный миг…

Пожалуй, имеет смысл проверить его еще раз. И поручить не убийство беспомощной старухи, а дело посерьезнее. Но такое дело, от которого не зависит судьба великих планов. Справится слуга – можно использовать его и дальше. Не справится – придется его заменить…

А дело подходящее как раз на примете имеется. И старые счеты можно свести, и на будущее избавиться от опасного врага…

– Заброшу-ка я тебя по дороге в Силуран еще в одно местечко. Есть на границе крепость Найлигрим. Попробуй убить ее Хранителя. Сумеешь – честь тебе и хвала; нет – значит, ошибся я в тебе, дубине…

Положив руку на резную раму, чародей нахмурил брови, мысленно подчиняя своей воле капризное зеркало. Замелькали, сменяя друг друга, беспорядочные картинки. Вот возникли массивные крепостные ворота. Вот появились и исчезли двое рабов, несущих ведра с водой. Вот полутемная просторная кухня, озаренная пламенем четырех очагов и полная суетящихся слуг…

– Не то, не то… Гляди! – негромко сказал Ворон. – Этот высокий, с бляхой десятника… распекает двух наемников… он нам подходит. Смотри, запоминай!..

Бравый усач исчез с зеркального стекла. Джилинер обернулся к Глиняному Человеку – и довольно приподнял бровь. Перед чародеем стоял высокий статный вояка с длинными пшеничными усами и шрамом над переносицей. Плечи развернуты, голова гордо поднята… вот только глаза подвели – остались тусклыми, невыразительными.

– Неплохо, – оценил хозяин. – Похож. Одежду сменить не забудь… Если не справишься с Хранителем – не задерживайся, уходи в Силуран. Ралиджем займется Четвертый… С каждым разом вы у меня получаетесь все удачнее. Второй смышленее тебя, а Третья хитрее вас обоих… хотя, конечно, тоже дура. Надеюсь, от Четвертого будет больше проку.

Дрова для погребального костра были накрыты черной пеленой, расшитой золотыми еловыми веточками. Настоящие еловые лапы были в изобилии разбросаны поверх пелены Костер ждал огня давно, хвоя успела осыпаться с ветвей. Предгрозовой душный воздух был полон ее сухим горьковатым запахом, в котором ощущалась томительная сладковатая примесь еловые поленья были политы «небесным огнем» – неслыханная роскошь! Тяжелый дурманящий аромат держался на поляне, словно лес не хотел пропустить его в свои чернеющие недра, в сплетение стволов и ветвей.

Джилинер придирчиво оглядел аккуратные ряды поленьев, расправил сбившийся край пелены.

На сумрачную поляну вышли двое рабов. Они старались ступать бесшумно, но это трудно делать, когда тащишь тяжелую ношу. Малейший хруст сухой ветки под ногой заставлял рабов содрогаться. Поспешно возложили они на подготовлен1-ный костер большой темный тюк и двинулись было прочь, но один замешкался.

– Что еще? – обернулся хозяин. Голос был негромок, но бил хлестче плети. Невольник покрылся холодным потом. Его раздирали надвое желание оказаться подальше от господина и боязнь плохо выполнить приказ.

– Он… он, кажется, не выпил вино… – мотнул раб головой в сторону темного тюка.

– «Кажется» или «не выпил»?

– Я… мы… он начал пить.. потом выронил… кувшин выронил… а я...

Раб тихо застонал, теряя разум от черного ужаса. Чародей вгляделся в лежащего на пелене человека.

– Спит… Убирайся!

За спиной затрещали сучья: слуга с огромным облегчением ринулся с поляны. А Джилинер все вглядывался в лицо распростертого на смертном ложе человека: решительная, упрямая челюсть в темных завитках бороды; узкий выпуклый лоб, скрытый в спутанных курчавых волосах; острые, почти волчьи клыки за полуоткрытыми губами…

«Крепок. Силен. Надо полагать, здоров. Говорил, что наемник, но, пожалуй, разбойник… Впрочем, это не имеет значения».

Лес тревожно притих под сгустившимися тучами. Все живое смолкло, затаилось, забилось в норы, под корни деревьев, предчувствуя не просто грозу, а нечто более опасное, недоброе.

Маг поднял глаза к небесам – и содрогнулись тучи под этим взглядом! Клубящаяся темная масса пришла в движение, стала уплотняться, чернеть.

Чародей заговорил глухо, страстно:

– Призываю тебя! Криком совы и безлунной полночью заклинаю тебя! Следом змеи в траве и волчьим взглядом во мраке заклинаю тебя! Стеблем цикуты и болотным дурманом заклинаю тебя – приди на добычу! Приди на горячую кровь, приди на сонную плоть, приди на дрожащую душу!

От мрачного полога, нависшего над поляной, отделился черный сгусток и, вытягиваясь, устремился к земле. За ним вдогонку скользнула вторая нить, третья... Зависнув над костром, нити свились вместе, превратились в некое подобие руки с невероятно длинными пальцами. Черная кисть зашевелилась, медленно поплыла вокруг поляны. Казалось, кроны деревьев ежатся от ужаса при ее приближении.

Описав круг, рука зависла над Джилинером. Гибкие пальцы, извиваясь и корчась, потянулись к неподвижно застывшему чародею. Пахнуло промозглым холодом, потянуло запахом тины. Она не была живой, эта странная… вещь?.. тварь?.. Но она была готова вобрать в себя чужую жизнь. Маг знал это – и все же не дрогнул, когда ледяные пальцы скользнули вниз по лицу, задержались на горле.

– Не меня, – твердо сказал он. – Твоя добыча ждет тебя на погребальной пелене.

Пальцы сильнее стиснули горло, словно ожидая страха, мольбы, крика. Не дождавшись, нехотя разжались, отстранились, оставив на коже липкий след. Маг не позволил себе облегченно вздохнуть. Бестрепетно следил он за тем, как черный сгусток в форме пятерни завис над лежащим на черной пелене человеком.

Туча спустилась еще ниже, края ее выгнулись, в глубине засверкали искры.

Маг промолвил хрипло и повелительно:

– Возьми его память – и дай мышцам медвежью силу! Черный сгусток разросся, навис над беспомощной жертвой. Над телом сомкнулись и разомкнулись призрачные медвежьи лапы.

– Возьми его умение радоваться жизни – и дай телу змеиную гибкость!

Гигантская черная змея вихрем завертелась по погребальной пелене, по простертому на ней человеку.

– Возьми… – продолжил было Ворон… но тут голос его дрогнул и сорвался, а черная туча вскипела и забурлила, как котел отравы над костром, потому что человек, обреченный в жертву темным силам, вдруг открыл глаза и попытался приподняться на локтях.

«Как?.. Почему?.. Раб говорил – он не допил вино с сонным зельем… »

Вот тут Джилинер узнал, что такое страх. Нельзя, ни за что нельзя было прервать обряд! Тот, кто пришел за человеческой душой, не уйдет без добычи. И чародей знал, кто станет этой добычей, если пленник вырвется из черных пальцев

– Возьми его умение любить, – провозгласил маг, пересиливая отчаяние, – и дай мастерство перевоплощения!

В глазах пленника недоумение сменилось ужасом, а ужас – яростью. Он не понимал, что происходит, но готов был сопротивляться. Это был гордый и мужественный человек. Сонное зелье выпило силу из его мускулов, свело немотой горло, но он твердо и гневно глядел вверх – туда, где сгусток мрака клубился, принимая очертания безобразно кривляющегося лица. Не сила, не страх, даже не желание жить, а воля и упрямство заставляли его упорно ползти к краю черной пелены. Он не отдавал свою душу, не отдавал себя!

Немая борьба нашла отклик в вышине, туча хищно снизилась. На землю обрушилась волна беззвучной злобы. Страшное обещание было в этом потоке ярости, лютая угроза.

Плечи чародея согнулись, словно под непосильной тяжестью: Ворон ощущал на себе противостояние двух чужих воль. Этот смертный бой проходил сквозь душу мага.

Обращенное ввысь лицо пленника озарилось дерзкой, бесстрашной ухмылкой: руки вновь начали слушаться его! Человек рывком подтянул тело к самому краю поленницы.

Медлить было нельзя, и Джилинер прокричал:

– Возьми его умение ненавидеть – и сделай его моим рабом!

Гром расколол небо. Молния, сорвавшись с низкой тучи, белым копьем ударила в сложенные дрова. Огонь взметнулся гулкой стеной, жар заполонил поляну, заставил пожухнуть листья. Раскаленным воздухом нельзя было дышать; этот царственный, властный костер не подпустил бы к себе ни одно живое существо…

Кроме Джилинера. Ворон не страдал от яростного жара – он сам был в тот миг огнем, ощущал себя частью костра.

На лес обрушился ливень – тугой, сильный, жадный. Это был ливень-захватчик, ливень-завоеватель. Но ни одна капля не упала на поляну, где вершилось злое колдовство.

Чародей сорвал с пальца кольцо и, размахнувшись, бросил в самое сердце рвущегося к небесам раскаленного потока. Затем опустился на землю, не отрывая взгляда от просвечивающей сквозь пламя черной стены поленьев, и приготовился ждать…

На небе медленно гасли звезды – их больше не прятала страшная туча. Луна ушла за верхушки деревьев. Предрассветный ветерок, набравшись смелости, шевелил листву. Страхи ночи умирали вместе с ночью, и какая-то дневная птичка с куцей памятью уже пробовала горлышко.

Ее первые трели вывели Джилинера из задумчивости. Он поднялся на ноги – колени затекли, на одежде пепел! – и протянул руку к прогоревшему дотла кострищу.

Остывающая зола зашевелилась. Маленький золотой ободок плавно поднялся в воздух, пересек поляну и лег в подставленную ладонь хозяина. Джилинер заботливо проверил, не пострадало ли кольцо от огня, не сплавилась ли вычеканенная на нем цифра «4». Затем надел кольцо на палец и негромко приказал:

– Подойди ко мне!

Над кострищем сгустился воздух, стал плотным, зарябил. Зола взвилась маленьким смерчем. Когда она развеялась, посреди кострища стоял обнаженный человек. Тяжело переступая босыми ногами, он приблизился к чародею и равнодушно взглянул ему в лицо пустыми темными глазами. Маг одобрительно оглядел широко развернутые плечи, крепкую шею, мощные грудные мышцы.

– Прими облик… – Джилинер на миг задумался, – того Раба, что дал тебе кувшин с вином.

Словно невидимые руки ваятеля прошлись по мягкой глине – так изменилось стоящее перед Джилинером существо. Выпирающие ключицы, обтянувшая ребра кожа, идиотская ухмылка, нелепо торчащий вихор… Вот только зябкого рабского страха не было в изменивших цвет глазах. Они остались пустыми, невыразительными.

– Скажи, что ты счастлив служить своему господину.

– Я счастлив служить своему господину… – послышался сбивчивый, вздрагивающий лепет.

– Моим голосом! – приказал Джилинер.

– Я счастлив служить своему господину, – твердо и уверенно прозвучал ответ.

Но сочетание собственного голоса с заморенным, хилым телом и придурковатой физиономией показалось чародею таким неприятным, что он велел Четвертому принять прежнее обличье и огляделся.

– Видишь этот пень? Вырви его из земли! Земля вздыбилась, как волны в шторм, когда гигантские корни распороли слой травы и слежавшихся листьев.

– Хорошо! – с чувством сказал Джилинер. – Доставил ты мне хлопот, но, кажется, дело того стоило…

Он снял с пальца золотой ободок с цифрой «4» и продел в него тонкую золотую цепочку, на которую были нанизаны три кольца. Затем узкой тропкой направился прочь с поляны, небрежно бросив через плечо:

– Иди за мной!

Он не видел, что вслед ему полыхнул лютый, ненавидящий взгляд. Всего на мгновение.

## 4

– Как ты думаешь, что это? Разбойники грабят торговый обоз?

– Что ты, дорогой! Разве не слышишь рычания? Это волки гонят оленя!

– Ну, судя по визгу, олень уже затравлен, идет драка за добычу… А вот я разберусь с этими хищниками!

Скрипнула дверь. Хранитель Найлигрима шагнул в комнату. Его жена остановилась на пороге, залюбовавшись свирепым мельканием пухлых ручек и ножек среди скомканного коричневого сукна и бурого меха.

Орешек точным движением запустил руки в визжащий ком поднял за шиворот двух «хищников». Близнецы разом перестали вопить и висели в отцовских руках, полные молчаливого протеста и горькой обиды.

– И кого ж это я ращу? Разбойников?.. – начал было Хранитель воспитательную речь… но оборвал ее, внимательно осмотрел свою добычу и восхищенно воскликнул: – Ну, никогда не научусь различать, кто из вас кто!

Карапузы молчали, всем своим видом показывая, что этой тайны у них не вырвать.

Арлина засмеялась, шагнула к мужу и безошибочно взяла у него из рук крепенькое кареглазое существо.

– Арайна, девочка моя, как тебе не стыдно! Ладно, еще братик проказничает, он мальчишка… Но ты же барышня, Дочь Клана, разве можно быть такой драчуньей?

– А как ты определила, что это она? – поинтересовался Орешек, поудобнее усаживая сынишку у себя на руках. Зеленые глаза Арлины светились мягко, ласково:

– Ой, что ты, они же такие разные! Раларни глядит исподлобья, надулся… спусти их сейчас на пол – опять в драку полезет, прямо при нас. А у малышки глазки ясные, невинные… прямо пай-девочка, мамина радость! Можно подумать, не она сбежала вчера от няни и была изловлена на кухне… в корзину с яблоками залезть успела…

– Вот это да! – оценил Орешек достижение дочери. – Такая крутая лестница! Такие высокие ступеньки!.. А нянька-дура куда смотрела? И ты, кстати, тоже?..

Арлина виновато улыбнулась и, уходя от опасной темы, подняла с пола плащ:

– Они что-то этот плащ очень любят: чуть отвернешься – утащат, бросят на пол и возятся на нем… Но сегодня-то, сегодня! Я же своими руками уложила его в сундук! На замок, правда, не заперла, но крышка тяжелая, малышам не поднять…

Орешек покосился на капюшон с зеленой заплаткой:

– Пожалуй, об этом надо спросить не малышей…

– Думаешь, кто-то из прислуги?.. Кстати, разреши мне спороть эту дурацкую заплатку! Под ней же нет дырки… какая идиотка ее пришила, да еще зеленую? Да и стыдно Хранителю в латаном ходить…

– Не смей! Я же говорил – заплатку не трогать! Дай плащ сюда… сразу, кстати, и надену, сейчас по дождю ходить придется.

– Опять? – охнула Арлина, принимая из рук мужа сынишку. – Простудишься же! И без того полдня по ливню мотался… еле успел в сухое переодеться… Хоть ворот завяжи, а то тут сквозняк!

Снисходительно улыбнувшись заботливой воркотне жены, Орешек поднял руки к завязкам ворота. Внезапно лицо его стало озабоченным, пальцы пробежались по тонкой материи у горла,

– Мешочек свой на тесемочке ищешь? – догадалась Арлина. – Ты мокрую рубаху через голову стягивал и его нечаянно снял. Мешочку высохнуть не мешает, его Иголочка с остальными вещами у огня положила.

– Где?

– В трапезной. Там сейчас никого нет, а камин горит.

– Пойду заберу, – серьезно кивнул Орешек и вышел из комнаты. Не стоило оставлять мешочек валяться где попало. Конечно, для Орешка хранящийся там клочок пергамента – лишь память о вырастившем его мудром старом человеке, но чужим глазам он может открыть грозную, недобрую тайну.

В коридоре Орешку встретился дарнигар крепости.

– Господин мой, – окликнул рыжебородый гигант Хранителя, – я тут кое-что придумал…

Хоть Орешек и спешил, но задержался, невольно улыбнувшись. Не стоило и спрашивать, какая забота мучает Правую Руку Хранителя.

Харнат Дубовый Корень был не из тех, кто дергает вышестоящих своими мелкими проблемами. Он отвечал за гарнизон – и поддерживал в нем железный порядок. Сам и только сам. Старый воин умудрился, невзирая на низкое происхождение, вырасти от рядового наемника до дарнигара крепости, но при этом предпочитал общаться с неприятелем, а не с начальством (если, конечно, был выбор). Неприятелю, по крайней мере, можно врезать секирой по башке…

Однако сейчас бывалый солдат столкнулся с совершенно новой для себя задачей и от растерянности поделился своей бедой с Хранителем. И теперь двое союзников увлеченно продумывали хитрые тактические ходы.

Дело в том, что в прошлом году Харнат женился (чего сам от себя никак не ожидал). Женой его стала наемница по имени Аранша Золотое Лето – веснушчатая рыбачья дочь, крепкая, смелая и веселая. Казалось бы, живи да радуйся… но после свадьбы обнаружилось, что новобрачная и не думает оставлять службу. Она, видите ли, носит бляху десятника, чем редкая женщина может похвастать, и обидно ей остаток жизни мужу штаны стирать. Как служила, так служить и будет; для семьи время найдется, а если с чем по дому не успеет управиться, так на то рабыни есть. Раньше-то холостого дарнигара рабыни обшивали да обстирывали, так с какой стати неплохому десятнику свое дело бросать и в бабьи хлопоты с головой уходить?

Услыхав подобные речи в первый раз, Харнат попросту опешил. Во-первых, ни о какой стирке штанов и речи не шло: супруга дарнигара – персона в крепости уважаемая, ей грязной работой ручки пачкать зазорно. Самое большее – за служанками приглядеть… да детей рожать, пока им обоим еще не поздно… Во-вторых, ему, Правой Руке Хранителя, перед людьми стыда не оберешься, если его жена за деньги будет на плацу мечом махать да в карауле стоять. В-третьих, одна сволочь уже пересказала Харнату свеженькую загадку, что начала бродить по соседнему городу Ваасмиру: «Как называется крепость, где десятник дарнигаром командует?.. »

Убедившись, что все доводы бессильны, Харнат попробовал топнуть ногой и прикрикнуть на жену. Аранша не ответила грубостью, не начала шуметь – быстренько собрала свои вещи и перебралась в женскую казарму, к прежним товаркам.

Харнат решил сменить стратегию: попытался одолеть своенравную жену нежностью и лаской. На ласку Аранша с удовольствием откликнулась, моментально возвратилась в супружеские покои. Но службу, змея упрямая, все-таки не бросила…

Как быть? Властью дарнигара выгнать отличного, проверенного в битвах бойца? Без всякого повода? Это было бы подлостью… и, что для Харната куда важнее, это было бы служебной промашкой. А служебной промашки он всегда боялся больше, чем самого черного греха.

Тут-то он и выплеснул перед Хранителем свою беду. В Соколе заговорила мужская солидарность. Он заявил, что очень понимает дарнигара, а потому возьмет грех на душу и сам вышвырнет Араншу со службы. Пусть женщина радуется спокойной семейной жизни…

Да, как бы не так! Это только считается, что выше Хранителя лишь король. И поближе управа нашлась, не пришлось Аранше и в столицу ехать. Наемница просто кинулась в ноги супруге Хранителя и попросила заступиться за нее.

Госпожа пришла в ярость. Как, Араншу хотят обидеть1' Араншу, с которой они когда-то отправились за море в Наррабан и пережили уйму опасных приключений? Араншу, которая во время последней осады крепости швыряла вниз со стены Подгорных Людоедов?.. Да что они о себе вообразили, эти мужчины?!

Сначала Арлина держалась спокойно и скромно, лишь попросила мужа оставить Араншу в покое – хотя бы ради прошлых боевых заслуг храброй наемницы. Обманутый мирным тоном жены, Орешек ответил, что без нудных караулов и утомительных тренировок женщине будет лучше, тут дарнигар прав, в Аранше просто говорит упрямство, и вообще это дело мужа – решать, какой жизнью должна жить его жена.

Вот тут-то все и началось!..

К чести Орешка надо признать, что он испугался не обрушившегося на него урагана, а того, что у жены, кормившей тогда близнецов, от волнения может пропасть молоко…

Мужчины отступили, но не сдались. Наемники, прислуга и жители ремесленного «городка» пересмеивались, глядя, как Правая Рука наблюдает за каждым шагом жены, надеясь поймать ее хоть на каком-нибудь упущении. В карауле, на плацу, во время конного патрулирования окрестностей – всюду настигало женщину бдительное око ее супруга. Как выразился один из сотников: «Араншу не проверяют только в бане… »

Ко всеобщему удивлению, Аранша не только не злилась на дарнигара, но явно получала от происходящего удовольствие. Эту возмутительную травлю женщина воспринимала как увлекательную, азартную игру…

И теперь Правая Рука, лучась радужной надеждой, тихо делился с Хранителем новой идеей:

– Ребята видели в лесу стайку кошек-бабочек, из Подгорного Мира залетели. Поручить бы Аранше поймать парочку – королю в подарок, для зверинца. Их еще сроду никто живьем изловить не мог, стрелами только… Вернется с пустыми руками, а я ей: ага-а! Приказ не выполнила! Кому такой десятник нужен?

– Овдоветь надумал? – заговорщически зашептал в ответ

Хранитель.

– Как – овдоветь?! – в голос рявкнул Харнат, забыв о секретности беседы. – Почему – овдоветь?! Они ж людей не жрут, эти кошки-бабочки… кусаются только…

– А ты что, с Араншей первый день знаком? Думаешь, она так и вернется в крепость, провалив задание? Да она прямиком в Подгорный Мир попрется, благо знает, где Врата. Пойдет искать гнездовье этих кошек-бабочек, или нору, или где они там выводятся…

– Но она же… она боится Подгорного Мира!

– Боится. Но если приказать – пойдет. И не возвратится.

Потрясенная физиономия дарнигара, раскрасневшаяся в обрамлении рыжей бороды, яснее слов говорила о том, что почтенный Харнат еще не созрел для вдовства. И в ближайшие пятьдесят-шестьдесят лет вряд ли созреет.

Орешек сочувственно потрепал беднягу по плечу, ободряюще хмыкнул и начал спускаться по крутой винтовой лестнице.

Покои Хранителя располагались на втором ярусе громадной башни, которая называлась «шаутей» – «последняя надежда». Внизу находилась просторная трапезная. Именно там, у решетки растопленного очага, были разложены для просушки вещи Хранителя.

В первый момент Орешку, спускавшемуся по лестнице, показалось, что в трапезной никого нет. Но тут же он увидел у дверей худенького невысокого мальчика в кожаной куртке.

– Ильен! – дружески окликнул Хранитель мальчика. – Гулять собрался? Так дождь ведь…

Мальчишка обернулся. В светлых глазах его метнулся страх.

– Я… Мы с ребятами… Я в «городок»…

– Ну, беги… – растерянно разрешил Хранитель, удивляясь смятению парнишки…

Горстка дров в очаге почти прогорела, угли тлели под серым пеплом. На массивной решетке был разложен сырой черный плащ, почти просохшая рубашка, а на краю прута висел на широкой тесьме небольшой кожаный мешочек. Думая о семейных трудностях дарнигара, Орешек рассеянно снял мешочек с решетки, расправил тесьму… и тут мысли о Харнате и его своенравной супруге начисто вылетели из головы Хранителя.

Конечно, мешочек всегда был легким, но все же…

Нетерпеливые пальцы рванули завязку. Мешочек был пуст. Исчез клочок пергамента, на котором ученый Илларни Звездный Голос из Рода Ульфёр некогда начертал несколько слов – разгадку одной из самых опасных в истории тайн.

Не сразу осознав трагизм происшедшего, Орешек повернулся к лестнице, чтобы позвать служанок… но не крикнул: вспомнил распахнутые глаза Ильена, его замешательство… да какое там замешательство – мальчишка явно был перепуган!

Хранитель пересек трапезную, распахнул две двери и вышел под серое осеннее небо, сочащееся мелким противным дождиком.

По обе стороны от входа в шаутей, укрывшись от дождя под каменным козырьком, стояли двое часовых с алебардами. От них Хранитель узнал, что Ильен только что прошмыгнул мимо – но не направо, в «городок», а в сторону Северных ворот…

Часовые у Северных ворот подтвердили: да, мальчишка был здесь, сказал, что хочет встретить конный отряд. Ребятишки часто выходят за ворота навстречу возвращающемуся с патрулирования отряду, а потом гордо въезжают в крепость на крупах лошадей позади взрослых. Но малыши всегда делают это большой гурьбой, с шумом, смехом, визгом… и уж конечно, не по такой погоде.

– До чего же мне все это не нравится… – озабоченно протянул Хранитель. – А ну, оседлать мне коня!

Три раза Орешек набрасывал на голову капюшон, чтобы спастись от мороси, нависшей в воздухе серой сетью. И трижды капюшон сползал на плечи, открывая густую каштановую шевелюру дождю: Заплатка ненавязчиво напоминал, что пора повернуть коня и возвратиться в уют и тепло, вместо того чтобы тащиться по сырости неведомо куда… Заметив эти штучки Орешек выругался и пригрозил отдать плащ рабыням на тряпки, пусть лестницу моют! Ответа, как и следовало ожидать, не было, но капюшон, который Орешек снова накинул на голову, на этот раз вел себя примерно.

Хранитель вернулся к своим тревожным мыслям. И почему он давным-давно не сжег проклятый пергамент? Сразу надо было его спалить, как только выяснилось, что же стоит за простеньким алхимическим рецептом, в который входят сера, селитра и древесный уголь… Ох, и грохоту было! Полкрепости сбежалось, пришлось что-то быстро соврать… Ну, это не беда, врать Орешек умел и любил. И то, что грудь тогда крепко опалило, тоже ерунда: сошли ожоги, свела их Арлина какой-то пахучей травяной мазью…

Куда хуже было потом, в бессонные ночи, когда глаза не видели над собой черных потолочных балок, уши не слышали тихого дыхания прильнувшей к плечу жены, а в голове огненным колесом кружилась мысль: это как же позабавилась Хозяйка Зла, что в его руки попала тайна, утерянная со времен великого мага Шадридага! Страшно вымолвить – Душа Пламени! Столько сказок… столько легенд… такие ужасы в летописях… а на деле всего-то – селитра, сера, уголь! И что же теперь делать с таким опасным богатством? Отдать королю? Уничтожить?

Зачем было хранить пергамент? Последняя память… Как будто без этих строчек Орешек мог забыть доброго и мудрого человека, который из жалости купил у работорговца шестилетнего малыша и вырастил с любовью и заботой, как родного внука…

А теперь трогательные воспоминания могли довести до беды. Кто же взял пергамент? Неужели все-таки Ильен? Мало с мальчишкой головной боли, теперь еще и это…

Мысли Орешка вернулись в прошлое, в тот день, когда он, окончательно утвержденный королем в правах Сына Клана, въехал в Найлигрим – уже не самозванцем, а законным Хранителем. Но скандальную славу королевским указом не отменишь. Орешек – теперь уже Ралидж! – понимал, что и воины, и жители «городка», и рабы пялятся ему в спину, перешептываясь: мол, повезло-то как бродяге…

Надо было с первого дня показать всем, кто хозяин в крепости. Поэтому Ралидж не пропустил мимо ушей сообщение о том, что за день до его прибытия изловили четверых разбойников. Дарнигар с шайвигаром рассмотрели дело (как и положено в отсутствие Хранителя) и приговорили всех четверых к удавке. А один из разбойников орет на всю крепость, что закон нарушен и боги такого не потерпят…

Ну, орет и орет, кому до этого дело, с удавкой на шее еще не то заорешь! Но Ралиджу надо было к чему-нибудь придраться и задать дарнигару с шайвигаром выволочку, чтоб к Хранителю с трепетом относились. Потому и спустился в подземелье поговорить с осужденным, выяснить, чем это не устраивает его правосудие Великого Грайана.

И с первого взгляда понял: этому чернобородому верзиле наплевать, удавят его или отпустят. Так и так не жилец уже. Лицо землистое, глаза запали и нехорошо блестят, губы побелели, разорванная рубаха позволяет видеть повязку на животе… В бок разбойнику уткнулся мальчишка лет шести-семи, прижался, не шелохнется…

Пленник дерзко, без всякого почтения заявил, что, за такую несправедливость Безымянные нашлют на эту проклятую крепость землетрясение или ураган какой… Ему-то самому плевать, что удавка светит: с такой раной в живот все равно до правнуков не дотянешь. А вот что здешний шайвигар, сволочь жадная, его сынишку решил в рабство продать… Ясное дело, все по закону, а все-таки надо было Левой Руке сперва разобраться! Мальчик остается последним из Рода; если его продадут – Род оборвется… Что-о?! А за кого их с сынишкой до сих пор принимали, за Отребье вонючее? Из Рода они, неужто не видно?

Хранитель учтиво ответил, что да, он принимал своего пленника именно за Отребье вонючее; а если он ошибается, то пусть ему объяснят, какой Род может похвалиться столь славным отпрыском.

«Я – Иллави Звездный Свет из Рода Ульфер! » – гордо отчеканил смертник.

Тут Орешек стал серьезен, как жрец во время Великого Моления. Потребовал подробностей – и узнал, что некогда Илларни, тогда еще не знаменитый ученый, а веселый искатель приключений, был заброшен судьбой в Ваасмир, влюбился в купеческую дочь и уговорил под венец против воли отца. Илларни даже попытался осесть в Ваасмире, зарабатывая уроками и составлением гороскопов… но не тут-то было! Не успела молодая жена подарить ему сына, как из столицы прискакал гонец с указом. Вскрылось… как бы выразиться помягче… не совсем удачное вмешательство Илларни в государственную политику… за что он и должен был немедленно отправиться в изгнание. Но как потащишь за собой еле живую после родов женщину и двухдневного ребенка? Пришлось смирить гордость и удариться в ноги тестю, чтобы тот позаботился о дочери и внуке. Тесть согласился, но с условием: бродяга-зять навсегда исчезает из Ваасмира – и из жизни добропорядочного купеческого Рода. Илларни скрепя сердце согласился, уехал и больше не давал о себе знать, лишь стороной доходили невероятные слухи о ere приключениях.

Иллави, оставшись при живом отце сиротой, вырос в доме деда, но не поладил с родней, подался в наемники, а затем и в разбойники… Но то его грехи, а малец тут при чем? Ильен Звездный Луч, последний из Рода Ульфер…

Тут мальчишка оторвал лицо от отцовской рубахи и прямо взглянул на Хранителя. Орешек чуть не вскрикнул – так знакомы ему были эти мелкие птичьи черты, этот смешно торчащий белый вихор, эти светлые глаза…

Разумеется, о продаже в рабство и речи больше не шло. Разбойник вскоре скончался от раны, а осиротевший мальчик остался в крепости. Оказалось, что ему не семь лет, а все девять, просто уродился щуплым. Опять-таки в деда, а не в отца-богатыря.

Орешек с радостью заметил в Ильене пытливый ум, прекрасную память, самозабвенную тягу к знаниям. Одна беда – характер… Как ни баловал его Орешек, все не мог угодить на мнительного, замкнутого, обидчивого мальчишку, который №ил себе в голову, что в крепости его держат из милости, как приблудного щенка, и в каждом слове, в каждом взгляде Хранителя ухитрялся найти подтверждение этой вздорной мысли.

Когда Ильену исполнилось двенадцать, Хранитель предложил ему пожить в Ваасмире, в городе можно найти знающих учителей. Мальчик обрадовался… потом, правда, поскулил, что его хотят спровадить с глаз подальше, но это больше так, по привычке…

Орешек снял комнату в хорошем доме; оставил у хозяина-купца для Ильена солидную сумму денег; нашел учителей и позволил нанимать других, если понадобятся; договорился с ваасмирским шайвигаром, чтобы тот позволил мальчику посещать городское книгохранилище. И удачно получилось: учится паренек, доволен, алхимией увлекся… Но в последний приезд Орешка в Ваасмир – новый сюрприз: чуть не со слезами начал Ильен проситься назад, в крепость. Соскучился, мол… Вроде бы и хорошо, что соскучился, крепость домом считает. А только что-то здесь не так… неискренность какая-то в голосе…

И тут перед глазами Хранителя словно зарево полыхнуло: о чем он думает, Многоликая его побери? У него украли такую жуткую тайну, а он про мальчишеские причуды рассуждает! Хотя… если пергамент взял Ильен, все не так уж страшно. Как взял, так и вернет, не воришка же он! Просто детская шалость…

Лошадь внезапно остановилась: на дорогу из мокрых зарослей волчьего лыка вынырнул человек. Задумавшийся Хранитель встрепенулся, но тут же узнал лицо с пшеничными усами и шрамом над переносицей.

– Сайвасти? Что ты здесь делаешь?

– Я… это… да не прогневается господин… – сбивчиво начал наемник, отводя глаза.

«Что он мнется? – удивился Хранитель. – Непохоже на него… А-а, небось здесь замешана какая-нибудь местная красотка!.. Ладно, он хороший десятник, можно не дергать его расспросами… »

– Ты Ильена не видел? – перебил Сокол невразумительные объяснения наемника. – Пропал мальчишка…

– Ильена? – переспросил Сайвасти и чуть помолчал. – Нет, не видел. А где может быть – знаю… Тут, в ущелье, лачуга заброшенная, туда ребятишки играть бегают.

– Лачуга? Что-то я не слышал ни о какой…

– Да развалины, господин мой, три стены… но крыша есть. Для детских игр годится… или там дождь переждать…

– Ладно, показывай.

– Сюда, господин, здесь кусты не такие густые…

Плотнее завернувшись в тяжелый сырой плащ, Хранитель заставил свою возмущенную лошадку свернуть с дороги. Он словно плыл по бедра в зеленой, мокрой, липнущей к одежде листве. Рядом Сайвасти ломился сквозь кусты, как кабан. Мельком Хранитель подумал: «А что ж десятник без коня? » Но тут же отвлекся: вредная серая не давала ему сосредоточиться ни на чем, кроме своих лошадиных выкрутасов.

А может, потому так нервничала и фыркала чуткая кобыла что шел рядом с ней предупредительный, заботливый человек, отводящий ветки на пути лошади и почему-то прячущий глаза…

## 5

– И не смейте называть это кражей! Злодей не в курятник залез, а в тронный зал! И не плащ с гвоздя стянул, а… Это преступление против короны!

Нуртор Черная Скала сверкал глазами, борода его возмущенно дергалась в такт словам.

Почтеннейший Файрифёр Изумрудный Лес, скромно стоя в углу королевской опочивальни, с умилением взирал на государя. Гнев Вепря не пугал старого советника: не на него же сердит король! Гораздо важнее было то, что этим вечером, вставая из-за большого стола в трапезной, Нуртор назвал его, Файрифера, в числе тех, кто проводит государя в опочивальню и будет беседовать с ним перед сном. Почти два года Файрифёр не удостаивался этой чести – ну понятно, военных советников в мирное время оттирают придворные хлыщи!

Но сегодня король вновь соизволил обратить внимание на старого слугу. Теперь главное вовремя вставить умное словечко…

А Нуртор продолжал бушевать:

~~ Но почему?.. Почему Секира Предка?.. Раз этот ворюга такой ловкий… раз по дворцу расхаживает, как я сам… почему Не в сокровищницу наведался? Зачем ему тронный зал и старый топор на цепи?

«А сейчас Нуренаджи скажет: это всё грайанцы… » – подумал Файрифёр.

– Это всё грайанцы! – прозвучал молодой глуховатый голос, явно подражающий королевской манере говорить. – Горную Колыбель мы им отдаем, Секиру Предка они сами взяли! Говорил же я…

– Ты говорил, мы слушали, – перебил его другой молодой голос – звонкий, певучий. – На днях нам ливень охоту испортил – грайанцы постарались, сволочи такие! В старом крыле дворца крысы пол прогрызли – тоже гады грайанские зверушек науськали…

Словно незримые клинки скрестились в воздухе! Придворные напряглись, притихли. Король насупился: ему крепко надоела постоянная грызня племянников.

Файрифер переводил взгляд с одного принца на другого. Сейчас, когда двор раскололся на две партии, было важно не ошибиться в выборе. Как два мостика над бурной рекой: один переведет на другой берег, второй подломится под ногой…

Насколько все было бы проще, будь у Нуртора сын, а не два племянника…

Нет, Файрифер правильно сделал, что не примкнул к сторонникам Тореола Скалы Встречи. Конечно, Тореол – сын старшей королевской сестры, да и сам на два месяца старше двоюродного брата. Казалось бы, законный наследник… но ведь по отцу он – из Клана Орла! Разве захочет Вепрь передать свой трон Орлу… и разве понравится это остальным Вепрям, самому многочисленному и сильному Клану в Силуране?

А вот Нуренаджи Черный Эфес – это Вепрь из Вепрей… и дядюшкин любимец. Вероятно, потому, что очень похож на дядю, больше-то его не за что любить…

А о сходстве своем с Нуртором знает прекрасно и всячески ему подражает: походкой, голосом, одеждой… бороду отпустить пытается, да не выходит это у него: клочьями торчит бороденка, убожество такое… Да и в остальном подражание королю шутовством оборачивается.

Вот и сейчас: набычился, покраснел, глазами сверкает… вылитый Нуртор, только внушает не почтительный трепет, а желание расхохотаться. Хотя, конечно, никто не смеется.

– Нечего издеваться над дальновидностью! Со времен Лаограна Узурпатора от грайанцев одни неприятности! От них ч от их тупоголовых защитничков здесь, в Джангаше!

Тореол, небрежно прислонившийся плечом к затянутой гобеленом стене, отпарировал:

– К тупоголовым защитничкам ты относишь и короля? Государь ждет гостей из Грайана, мирный договор будет подписывать…

Нуренаджи опешил, пошевелил губами, вцепился себе в бороду толстыми пальцами (совсем как дядя!) и уже собрался гневно ответить двоюродному брату. Но вместо его юношеского рявканья все услышали грозный рык государя:

– А ну молчать, вы, оба! Не то вылетите за порог! Вконец обнаглели – в моей опочивальне голос поднимать! Еще Поединок Чести устройте прямо здесь, перед очагом!

Оба принца изобразили раскаяние – в меру своих артистических способностей. Король, поостыв, продолжил:

– Я вас не за тем сюда позвал, чтоб свары слушать, на это мне дня хватает! Я желаю знать: кому понадобилась наша семейная реликвия? Не из золота, не из серебра… силы волшебной не имеет… Почему украдена именно эта вещь? Старья во дворце мало, что ли, да еще не прикованного цепью к стене?

Советник Файрифер невольно ухмыльнулся: что верно, то верно! В Джангаше бытовало поверье, что старые вещи, которые служили еще предкам, хранят потомков от бед. Поэтому в королевских покоях крайне редко что-то менялось. Достаточно обвести взглядом опочивальню: траченный молью балдахин над кроватью; ковер на полу, вытоптанный так, что не разобрать рисунка; древние гобелены по стенам… В алых отсветах камина все это казалось еще более обветшалым, чем было на самом деле.

Все, кроме оружия! Коллекция оружия была страстью короля; она властно заполонила все стены во дворце, закрыв собой наивные рисунки старинных гобеленов, цветастую яркость наррабанских ковров, изысканные узоры драпировок из Ксуранга. Здесь было чуть ли не все, что придумано людьми, чтобы резать, рубить, колоть, метать стрелы…

И из всего этого изобилия похищена одна-единственная старая секира!

– Ищем, государь! – прошелестел из-за спин придворных тихий, скромный голос.

– Знаю, что ищете… Меня даже не железяка эта волнует, а слухи, что ползут по городу. Секира Предка… все-таки реликвия – кто мог ее взять?

Файрифер понял, что настало его мгновение.

– Разумеется, государь, – спокойно произнес он, – взять Секиру Предка из тронного зала мог лишь ее истинный владелец – я говорю о Гайгире Снежном Ручье.

–  – Что ты мелешь? – не сразу понял король.

– Никто не станет спорить, – назидательно сказал советник, – что душа основателя королевской династии, в отличие от прочих душ, после очищения в Бездне не вселяется в новорожденного младенца, а становится защитником и охранителем престола – до тех пор, пока жив хотя бы один…

– Знаем, – нетерпеливо перебил Нуртор. – При чем тут Гайгир? Ему-то зачем этот ржавый топор понадобился?

– А это, государь, зависит от исхода переговоров, – тонко улыбнулся Файрифер. – Если королю угодно будет заключить мир с соседями, в народе будут говорить: Гайгир забрал секиру в знак того, что стране больше не понадобится оружие. Если же переговоры окончатся неудачей, люди скажут: тень предка встречает опасность во всеоружии – и призывает вооружиться весь Силуран. – Файрифер твердо взглянул в глаза королю. – Такие и только такие слухи должны ходить по стране, мой повелитель!

Нуртор басовито расхохотался:

– Ай да советник! Угодил! Порадовал! Были б мы за трапезой – испить бы тебе из королевского кубка! Хотя… погоди-ка…

Нуртор огляделся. На резном столике у изголовья кровати стоял высокий серебряный кубок. Вино с пряностями, любимый напиток на ночь…

– Подойди! – весело приказал король, взяв кубок со стола.

Файрифер шел как по радуге, не чувствуя под собой ног. Опустившись на колени, он запрокинул счастливое лицо, и король своей рукой поднес к его губам край кубка.

Придворные с нескрываемой завистью глядели на торжество советника. Но зависть сменилась на их лицах куда более сложными чувствами, когда стоящий на коленях крючконосый старикашка резко побледнел, вскинул руки к горлу, нелепо завалился на бок и грудой тряпья застыл на ковре. Кубок выпал из дрогнувшей руки короля, покатился, пятная ковер темно-красной ароматной жидкостью. Оба принца шагнули вперед. Тореол растерянно поднял подкатившийся к его сапогам кубок, поставил на столик. Нуренаджи склонился над неподвижным советником, тронул жилку на шее. – Мертв!

Легко догадаться, что в эту ночь королю было не до сна.

Тихий, незаметный человечек, до сих пор таившийся за спинами придворных, теперь развил бурную деятельность, как матерый котяра – в амбаре, полном мышей.

Прежде всего были опрошены слуги, стелившие государю постель. Выяснилось, что кубок с вином, как всегда, поставила на столик старая рабыня. «Как всегда» означало «последние лет шестьдесят». Эту высокую, горделиво-статную женщину все называли просто Старухой (хотя, по слухам, прадед и дед Нуртора находили для нее слова поласковее). Она была старейшей из дворцовой прислуги, относилась к своим обязанностям с благоговейной серьезностью, истово, до мелочей соблюдала древние традиции, о которых никто, кроме нее самой, уже и помнить не желал.

И теперь слуги наперебой рассказывали, как этим вечером вошла она, прямая и строгая, в опочивальню, где уже заканчивали стелить государю постель. Поставила на столик поднос с серебряным кубком. Резким окликом заставила замолчать зубоскалов-слуг. Торжественно, обеими руками подняла кубок и на глазах прислуги отпила небольшой глоток (как повелел делать еще прадед Нуртора, побаивавшийся отравы). Поставила кубок на столик, взяла поднос и, ни на кого не глядя, прошествовала к Двери. А за ней, гурьбой, – слуги. К столику больше никто не подходил..

Оставив более пристрастный допрос прислуги на потом,

Чтоб не дать остыть следу отравителя, Незаметный потребовал отчета у стражников, что несли караул у дверей. Государь в тот вечер задержался за трапезой дольше обычного. Входил

Кто-нибудь в это время в опочивальню?

Оказалось – да, входили один за другим два человека. Стража не посмела заступить им дорогу.

Два принца, Тореол и Нуренаджи.

Племянников, разумеется, допрашивал сам король. Незаметный скромно стоял у стены, подмечая каждый жест, каждый вздох принцев.

Тореол, похоже, в панике. Бледный, губы дергаются, речь сбивчивая. Не привык юнец видеть смерть. Говорят, он в отцовском замке даже охотой не увлекался. Книги, музыка… стихи писал… Ну, этот и мышонка не отравит! Хотя кто знает… все-таки речь о короне…

Нуренаджи выглядит спокойнее. Вот этот ради своей цели родную мать голыми руками задавит не моргнув. Самое смешное, что именно ему не выгодна смерть государя… во всяком случае, сейчас. Он же младший принц – и сын младшей сестры. Случись что с Нуртором – наследником будет признан Тореол. Нуренаджи надо б дождаться указа, которым Нуртор объявит преемником своего любимца, а уж потом… это самое… Хотя… если за Нуренаджи стоит серьезная сила, способная поднять его на трон… тайная, грозная сила… тогда, конечно, другое дело…

Тореол, волнуясь и запинаясь, объяснил, что шел в трапезную… опаздывал, ужин близился к концу… и тут во дворе его остановили подростки, игравшие в «кувыркалочку»…

Король раздраженно поинтересовался, что это за словечко такое, и Тореол пустился в описание новомодной игрушки, завезенной из Ксуранга. К стреле из детского лука привязывается бумажное сооружение, похожее на красочный хвост или пышный цветок. Стрела выпускается вверх, но из-за «цветка» ее полет становится непредсказуемым Мальчишки – дети придворных – пытались угадать, куда стрела на этот раз «укувыркается». Так вот, она ухитрилась «укувыркаться» в приоткрытое окно спальни государя. И теперь ребята ожидали трепки от родителей.

(При словах «приоткрытое окно» Незаметный встрепенулся, но разочарованно поник, вспомнив, что окно находится довольно высоко над землей и выходит во двор, где отнюдь не пустынно. Никто не смог бы незамеченным пробраться в спальню государя. А от магического появления незваных гостей комнату защищал висящий над кроватью амулет.)

Тореол сжалился над мальчишками, вошел в опочивальню забрал лежащую на полу стрелу, вернул шалунам. К столику не подходил, к кубку не прикасался. Отправился в трапезную, успев к концу ужина. Все.

Рассказ Нуренаджи был еще короче. Принц напомнил о том, как за ужином государь заспорил со смотрителем дворцовых архивов о наррабанском кинжале с двойным лезвием под названием «коготь боли», используемом в основном для пыток. Смотритель архивов, человек насквозь книжный и мирный, нес чушь о том, что кончики лезвий отогнуты наружу, он-де это в какой-то рукописи вычитал. А король совершенно справедливо утверждал, что кончики отогнуты внутрь, друг к другу. Нуренаджи вспомнил, что именно такой кинжал висел в королевской опочивальне, слева от двери. Тихо выйдя из-за стола, он сбегал в опочивальню, принес кинжал – и книгочей был посрамлен…

Нуртор озадаченно засопел, не зная, как быть дальше, и грозно воззрился на Незаметного: мол, попробуй не придумать что-нибудь, первым пойдешь Бездну до дна измерять!..

Но такие, как Незаметный, в передрягах не теряются. Такого со скалы скинешь – так он на лету у ястреба из клюва добычу выхватит!..

– Государь, – сказал он негромко, – не навестить ли нам Отшельника Ста Пещер?

Оба принца встрепенулись, побледнели.

В глазах Нуртора мелькнуло смятение, но тут же сменилось мрачной решимостью:

– Я водил в бой Черных Щитоносцев – не побоюсь и навестить Отшельника!

## 6

С севера парк Малого Дворца примыкает к скальному массиву, источенному пещерами. Не природные силы потрудились здесь, а руки неведомого древнего народа, что высек в скале эти пещеры, соединил их лабиринтом переходов, украсив стены странными рисунками, а затем навеки исчез. Вымер? Перебрался в чужие края? Этого не знали даже предки. нынешних силуранцев, в незапамятные времена перекочевавшие сюда и основавшие здесь столицу.

В старину пещерный город был убежищем для женщин и детей, когда к Джангашу подступал враг и шли бои на городских улицах. Впоследствии Силуран превратился в большое государство, врагов давно уже не видели под стенами столицы. Пещерный лабиринт мог бы превратиться в гнездо преступников и вечную головную боль городской стражи. Но этого не произошло, потому что в скалах поселился тихий, старый, любящий одиночество человек. И своим присутствием отпугнул разбойников, воров и убийц.

Когда-то у Отшельника Ста Пещер было имя – гордое, звучное, благородное. Оно и по сей день украшает страницы летописей, где рассказывается о провале мятежа против Лаограна, Первого Короля Великого Грайана. Тогда многие Сыновья Кланов были изгнаны в Силуран. В память об этом все Ветви силуранских Кланов называются Ветвями Изгнания. Возглавлял мятежников Гайгир Снежный Ручей из Клана Вепря. Он женился на дочери силуранского короля, принял корону тестя и стал родоначальником правящей династии.

Два с половиной столетья прошло с тех пор, как развеялась по ветру зола с погребального костра Гайгира. Ушли в Бездну и его соратники…

Все, кроме одного, рожденного триста два года назад.

Отшельник Ста Пещер. Самый старый человек Силурана. Один из самых сильных магов в мире.

Но даже Джилинер Холодный Блеск, ревниво следящий за каждым шагом любого мало-мальски способного чародея, в каждом видящий для себя угрозу и соперника, не обращает на Отшельника серьезного внимания. Так уж посмеялись над беднягой боги: от волшебной силы старика окружающим – никакой пользы, а самому ему – сплошное мучение…

Потому и живет старый чародей в пещере, вдали от людей, что унаследовал он от предков дар отличать правду от лжи. Очень полезный дар, кое-кто из магов успешно им пользуется во благо себе и людям. Но у Отшельника он развит до такой степени, что малейшая ложь причиняет несчастному лютые муки. От обычной вежливой фразы вроде «ты сегодня прекрасно выглядишь» у бедного старца начинается припадок.

Конечно, тут уйдешь от людей! Даже слуг, которые приходят прибирать жилье Отшельника и приносят пищу, старик не допускает на глаза, уходит во внутренние пещеры. А то еще брякнут верные рабы что-нибудь вроде «я счастлив служить моему господину»…

Потому и висит у входа в пещерное жилье колокольчик – чтобы предупреждать о приходе невольников, чтобы хозяин от своих слуг спрятаться успел…

А рядом с маленьким колокольчиком висит большой колокол – и время от времени гудит на весь Джангаш… ну, может, не на весь, но в королевском дворце его звук слышен. И бросают люди все дела, и бегут на звон колокола, и спешит туда же сам король с придворными, потому что все знают: наделен Отшельник и даром Второго Зрения. И пророчества его всегда сбываются…

А толку-то? Пророчества такие запутанные и двусмысленные, что лишь потом, когда происходят предсказанные события, люди чешут в затылках и говорят: «А-а!.. Так вот что имел в виду этот старый ду… то есть Истинный Маг!.. »

Выкрикнет старик пророчество – и бегом назад, в пещеру. И ни одна живая душа не пойдет следом, не попросит разъяснить смысл прорицания. Потому что был у мага и третий дар, особый, лишь ему присущий. Чуть рассердится на кого вспыльчивый старец, зайдется в нервном припадке, закричит: «Вон отсюда! » – и сразу исчезнет разгневавший чародея бедолага, растает в воздухе. И пусть благодарит богов, если очутится где-нибудь на окраине Джангаша. А то некоторые возвращались из Наррабана и других далеких стран… даже из Подгорного Мира… а кое-кто и вовсе не вернулся. Сам огорчается потом чародей, который нарочно и мухи не обидит, но поделать ничего нельзя.

Так и живет Отшельник – год за годом, век за веком…

Пламя высоких свечей дрожало от сквозняка. Возле опрокинутого на дубовый стол хрустального бокала краснела лужица вина. На ярком наррабанском ковре валялась книга, оброненная убегающим хозяином. Отшельник Ста Пещер отказался от человеческого общества, но не от простых радостей жизни. Вкусной едой и хорошим вином его аккуратно снабжал

Клан Рыси, весьма гордый тем, что породил такого сильного чародея. А скопившиеся в пещере дорогие, красивые вещи были подарками королевской семьи и вельмож: двор старался на всякий случай не портить отношений с магом.

Сейчас сам Нуртор, углубившись в темный каменный переход, зычным басом уговаривал Отшельника выйти к гостям Потомку Гайгира в пещере грозила меньшая опасность, чем остальным.

Двое принцев стояли плечом к плечу. Тореол был бледен его била дрожь. Нуренаджи тяжело дышал, а когда попытался заговорить, это ему не сразу удалось, лишь громко лязгнули зубы.

– Этот гад… – вымолвил юный Вепрь со второй попытки. – Отшельника-то он зачем сюда приплел?

Гадом Нуренаджи назвал не короля. Тореол понял, о ком речь, и, на миг забыв о вражде с двоюродным братом, ответил с горечью:

– С себя ответственность спихивает. А что мы в опасности, ему и дела нет… Сам, кстати, в пещеру не пошел, отговорился чем-то…

– Осторожный! – глухо выдохнул Нуренаджи. – Такой волку в пасть руку не положит!..

– Волку? – хмыкнул Тореол. – Такому волк не позволит себе в пасть руку совать. Такой из волка кишки выдернет…

И умолк: в пещеру вернулся король. Рядом с ним шел очень высокий и очень худой старик с пергаментно-желтым лицом и глубоко запавшими глазами. Неопрятные седые волосы слипшимися прядями спадали ниже плеч: конечно, рабы время от времени приносили господину чистую одежду, но постричь колдуна – на такой подвиг рабы не были способны.

Маленькая группка придворных заволновалась: каждый пытался оказаться за спиной у другого.

Но самый несчастный вид был не у них, а у Отшельника, обводившего незваных гостей взглядом затравленного животного.

– Я клялся служить Гайгиру и его потомкам… но давайте побыстрее! – хрипло потребовал он.

Тщательно подбирая слова, Нуртор рассказал о покушении. Он старался ни на шаг не отступать от истины, но углы рта старика время от времени болезненно подергивались. Виной тому был не только рассказ короля: Отшельник улавливал фальшь в принужденно ровном дыхании придворных, в напускном спокойствии принцев. Все это причиняло ему физическую боль.

Закончив рассказ, Нуртор обернулся к племянникам:

– Теперь ваша очередь… Ну, что притихли? Или вам нечего сказать?

Принцы намертво сцепились взглядами – и забыли об Отшельнике. У этих юношей, таких разных, была общая фамильная черта: вслед за страхом в них поднималась волна гнева. Даже Тореол, уродившийся в отца-Орла и взращенный на книгах и ученых беседах, сейчас стиснул кулаки, набычился: в нем пробудилась кровь Первого Вепря.

– Молчишь? – грозно рявкнул он на двоюродного брата. – Признавайся: ты положил яд в королевский кубок?

– Нет!! – так же свирепо рявкнул в ответ Нуренаджи, сдерживаясь, чтобы не вцепиться своему врагу в горло.

Даже перетрусившие придворные почувствовали пелену ненависти, вставшую между принцами. Но это была честная, ясная ненависть, без тени притворства. И Отшельник, напрягшийся в ожидании боли, шумно, со свистом втянул сквозь зубы воздух и кивнул: да, все верно…

Нуренаджи почувствовал, что к нему возвращается жизнь. Он оправдан! И ликующе, словно бросаясь в атаку, молодой Вепрь заорал:

– Ну, что теперь скажешь? Двое нас там было! Двое! Ты и я! И ты, конечно, ни в чем не виноват? Ты к королевскому кубку не прикасался? И яд туда не бросал, да?

– Да, не прикасался! – возмущенно крикнул Тореол. – И яду туда не…

Его прервал пронзительный вопль, оборвавшийся на высокой ноте. Отшельник, смертельно побледневший, рвал завязки ворота, словно рубаха душила его. На серых губах старика пузырилась пена.

– Молчи!.. Зачем… Это же неправда, непра-а… Тореол побелел, шагнул к Отшельнику:

– Что – неправда?! Да я же ни словечка лжи…

Отшельник заглушил его слова криком неподдельного страдания и, упав на ковер, забился в корчах. Сквозь стиснутые зубы вырывались стоны.

Придворные и король стояли, словно пораженные заклятием. В глазах Нуренаджи разгоралось злобное ликование Тореол, растерявшись, нагнулся над стариком, чтобы помочь ему встать.

– Не-е-ет! – провизжал тот с ужасом и отвращением. – Уйди, мучитель! Прочь от меня! Прочь!

Пламя свечей вытянулось длинными языками, дернулось в сторону, чуть не погасло. Что-то рвануло воздух, словно плотную материю, с треском и колыханием. Оцепеневшие люди не успели заметить, как Тореол исчез. Пропал. Был человек – и не стало его…

В этот миг никто не помнил, кто он – король, принц или придворный. Все почувствовали, что над ними навис массивный каменный свод, что от стен и пола сквозь ковер тянет промозглой сыростью и что вокруг – опасный, недобрый, непознаваемый мир…

Отшельник, сидя на полу, спрятал лицо в ладонях и тихо молился. Затем поднялся на ноги и спотыкающейся походкой вышел из пещеры. Гости поглядели вслед этому глубоко несчастному человеку и в угрюмом молчании двинулись по другому коридору к выходу.

Уже оказавшись под ясным утренним небом, Нуртор обернулся к племяннику и сказал:

– Я рад, что в этом замешан не ты…

День прошел в неприятных хлопотах. Тореол из Клана Орла, Ветвь Изгнания, был объявлен государственным преступником и заочно приговорен к смерти. Гонцы вылетали из ворот Джангаша, торопя злых коней. Десятки голубей взбивали крыльями воздух, неся в мешочках бумаги с приметами изменника. Мудрый Айдаг Белый Путь из Клана Акулы, Истинный Маг, мысленно передавал двум своим внукам, Хранителям портовых городов Деймира и Фаншмира, королевский приказ: закрыть порт, проверить все корабли, дабы злодей, покушавшийся на жизнь короля, не скрылся за море!

Придворные суетились вокруг государя, всем своим видом выражая готовность разделить с повелителем тяжкий груз его забот. Громче всех шумели те, кто еще недавно хотел видеть Тореола единственным наследником престола. Но и их недавние противники в глубине души испытывали нечто вроде облегчения. Наконец-то хоть какая-то определенность…

Разумеется, Нуренаджи – грубая скотина, дрянная поделка под Нуртора. Дядюшкины недостатки увеличены в нем, как в кривом зеркале, а вот присущей королю отваги и решительности что-то маловато. Год назад столицу тихо обошла фраза, неосторожно брошенная заезжим знатным наррабанцем: «Если дядя – Вепрь, то племянник – свинья».

И все же теперь хоть известно, как легли костяшки при броске… И потом, кто сказал, что молодой Орел стал бы лучшим королем, чем Вепрь? Силурану нужна твердая рука, а Тореол – рохля… все б ему стихи да древние рукописи…

Государь гневен, но, глядишь, к вечерней трапезе успокоится. И все пойдет по-старому…

Так рассуждали вельможи – и очень, очень ошибались. Хозяйка Зла не считала этот веселый денек завершившимся и собиралась получить удовольствие от каждого мгновения.

Вечернюю трапезу королю закончить не довелось, потому что в распахнутые окна ворвался высокий печальный голос колокола. Раз за разом бронзовый язык тревожил воздух над притихшим Джангашем.

Король чуть не опрокинул стол, спеша покинуть трапезную. Придворные устремились за государем сквозь дворцовый парк – это был самый короткий путь к Скале Ста Пещер.

Нуренаджи, пыхтя, спешил за дядей. Внезапно у его плеча раздался негромкий голос, такой ровный и спокойный, словно его обладатель сидел в уютном кресле у очага:

– Ай да Отшельник! То его по полгода не видно и не слышно, а то два раза на дню лицезреть удостаиваемся… Пророчеством нас решил осчастливить!

Видно, и впрямь положение Нуренаджи при дворе очень Упрочилось, раз Незаметный, забыв старую неприязнь, дружески с ним заговорил!

Принц посопел в такт шагам и решил ответить мирно:

– Да все равно не поймем, что он там возглашает! По-мнишь, семь лет назад – «… и низринется с высоты орел, и повергнет он вепря во прах… » Ну, подумали – воскреснет стародавняя распря меж Вепрями и Орлами… А через два дня на

Галерее Всех Предков каменная статуя орла с крыши свалилась и папашу моего насмерть пришибла…

Разномастная толпа горожан почтительно расступалась давая дорогу королю и придворным. У подножия скалы собралось уже довольно много народу; но перешептывания разом смолкли и настала странная, запредельная тишина, когда тощая фигура у входа в пещеру повелительно вскинула руку.

И полетели над потрясенной толпой слова, отравленными стрелами вонзающиеся в души:

– Вижу мертвого короля, слышу плач по государю, обдает мне лицо жар погребального костра… Утешьтесь и возрадуйтесь: через три дня после гибели повелителя Безликие даруют вам нового! Встанет он пред очами всех богов; и крыло прародителя, Первого Мага, осенит его; и Секира Предка возблещет в руке его; и наречет его дракон другом своим, и потечет время вспять пред очами его. Радостным станет тот день для тебя, Силуран, – живи надеждой и жди…

Оборвав фразу, Отшельник угловато повернулся и скрылся в пещере.

Тишина, сотканная из сотен изумленных вдохов, была разорвана обиженным голосом Нуренаджи:

– Что он там нес про крыло прародителя? Где он видел вепря с крыльями? Сказал бы – клыки прародителя…

– Чтоб ты подавился теми клыками! – громогласно огневался Нуртор. – Чтоб они тебе в глотку вошли и через задницу вышли! Мне вот интереснее узнать, что он плел про мертвого короля! Чего он раньше времени в мой костер веточки подкладывает?! А вот клянусь Источником Силы, прямо сейчас и спрошу!

В несколько прыжков Нуртор очутился у входа в пещеру и скрылся в темном проеме. В первое мгновение никто не посмел последовать за ним, но затем верзилы из личной охраны короля решительно двинулись вперед. Не успели они сделать и десятка шагов, как Нуртор появился у входа и повелительным жестом приказал своим спутникам войти.

Картина, открывшаяся придворным в пещере, заставила их онеметь.

На ковре у ног короля лежал Отшельник. Запрокинутое лицо было искажено гримасой отчаяния – словно в последний свой миг старец узрел нечто немыслимое, неподвластное рассудку. Не ужас даже, а великое, непереносимое изумление заставило распахнуться и навсегда застыть его глаза.

Нуртор не был трусом, но не смог заставить себя склониться над Отшельником. Это сделал Незаметный – бесшумно проскользнул мимо короля, опустился на колени, коснулся жилки под сухой пергаментной кожей и, не вставая, печально кивнул.

– Пророчество убило его… – потрясение сказал король, но туи же взял себя в руки. – Пусть Клан Рыси позаботится о достойном костре для своего славного родича. Объявить по столице траур: от нас ушел последний соратник Гайгира Снежного Ручья. А предсказание… я с ним разберусь. И пусть мои враги не радуются раньше времени! Вепря не так-то просто уложить на еловую поленницу!

Круто повернувшись, он покинул пещеру. Придворные и принц ринулись за ним.

У трупа задержался лишь Незаметный. Он все еще стоял на коленях, лихорадочно соображая: надо ли говорить королю, что лежащий на ковре человек мертв по меньшей мере с полудня?

## 7

Конечно, это шутки Серой Старухи! Закружила, запутала, заморочила… А то с чего бы вдруг заблудиться в лесу, куда уже три года с мальчишками играть бегаешь?..

Ах, как хочется домой! Сесть в трапезной у очага, на разостланные по полу камышовые циновки, и греться, греться до каждой продрогшей жилочки! И чтобы рядом приятели с разинутыми ртами слушали, как Миланни рассказывает сказку… славная Миланни, толстая, краснолицая, в руках у нее вязание, у пояса – полотняный мешочек с печеньем, чтоб угощать ребятишек… И чтоб сидела в сторонке на скамье кареглазая задавака Ирлеста, делая вид, что не сказку слушает, а так, шьет что-то… Очень взрослая вдруг стала, все прочие для нее теперь – малышня…

Нет, нельзя домой… Да и нет у него своего дома! И не было никогда! Всю жизнь по чужим углам. И Миланни эта, и красавица Арлина – все его жалеют, благодетели!

Ничего, когда-нибудь он вернется в крепость! Он будет ехать на гнедом коне с красным седлом и серебряной уздой, а звонкая слава будет обгонять его на несколько дней пути Ворота распахнутся, все выбегут его встречать – и взрослые, и дети... Еще бы, сам Ильен из Рода Ульфер!.. А он подарит Арлине ожерелье из огромных изумрудов. А Миланни – расшитый золотом красный плащ. А задаваке Ирлесте – золотые браслеты с колокольчиками. А кузнецову сыну бросит под ноги кошель серебра: пусть все видят, что Ильен не держит зла за давние мальчишеские драки. А Ралиджу он подарит… подарит…

Но мальчик не успел придумать, что же он подарит Хранителю крепости Найлигрим. Потому что там, в мире яркой, красивой фантазии, постаревший Ралидж взглянул в лицо восседающему на гнедом коне Ильену и жестко, непрощающе сказал – «Вор! »

И сразу разлетелась вдребезги, в пыль красочная мечта. Остался мокрый лес, и усталость, и холодный, насквозь пропитанный дождем плащ, и голод, и горькая обида.

«Но ведь это неправда! Я не вор! Я же… это все мое! Это наследство от дедушки! Я внук, а он… он был всего-навсего дедушкин слуга! »

Рука мальчика легла на золоченую рукоять висящего на поясе кинжала, как будто кто-то хотел отнять спрятанное в полом эфесе сокровище. Но этот жест отрезвил Ильена. Ведь и кинжал с тайником в рукояти был год назад подарен мальчику Ралиджем!

Накатил жаркий стыд, запылали уши и щеки. Ралидж всегда был так добр… учил фехтовать, и не его вина, что Ильена меч плоховато слушается… Ралидж и чудовищ побеждал, и по дальним странам скитался, и в Подгорном Мире побывал… И ничего не боялся! Настоящий герой, как в сказках!

Нет, что-то Ильен делает неправильно…

У ног мальчика разверзлось ущелье, по дну которого бежал поток мутной дождевой воды. Куда ж это Ильена занесло? –А, понятно! Значит, надо на ту сторону и левее – там будет дорога к реке.

Учитель ждет у пристани, в таверне «Рыжая щука». Там уже чужая земля, силуранская…

Мальчик двинулся влево по краю пропасти, прикидывая, как бы перебраться через ущелье Любой из его приятелей слез бы на дно, цепляясь за неровные камни, и выбрался бы с другой стороны. Но Ильен побаивался высоты…

Скорее бы увидеть учителя! Тогда душа перестанет разрываться пополам. Учитель может разъяснить все на свете, он самый умный! Стоит ему заговорить – и все окажется правильным, не бередящим совесть

Ильен вспомнил первую встречу с учителем. Мальчишеское воображение было потрясено тем, что сделал этот высокий узколицый человек: он создал рукотворную молнию!

Какая прекрасная, заманчивая тайна скрыта была в стеклянном цилиндре, полном красно-желтых и серебристых металлических кружков! Слои металла были переложены толстым сукном и залиты прозрачной жидкостью. С каждого торца цилиндра наружу торчала проволока – вроде той, из которой плетут кольчуги. Деревянные щипцы в ловких руках учителя сблизили концы проволоки… раздался треск… и возникла дивная синяя искра, крошечная молния!

А можно ли сделать ее большой? Оказывается, можно. Но тогда и цилиндр должен быть огромным…

Ручная, домашняя молния, послушная воле человека… Но ведь такое под силу только магии?

Значит, не только ей… Учитель, улыбаясь, объяснил, что любой, кто глубоко и тонко знает законы природы, может управлять ими не хуже Истинного Мага. Беда в том, что никто не знает эти законы достаточно хорошо…

Ильен понял, что погиб. Ничего ему больше в жизни не надо – только узнавать изо дня в день больше и больше об этих загадочных законах, служить познанию всей душой, всей судьбой… Все это он горячо и сбивчиво выложил учителю – и был вознагражден серьезным теплым взглядом:

«Мальчик мой, как же ты похож на меня… на того, кем я был когда-то… »

Теперь Ильен знает, как устроен удивительный цилиндр. Может даже сам изготовить кислоту, которая его заполняет. Но тайна все же осталась тайной. Медь, цинк, кислота, а из всего этого – молния… почему?..

Задумавшись, Ильен чуть не проглядел дерево, рухнувшее поперек ущелья. Вывороченные корни вздымались у самого края, крона с обтрепанной листвой лежала среди валунов на той стороне.

Мост! Если бы еще Ильен не боялся высоты…

И все-таки нужно поскорее встретиться с учителем. Он объяснит, докажет, что Ильен не виноват, что он взял свое… вернее, дедушкино… а это никакая не кража!

Страх высоты отступил перед муками совести. Ильен подтянулся на руках, перелез через толстый корень, оказался на могучем стволе. Взглянул вниз – и до боли стиснул зубы…

Многие из его знакомых ребят просто перебежали бы над пропастью по дереву. Возможно, и сам Ильен рискнул бы перейти, если бы на него смотрела кареглазая Ирлеста. Но сейчас он был один, красоваться было незачем. Мальчик просто лег на живот и пополз, пачкая одежду о грязную кору.

Он был на середине пути, когда сквозь шум воды внизу заслышал тупое цоканье железа о камень. По ущелью ехал всадник!

Ильен испуганной ящеркой вытянулся вдоль ствола, прижался к нему, застыл.

Серая статная лошадь осторожно ступала по скользким валунам, порой входя в воду по бабки. Она недовольно фыркала, всхрапывала, лица всадника было не разглядеть из-за наброшенного на голову капюшона, но Ильен узнал бы этого человека в любой одежде и с любого расстояния.

Рядом с лошадью Хранителя тяжело шагал прямо по воде светлоголовый плечистый десятник Сайвасти. Вот среди теснящихся валунов он чуть отстал, пропуская серую вперед…

У Ильена и сомнения не возникло в том, что эти двое разыскивают именно его. Но не успел мальчик порадоваться, что преследователи его не замечают, как события начали развиваться стремительно, странно и страшно.

Отставший на два шага от Хранителя Сайвасти внезапно рванул из ножен меч. Движение было таким хищным, что Ильен, глядящий сверху, сразу понял: это всерьез! Надо было крикнуть, предупредить Ралиджа, но воздух с тихим шипением скользнул из парализованного ужасом горла мальчишки, а подлый меч, описав дугу, поднялся над беззащитной спиной Хранителя…

И обрушился бы, не случись нечто непонятное: пола мокрого плаща Ралиджа вскинулась, словно от сильного порыва ветра, и хлестнула Сайвасти по глазам. Рука убийцы дрогнула, а Хранитель от рывка обернулся, молниеносно все понял и соскользнул с лошади на землю. Удар меча пришелся по луке опустевшего седла, испуганная кобыла отбежала в сторону, а перед изменником-десятником встал Ралидж с клинком наготове.

– Сайвасти! – изумленно и гневно воскликнул Хранитель. – Рехнулся ты, что ли?

Вместо ответа десятник рванулся в атаку. Мощный и стремительный удар ушел в пустоту: Ралидж был одним из лучших фехтовальщиков Грайана. Он ускользнул от Сайвасти, как тень от солнечного луча. При этом пряжка плаща расстегнулась, бурая ткань соскользнула с плеч в ручей – словно нарочно, чтобы не сковывать движения хозяина.

Над ручьем, на валунах вспыхнул бой. Вжавшийся в мокрый ствол мальчишка от страха не мог шевельнуться. Он лишь глядел, как Ралидж вьется вокруг своего могучего противника. Насколько было видно Ильену, Хранитель по меньшей мере трижды задел врага, но обезумевший десятник, не обращая внимания на раны, кабаном кидался на Ралиджа.

Но вот Сайминга наискось упала на клинок предателя, срубила его, словно ветку. Ильен от напряжения дернулся, чуть не сорвавшись в пропасть.

Сайвасти негромко зарычал, отшвырнул бесполезный эфес с обломком клинка и подхватил из ручья гигантский валун. Жуткая глыба взмыла над головой десятника и рухнула на Хранителя… нет, это только показалось Ильену. Ралидж ухитрился вывернуться из-под темной громадины и, оказавшись лицом к лицу с противником, всадил меч ему в грудь.

Ильен вцепился зубами в рукав, зажмурил глаза. За годы, прожитые в разбойничьей шайке, мальчик не раз видел смерть, но не мог привыкнуть к ее виду, И наверное, никогда не сможет…

Внизу цокали по камням подковы. Хранитель уговаривал испуганную серую:

– Да стой ты, дура с копытами… Во-от, молодчина!.. Что ж это с Сайвасти случилось? Хороший был десятник… Не знаешь? Вот и я не знаю… Надо прислать парней, пусть они его в крепость отнесут. Хоть и гад был, а погребальный костер ему полагается. Люди мы с тобой, серая, или не люди?.. Да тпру, идиотка, дай плащ поднять… спасибо, Заплатка, спас ты меня…

Цоканье удалилось вверх по ручью. Ильен, обмирая от ужаса, полежал еще немного, затем тоскливо взглянул вниз, на неловко лежащую, словно скомканную фигуру с развороченной грудью. Судорожно вздохнул, перехватил поудобнее ветку, чтобы ползти дальше по стволу. И тут…

Фигура внизу зашевелилась, откинутая в сторону рука заскребла пальцами по валуну. Страшная рана затягивалась на глазах. Вот чудовищный незнакомец встал на колени… вот, шатаясь, поднялся на ноги… Что-то изменилось в его лице, теперь он уже не походил на Сайвасти. И ясно было: это не человек!

Жуткое существо тяжелым взглядом обвело овраг. Мальчик взмолился богам, чтобы тварь не надумала пристально вглядеться вверх. Но внимание опасного незнакомца, наоборот, привлекло что-то внизу. Он нагнулся, сунул лапищу в мутную воду и распрямился, разглядывая что-то небольшое, золотисто поблескивающее.

Не может быть… Ведь это же…

Высвободив левую руку, Ильен лихорадочно ощупал свой пояс.

О Безымянные, как же так… за что же так…

Там, внизу, двуногое чудовище внимательно разглядывало свою находку – небольшой кинжал с золоченой рукояткой. Затем незнакомец неторопливо прицепил кинжал к своему поясу (Ильен чуть не закричал: «Отдай! ») и двинулся влево по дну ущелья.

Ильен сам не заметил, как вскочил на ноги и пересек ущелье по стволу. В другое время это было бы великим достижение для трусоватого мальчишки, но сейчас мысли были заняты одним: не упустить чудовище, уносящее драгоценный кинжал. Как же Ильен умудрился обронить его в ручей?.. Ладно, неважно! Вперед!

Перепрыгивая коряги, огибая кусты, скользя по грязи, опавшим мокрым листьям и влажным подушкам мха, мальчик несся по краю ущелья, думая лишь о том, как бы не потерять из вида мелькавшую внизу спину в кожаной куртке. Жуткий незнакомец шел в ту же сторону, куда собирался идти Ильен, но это было не очень важно. Мальчик пошел бы за ним даже в болото к Хозяйке Зла. Главное – вернуть кинжал. Все равно Ильен не смог бы показаться на глаза учителю без драгоценного пергамента, спрятанного в полой рукоятке…

## 8

У Арлины выдался хлопотный, беспокойный день. И не в том дело, что начался он с драки ее драгоценных отпрысков: драка – дело привычное. Куда хуже было то, что любимая дочурка решила повторить вчерашний подвиг и улизнула от няни. На этот раз для побега она избрала не черный ход, а винтовую лестницу. Пока служанка Иголочка и пожилая няня-наррабанка, сходя с ума от ужаса, искали маленькую негодяйку на кухне, та пробралась в трапезную и протиснулась сквозь остывшие прутья решетки в очаг, где, хвала Безымянным, уже почти погасли угли. Девочка всего лишь перемазалась, но ведь могла бы обжечься!

Праведный гнев госпожи уже готов был обрушиться на раззяв-рабынь, но тут грянула новая беда: исчез маленький Раларни. Причем исчез из запертой комнаты, куда его водворили, пока разыскивали сестренку.

Дубовая дверь, маленькие высокие оконца… ни под столом, ни под скамьей ребенка нет… Рабыни заголосили было о злых духах, но Арлина метнулась к стоявшему в углу распахнутому сундуку. Вещи, которые она собиралась перебрать, починить и проветрить, выглядели так же мирно, как и утром, но Арлина вцепилась в тряпки с энергией разбойника, грабящего торговый обоз. Плащи, юбки, платья, переложенные от моли сухой пижмой, взметнулись в воздух и разлетелись по комнате. На дне сундука был обнаружен шалун, лукаво сверкающий глазами: его проказа удалась!

От невероятного облегчения, смешанного с яростью, Арлина крепко отшлепала своего ненаглядного по круглой тугой попке. Оскорбленный Сын Клана басовито, протяжно заревел. Его во весь голос поддержала сестра – забытая всеми, несчастная, чумазая, с золой в волосах…

Арлина сгребла своих драгоценных в охапку и расцеловала, сведя на нет всю воспитательную пользу от трепки.

– Ладно, маленькие мои, ладно… все уже, все, мама не сердится! А вот мы сейчас умоемся… Что встали, дурищи бестолковые? А ну, живо вымыть детей! Я с вами еще поговорю!

Рабыни подхватили малышей на руки и исчезли, радуясь, что легко отделались: госпожа была вспыльчива, но отходчива.

Арлина, успокаиваясь, прошлась по комнате, заметила учиненный беспорядок, распахнула дверь и кликнула прислугу. На зов примчалась шустрая служаночка по прозвищу Перепелка и начала складывать вещи в сундук. Работать молча рабыня не умела (она болтала даже во сне, что могла бы подтвердить чуть ли не половина гарнизона крепости). И сейчас, встряхивая и сворачивая одежду, бойкая девица загадочным голосом сообщала госпоже новости, странные и непонятные.

Оказывается, Хранитель отправился по дождю искать пропавшего мальчишку Ильена. Вернулся без мальчишки, мокрый, в перепачканной одежде, столкнулся у ворот с десятником Сайвасти и вцепился в него, как болотная лихорадка в рудокопа: где, мол, сейчас был да что делал? Сайвасти ответил: лучников, дескать, с утра на плацу тренировал, теперь часовых проверяю… Хранитель прямо побелел и говорит: по лесу, мол, шляются какие-то оборотни, как бы с Ильеном беды не вышло. Пусть, мол, ему дадут арбалет и колчан да поднимут конный десяток… И снова ускакал, даже не переоделся, а с ним – десяток Аранши…

Рассказ рабыни встревожил супругу Хранителя. То, что в столице прозвучало бы чушью и бредом (оборотни какие-то!), здесь, в глухомани, полной Подгорных Тварей, наводило на неприятные мысли…

Госпожа вышла на винтовую лестницу и услышала внизу голоса: там болтали, усевшись рядышком на скамье, супруги трех сотников. Собственно, говорила одна – Аунава Гибкая Ива, а Миланни и Айлеста лишь недоверчиво попискивали в ответ на ядовитые речи приятельницы.

Вслушавшись, Арлина поняла, что новости она узнала позже других. Аунава разглагольствовала насчет внезапного отъезда господина: мол, про оборотней – это детская сказка, а на самом деле Сокол с Араншей крутит шуры-муры, своя жена надоела. Для того все и затеяно, чтоб людям глаза отвести и с долговязой наемницей из крепости уехать. Вот увидите, мол, раньше утра не вернутся…

Арлина ураганом слетела с лестницы и объяснила гадюке, что она гадюка. Хорошо объяснила, выразительно, громко. Та сидела закаменев, пошевелиться боялась: как бы госпожа ей в волосы не вцепилась! А подружки ее тихо так, робко к стене отодвинулись и, похоже, готовы были под стол заползти…

– Ты моли богов за их милость, – закончила госпожа, – что тебя я услышала, а не дарнигар. Почтенный Харнат в гневе может позабыть, что перед ним женщина… Знаешь ведь, какой у него кулак: дубовую столешницу расколет!

В этот миг хлопнула дверь. Арлина тут же оборвала гневную речь, а сотничихи быстро подобрали с пола оброненное рукоделие. Незачем показывать свои ссоры слугам.

Но это оказался один из наемников, принесший госпоже новость: в крепость пришел Подгорный Охотник!

Сотничихи оживились, повеселели. Еще бы! Диковинные товары! Не менее диковинные истории о загадочном Подгорном Мире! Ни обоз торговцев, ни бродячий цирк не смогли бы так всколыхнуть размеренную жизнь крепости.

Арлина, мстительно взглянув на Аунаву, заявила, что примет гостя у себя в комнате, пусть туда подадут вино и закуски. И пусть Охотник прихватит свои товары, покажет…

У сотничих вытянулись физиономии, но Арлина была непреклонна. Ничего, ничего, пусть помучаются. Пусть чувствуют, что наказаны – одна за то, что гадости болтала, остальные за то, что слушали. Пусть знают, как сердить супругу Хранителя крепости!

Что-то знакомое было в этом худощавом рыжеватом парне, развязном и нахальном, как и все Подгорные Охотники Он небрежно сбросил на пол свою котомку (стоявшая рядом Иголочка боязливо попятилась: кто знает, что скрывает этот потрепанный дорожный мешок!) и раскланялся перед Арлиной – дерзко, но не без грации.

– Счастлив приветствовать прекрасную Дочь Клана Сокола…

– Дочь Клана Волка, – с улыбкой перебила его Арлина и провела кончиками пальцев по броши у себя на груди: серебряная волчица свернулась в кольцо.

– Но я… я подумал… ясная госпожа вышла за Сокола… – растерялся долговязый парень. В этот момент Арлина узнала его, только имя не смогла вспомнить.

– Ты нечасто встречался с Детьми Клана, – любезно объяснила она. – Клан нельзя поменять, как нельзя поменять кровь в жилах. Я родилась Волчицей и умру Волчицей, в какой бы Клан я ни вошла после свадьбы. А дети мои – Соколы… А ты ведь три года назад приходил в нашу крепость… ты был напарником Эрвара Двойного Удара, верно?

– Счастлив, что светлая госпожа меня запомнила. – Смущение исчезло из золотистых веселых глаз. – Керумик Сломанная Подкова из Семейства Киптар…

Да, немудрено, что Арлина его не узнала. Три года назад это был робкий парнишка лет восемнадцати, тощий, какой-то заморенный (где только Эрвар его подобрал?). Помнится, он так сконфузился, оказавшись пред очами высокородных господ, что даже имя свое связно произнести не сумел… А теперь каждая веснушка на его длинном лице излучает самодовольство… Да, ничего не скажешь, меняет людей Подгорный Мир! Но если даже король прощает Охотникам их болтливый независимый язык, то и Арлине гневаться не пристало.

– Присаживайся к столу, – милостиво сказала она. – Иголочка, налей гостю вина.

Под насмешливым взглядом Керумика рабыня чуть не расплескала вино. Она волновалась так, словно на скамье у дубового стола сидело какое-то неизвестное людям чудовище.

Внезапно Волчицу тонкой иглой пронзила мысль: а может, так оно и есть? Ведь рассказывал Эрвар, что Подгорный Мир понемногу изменяет душу человека, а иногда и внешность… и каждый Охотник рано или поздно покидает Мир Людей, поняв, что они для него чужие и сам он им чужой…

Арлина тревожно нахмурилась:

– А Эрвар? Где он сейчас, что с ним? Золотистые глаза Охотника потемнели, большой рот перестал улыбаться.

– Не знаю, госпожа. Я больше года хожу за Врата один.

– Эрвар погиб?

– Возможно. Надеюсь, что да.

– Надеешься?.. – споткнулась Арлина на слове. Взглянула в лицо Керумику – взгляд ударился о взгляд – и поняла, что лучше ни о чем не расспрашивать.

Парень стряхнул серьезность и стал развязывать котомку.

– В первую встречу госпожа интересовалась лекарственными растениями…

– Ты это помнишь? Да, я хорошая травница.

– Тогда, может, Дочь Клана слышала о ромашке кусачей?

– Знаю, от прострела. Ее к больной спине прикладывают, она вцепляется в кожу… Полезная травка.

– У меня есть три корешка, по две серебряные монеты каждый. Ромашку можно в горшочках выращивать. Только на грядках сажать не советую: разбежится и полкрепости перекусает.

– Возьму все три корня! – загорелась Арлина. Она вдруг почувствовала, что ей легко и весело говорить с этим парнем – словно с приятелем детских игр. – А «соломенная змейка» есть? Ну, плетенка, которую вымачивают в соке цветов подлунников?

– Не сезон!.. – огорчился Керумик. – Подлунники сейчас раздражительные, злые, соком плюются… норовят, дрянь такая, в глаза попасть. А пускай госпожа вот на это взглянет!

– Ой, какое чудо! – Арлина бережно взяла в ладони полупрозрачный камень размером с яйцо, источающий нежный оранжевый свет. – Что это?

– Говорят, застывшая драконья слеза… но не могу себе представить, чтобы эти твари плакали. Если такую вещицу подержать на солнышке, она потом всю ночь светиться будет… и запах, запах… – Керумик закатил глаза и смешно наморщил нос.

– Я беру… – очарованно сказала Арлина – и сразу опомнилась: – Но это, должно быть, очень дорого…

– Дорого – для короля с королевой. А для прекрасной Волчицы – бесплатно, если она окажет мне честь и примет подарок.

– С чего вдруг такая щедрость?

– Во-первых, я гость в крепости… а может, попрошу у Хранителя позволения здесь перезимовать. Во-вторых, это знак моего восхищения. Эрвар рассказывал, как госпожа ходила в Подгорный Мир.

– Да, – севшим голосом шепнула Арлина. – Это было… это было незабываемо!

Керумик, по-птичьи склонив голову набок, бросил на собеседницу цепкий взгляд:

– Эрвар говорил – вы все там чуть не погибли!

– Ну и что? Все равно там… ну, словами этого не описать… это было как цель долгого пути… как сбывшаяся мечта…

И вновь на нее глянули внимательные золотистые глаза, словно проверяя ее искренность. Ведь ужасами Подгорного Мира матери пугают детей!

Арлина согнала с лица мечтательную улыбку, как сгоняют присевшую на цветок бабочку.

– Ладно, Охотник, показывай, что у тебя есть еще. В прошлый раз ты приносил меха… зеленые шкурки…

– А, помню! Изумрудный долгопят! Увы, на него тоже не сезон. Он сейчас гнезда вьет.

– Но это же не птица?

– Ясное дело, не птица. Зверек такой хищный… за палец цапнет – лучше сразу руку отрубить, чтоб в живых остаться. А шкурки сейчас плохи, потому что он свою шерсть выщипывает.

– Гнездо устилает?

– Нет, просто скучно ему по полгода на яйцах сидеть, вот с досады шерсть на себе и рвет…

– И где ж я слышала такое присловье – «врет, как Подгорный Охотник»? – задумчиво протянула Арлина.

Керумик тут же наклонился к своей котомке:

– А вот у меня фляжка с «облачной кровью»…

– «Облачная кровь»? Это что, дождевая вода?

– Не знаю, может, и вода… а только если седой человек этой водой голову помоет, седина исчезнет.

– Хочешь сказать, бедняга облысеет?

– Госпожа изволит шутить… ну, ей-то седина еще не один десяток лет грозить не будет.

– Не знаю, не знаю… с моими-то деточками не то что голова – меховая шапка поседеет…

– А вот еще… достойно высокого внимания… – Керумик извлек из мешка крупный, неровной формы булыжник, грязно-серый, с темными пятнами.

– Это что за каменюка?

– Это живое существо, госпожа, крапчатый тупоумник. Только сейчас в спячке. Бери-бери, незаменимое домашнее животное, им можно орехи колоть и гвозди забивать… Или вот: редчайшая, ценнейшая вещь… но это дорого! – В руках Охотника оказался замшелый каменный обруч с пятнами плесени. – Это корона Жабьего Короля. Если долго носить ее на голове, рано или поздно начинаешь понимать язык зверей и птиц.

– Чтоб я эту мерзость на голову надела!.. Да и не о чем мне со зверьем болтать. Если с каждой курицей беседовать, так и курятина в рот не полезет… А это что такое? Вон, из мешка краешком выглядывает… вроде обломка старой коряги…

– У госпожи верный глаз! Это вещь не просто редкая, а редчайшая! – Керумик выхватил из мешка обломок коряги. – В одном из слоев Подгорного Мира произрастает Дуб Мудрости. Растет сто лет, потом приносит желудь, роняет его в землю и быстро погибает. Желудь лежит в земле еще сто лет, только потом прорастает… Перед тобой, госпожа, ветка с этого дуба. Она цитирует философов древности, дает умные советы на все случаи жизни и считает до десяти. Не всегда, а только когда хочет. Сейчас, как видишь, не хочет.

– Ну уж это, Керумик, наверняка вранье!

– Да?! – изумился Охотник и недоверчиво взглянул на Деревяшку у себя в руках. – Думаешь, госпожа, что это… это неправда? Думаешь, он мне все наврал, этот сучок трухлявый?!

С отвращением швырнув деревяшку назад в котомку, он выхватил оттуда обломок плоской каменной плитки, отполированной до зеркального блеска.

– Древнее загадочное зеркало! Из заброшенного храма… или то было жилище великана? Сам не знаю… но этой вещи цены нет!

– И я считаю, что цены ей нет. Ни медяка не дам.

Но любая женщина при виде зеркала не удержится и хоть краем глаза взглянет на свое отражение. Небрежно протянув руку, Арлина взяла холодную, как лед, плитку. Она была почти черной, от этого лицо в темной глубине казалось чужим. Огромные глаза глядели строго и властно, словно женщина из толщи камня хотела провозгласить какой-то запрет, но заранее знала, что Арлина этот запрет нарушит.

Волчице вдруг остро, отчаянно захотелось оставить странное зеркало у себя.

– А интересно, – сказала она небрежно, – если вещице нет цены, то сколько она стоит?

Керумик встрепенулся, вскинув голову – и начался торг. Арлина вела его лениво и снисходительно, Керумик – почтительно и учтиво, но стоящая у стены Иголочка неприметно усмехалась, понимая, что торг идет яростный, жесткий… Сошлись на золотой монете.

Повеселевший Керумик продолжал потрошить свой мешок:

– Есть еще камешек… пусть Волчица полюбуется: хоть в браслет, хоть в диадему, хоть в ожерелье!

– Ой, правда, какая прелесть! Только не пойму: он синий или зеленый?

– Смотря как свет падает… Называется – Голосистый Камень. Начинает голосить, когда к его владельцу приближается человек, что собирается просить денег в долг.

– Ой, ну тебя в болото под кочку с твоими выдумками! Но камень и в самом деле красивый. Жаль, я уже потратилась… А еще чем удивишь?

– Есть коготь дракона, но он к седлу приторочен – слишком длинный для котомки. А еще – вот!

Охотник взмахнул рукой. Арлина, забыв о достоинстве Дочери Клана, взвизгнула от восторга, а Иголочка захлопала в ладоши, потому что в воздухе заплясал вихрь развевающихся разноцветных полос. Цветные змеиные кожи, мечта модниц! Какие из них получаются витые пояса! Тут уж и раздумывать было нечего: покупать!

Но Керумик не был бы Подгорным Охотником, если бы не добавил многозначительно и таинственно:

– Товар не простой на нем заклятье! Не всякой женщине можно красоваться в такой обновке. Наденет поясок клеветница или просто сплетница – у нее язычок узлом завяжется…

– Беру, беру! – развеселилась Арлина. – Аунаве подарю!

Керумик многословно и хвастливо принялся рассказывать, как добывал шкурки Оказывается, убивать змею нельзя: надо, чтоб она сама кожу сбросила, иначе прочности настоящей не будет. А сбрасывает кожу змея, когда очень разозлится. Вот он их и злил…

Иголочка ахала, а Волчица глядела на гостя и удивлялась: как же он изменился! Свободные, уверенные жесты, веселый твердый взгляд, яркая, как у всех Подгорных Охотников, одежда: оранжевая рубаха, пояс из змеиной кожи (кстати, у него-то от вранья язык узлом не завязывается!). И весь увешан золотыми побрякушками: все свое состояние на себе носит! Ралидж рассказывал: ни один вор не посмеет протянуть руку к добыче Подгорного Охотника. И разбойник его обойдет стороной – чар побоится…

Внезапно Волчица заметила странную вещь – на правом предплечье у Охотника, как у них принято, литой золотой браслет, а на левом – серебряный, тонкий, с одним-единственным невзрачным камешком.

– Что, Охотник, на золото не заработал – серебришком перебиваешься? – поддразнила она.

Керумик не смутился. Правой рукой легко отогнул концы браслета, снял его.

– Это, светлая госпожа, не украшение, а товар. Вот здесь, в середине… думаешь, это камень? Изволь-ка пальчиком потрогать…

Арлина отдернула руку, почувствовав под пальцем что-то тугое, плотное.

– Вот то-то и оно, госпожа. Мне объясняли, да я не понял: мол, оно и живое – и неживое… Эту штуку добыли еще в Огненные Времена, она много хозяев сменила.

– А в чем ее сила?

– Будущее предсказывает. Только не по желанию владельца, а…

– Ясно! – возликовала Волчица. – Когда сама захочет, как та коряга!

– Верно, – кивнул Керумик с неожиданной серьезностью. – Зато предсказания всегда сбываются. Будущее она провидит близкое, на годы вперед не замахивается, но уж что покажет – тут ничего не изменишь, как ни бейся. Я знаю, я пробовал изменить…

– А тебе этот браслетик часто судьбу пророчил?

– Всего один раз.

– И… о чем же?

– Не хочу рассказывать… это насчет одной женщины… Я пробовал изменить будущее, да не вышло… Продал бы я браслет, да за мелочь отдавать обидно. А за хорошие деньги… ну, не верят мне люди почему-то, не верят! Я браслет два года ношу, а он мне лишь раз напророчил. Как же я покупателям с ходу объясню, какое сокровище идет к ним в руки?

– Ну-ка, покажи браслетик… А ничего… простенький, но изящный… Примерить можно?

– Конечно, госпожа.

Гибкие серебряные концы браслета спиралью обвили тонкую загорелую ручку. Волчица повертела украшение и равнодушно поинтересовалась:

– Ну и сколько эта безделушка стоит?

– Десять золотых, – твердо сказал Керумик.

– Что-о?! – возмутилась госпожа и начала снимать браслет. И тут накатила дурнота, перед глазами все почернело, мир вокруг исчез…

Бешено бьется сердце, болят грудь и горло, как после отчаянного, нерасчетливого бега. Сзади за локти крепко держат чьи-то грубые лапищи. Арлина бьется в этих лапах, как плотвичка в сети, но не может даже увидеть, кто в нее так вцепился.

Увидеть удается лишь то, что прямо перед ней: просторный темный зал… наверное, трапезная: длинный стол и скамьи отодвинуты к стене… кажется, сверху, как знамена, свисают пыльные полотнища паутины, но все спрятано в глухом недобром полумраке. Лишь посреди зала пылают два факела в высоких железных подставках. В их злобном красном свете мрачно горбится какое-то сооружение, покрытое черным сукном.

Вдоль стен молча стоят… люди? Нет, непонятные существа… на человеческих плечах – уродливые головы: птичьи, звериные… нет, не разглядеть, да и присматриваться жутко. Оборотни? Демоны? Древние боги? Сердце вот-вот разорвет грудь…

Раздался повелительный голос. Не разобрать ни слова, но нелюди поняли, задвигались. Из полутьмы трое вытащили человека. Несчастный скручен даже не веревками – цепями, но ухитряется сопротивляться… какая сила! Какая потрясающая силища! По приказу повелительного голоса еще двое нелюдей набрасываются на пленника, с трудом ставят его на колени перед возвышением. Теперь видно лицо с завязанным ртом.

И кошмар достигает высшей точки: Арлина узнает человека.

– Ра-алидж!!!

Никто не оборачивается на крик женщины.

Рядом с возвышением появляется из тьмы высоченный урод с большой кошачьей головой. В руках у него топор. Арлина что-то кричит, но сквозь свой крик различает слова повелительного голоса: «… и так будет со всяким, кто посмеет… »

Топор взлетает по широкой дуге…

Арлина исступленно визжит – и чувствует, как этот визг будит в ней скрытую, неподвластную ей самой силу. Визг, становясь все тоньше и тоньше, уходит под потолок. Стоящий позади негодяй выпускает локти женщины, но Волчица даже не оглядывается на своего мучителя. Чародейка знает, что наверху, в темноте, каменный свод дробится от пронзительного звука… но поздно, поздно!

Топор с хряском опускается, и за мгновение до того, как карающие каменные обломки начинают рушиться на нелюдей, отрубленная голова Сокола падает на пол и катится к ногам Арлины…

Темнота понемногу развеивается… Ну конечно, это сон, сейчас она проснется… только почему под лопатками не перина, а что-то жесткое?

Издали наплывают голоса:

– Воды, скорее! Да отойдите, ей воздуха не хватает!..

– Может, на постель перенести?

– Ты что ей подсунул, дурень рыжий? Почему она так кричала?

Холодная вода брызнула в лицо, тяжелыми каплями скатилась по шее и волосам… Нет, это не сон. Арлина почему-то лежала на полу, вокруг толпились встревоженные служанки.

– Я хочу встать! – недовольно сказала Волчица.

Тут же несколько рук протянулось, чтобы ей помочь. Госпожу подняли, осторожно усадили на скамью, распахнули узкое окно.

Окончательно придя в себя, Волчица велела прислуге удалиться. Из служанок в комнате осталась лишь Иголочка, которая не доверяла долговязому рыжему обормоту и боялась, как бы тот не подсунул госпоже еще какую-нибудь мерзость из Подгорного Мира. Поэтому рабыня сделала вид, что приказ к ней не относится.

Взволнованная Арлина, не обратив внимания на Иголочку, набросилась на Керумика:

– Что это было? Что твой дурацкий браслет вытворяет?

– Не знаю, что увидела госпожа… судя по крику, мало приятного. Но это – будущее… и близкое!

– Что значит – «будущее»?! – в голос закричала Арлина. – Да как же такое может быть?!

Керумик тоскливо глядел в пол.

Арлина заметила, что браслет все еще у нее на руке, сорвала его, швырнула на стол.

– Ну, вот что… Я не позволю всяким грошовым побрякушкам издеваться надо мной! Если Ралиджу угрожает беда… да я же каждый его шаг, каждый вздох…

– Ничего не поделаешь, госпожа… – глухо уронил Охотник. – Судьба!

– Судьба?! Да я и судьбе хвост накручу!.. Да я…

– Господин возвращается… – негромко сказала Иголочка, глядя в окно.

Арлина, не закончив фразу, выбежала из комнаты.

Небольшой отряд подъехал к Северным воротам. Издали Арлина увидела серую кобылу без всадника.

Госпожа пошатнулась, вскинула руки к груди.

Спрыгнувшая с коня Аранша собралась было доложить дарнигару о происшедших событиях, но заметила бледное лицо супруги Хранителя и поспешила ее успокоить:

– Пусть моя госпожа не волнуется. Сокол жив и здоров, просто на время оставил крепость…

И наемница рассказала дарнигару и Волчице, что отряд в поисках Ильена дошел до силуранского городка под названием Шаугос, Последняя Пристань. В трактире «Рыжая щука» узнали, что мальчишка в обществе какого-то человека лет тридцати только что отплыл вниз по Тагизарне на корабле под названием «Летящий». Перед отплытием эти двое сидели в трактире. Мальчишка хвастался хозяину «Рыжей щуки»: мол, нашел себе учителя, хочет с ним по свету побродить, на мир посмотреть…

– Тут-то еще ничего страшного… – бормотнул дарнигар.

– Но он мог предупредить нас! – возмутилась Арлина. – Мог познакомить с этим учителем! Мы же о нем ничего не знаем…

– Боюсь, что знаем, госпожа, – озабоченно возразила наемница. – Трактирщик вспомнил, что Ильен назвал этого учителя по имени. Хорошо бы он ошибся…

– Да говори же! – не выдержала Волчица.

– Айрунги! – не произнесла, а выплюнула женщина-десятник.

И показалось всем, кто услышал это имя, что стоят они на крепостной стене, а внизу, в волнах тумана, застыли Подгорные Людоеды – серые, длинные, с маленькими головами и непомерно длинными руками. И среди мерзкого молчаливого войска – чародей с угрожающе воздетым посохом.

– Айрунги? – недоверчиво переспросил дарнигар. – Журавлиный Крик? Колдун?

– Да какой он колдун? – с отвращением фыркнула Арлина. – Мы с ним потом в Наррабане встречались… Проходимец он! А волшебный посох где-то уворовал!

– Нет, – засомневался Харнат, – тот старик был… седой… а тут – лет тридцать…

– От нас с Хранителем улепетывал как молоденький, – припомнила Аранша. – Старым мог и притворяться… Так я про Хранителя: услышал он все это, заволновался и сказал, что отправится вдогонку. У пристани как раз грузилась «Шустрая красотка». Места на палубе почти не оставалось, поэтому Сокол взял с собой лишь одного наемника, остальным велел вернуться в крепость и сказать, что Найлигрим остается на попечении Правой и Левой Руки.

Дарнигар поморщился: он не любил ответственности.

– Кто остался с господином? – спросил он ворчливо, словно Аранша была в чем-то виновата.

– Айфер Белый Лес.

Дарнигар сразу вспомнил добродушного верзилу, известного своей неимоверной силой.

– Ну, с ним Сокол не пропадет… – начал было он – и тут же сообразил, что слова уходят в пустоту. Госпожи, для которой они предназначались, рядом не было.

Растерянный Харнат зашагал к шаутею. Аранша поспешила следом.

Еще в трапезной они услышали наверху шум: плакали служанки, причитала Иголочка. Дарнигар переглянулся с женой, предчувствуя недоброе.

И предчувствия его полностью оправдались. По винтовой лестнице спускалась Дочь Клана. Когда же она успела переодеться? Мужская куртка, заправленные в сапоги темные штаны… ох, это же дорожная одежда! И кожаная сумка на плече!

– Следи, чтобы малышей вовремя укладывали спать, – строго говорила Арлина суетящейся рядом Иголочке. – И молочко чтобы подогретое…

– Госпожа, да разве можно…

– Не давай им меда, а то прошлый раз у Арайны щечки сыпью обметало…

– Госпожа, но как же так…

– Приглядывай, чтобы опять не убежали! Вернусь – с тебя за все спрошу, не с этих дур безмозглых… ты над ними старшей остаешься…

– Госпожа! – возопил Харнат, загораживая Волчице дорогу. – Куда ты собралась?

– За мужем, – снизошла до объяснений Арлина. – Ему грозит опасность.

– Какая опасность, с ним же Айфер!.. Да что ты, ясная госпожа! Случись что с тобой, Сокол нам всем головы поотрывает! Уж сердись не сердись, а никуда я тебя не пущу!

Волчица, стоя на ступеньках, взглянула на дарнигара сверху вниз. Харнат попятился. Не было в этом взгляде ни просьбы, ни смятения, ни сомнений. Это был взор полководца, за спиной у которого конница, пехота и дюжина катапульт.

– Ты – попробуешь – меня – остановить? – с расстановкой спросила женщина.

Дарнигар, не раз водивший воинов в сечу, призвал на помощь все свое мужество:

– Я за тебя отвечаю, светлая госпожа… Сокол мне не простит…

– А скажи, Правая Рука, есть ли в крепости хорошие каменщики? Или из Ваасмира привозить придется?

– Какие каменщики? – не понял Харнат и еще больше перепугался. – Зачем каменщики?

– Стену чинить, – доходчиво объяснила Дочь Клана. – Ворота ломать не стану: там часовые, их покалечить можно. Лучше разнесу стену где-нибудь меж двумя башнями. Людей убивать не хочу, но если кто у меня на пути встанет – тут уж я не виновата…

Харнат оцепенел. Как он мог забыть, что имеет дело с Истинной Чародейкой! Ведь на его глазах Волчица обратила в бегство вражескую армию! А жена рассказывала, как в Наррабане госпожа разорвала горный хребет и выпустила на волю пламя вулкана, чтобы разделаться с бандой убийц…

Не сразу Правая Рука понял, что Дочь Клана что-то говорит, обращаясь к нему:

– … и дашь мне охрану. Тогда господин поймет, что ты сделал все возможное, чтобы уберечь меня.

– Я могу проводить госпожу, – вызвалась Аранша из-за плеча мужа.

На мгновение взгляд Волчицы оттаял.

– Ты же устала, – сказала Арлина заботливо. – Да и промокла, наверное…

– Да пустяки, – весело ответила женщина-десятник. – Дождь кончился, а мне в седле промяться – одно удовольствие…

Побагровевший Харнат хотел было возразить, но поймал предостерегающий взгляд жены и промолчал.

Когда Волчица уже была в дверях, Аранша положила руку мужу на плечо и шепнула:

– «Шустрая красотка» – последнее судно, до весны уже не будет. А дороги – сам знаешь…

Дарнигар просиял, с благодарностью глядя на свою умницу жену. Ну конечно! До реки добраться еще можно, здесь дорога каменистая, предгорье все-таки. Но дальше… Осенние дожди превращают силуранские дороги в жуткое месиво, где телеги вязнут по ступицы колес, кони падают на каждом шагу, а путникам и вовсе не пройти. Никто и не ходит, все ждут конца распутицы, установления санного пути. А пока единственная дорога до Джангаша – Тагизарна, Большая Река. И раз Аранша говорит, что кораблей до весны больше не будет…

Что ж, пусть госпожа проедется до Шаугоса. Там ее путешествие и закончится. Даже Истинным Чародейкам не все на свете подвластно…

С этими утешительными мыслями дарнигар вышел на крыльцо. Там госпожа, ожидая, пока ей подадут коня, беседовала с долговязым Подгорным Охотником:

– Но ты же хотел зимовать в крепости…

– Передумал, светлая госпожа, раз подвернулся такой случай – с охраной добраться до Джангаша, не боясь разбойников…

Что-то в этой невинной беседе неприятно царапнуло Харната… упоминание о разбойниках, вот что! Ведь Подгорного Охотника и так никто не посмеет ограбить, это же всем известно! Так с чего это он об охране забеспокоился?

Харнат шагнул было вперед, чтобы вмешаться в разговор, но тут госпоже подвели вороного коня. Она легко вскочила в седло, вороной с места взял в галоп. Следом, разбрызгивая лужи, рванулся конный десяток Аранши. Последним скакал Керумик на саврасом жеребце, к седлу которого был приторочен длинный драконий коготь.

## 9

Орешек поежился под порывом ветра и плотнее закутался в плащ, который успел на скорую руку просушить над огнем и вычистить хозяин трактира «Рыжая щука».

Ухаживая за высокородным постояльцем, хозяин рассказал, что два дня назад мимо пристани прошли три больших корабля, на которых направлялся в Джангаш грайанский король Джангилар со свитой. Поплыл подписывать мирный договор. Хорошее дело, трактирщик всех богов молит за его успех. Для него куда лучше мирная жизнь и полный трактир проезжих торговцев, чем лавины воинов, перекатывающиеся через Шаугос. Причем неважно, свои воины или вражеские. Так и так – одно разорение…

Орешек тогда слушал и согласно кивал. Он, Хранитель пограничной крепости, тоже с большей радостью увидел бы купеческие обозы, въезжающие в ворота Найлигрима, чем вражеское войско под стенами. Жаль только, что король со свитой проследовали не через Найлигрим, а через лежащий восточнее Чаргрим. Там же и на корабли грузились…

Выходит, теперь он поплывет по «королевской дороге»… Впрочем, куда важнее, что это дорога мальчишки, которого втянул в свои опасные игры мерзавец и прохвост…

Но Орешек с детства умел отгонять неприятные мысли. Он тряхнул головой и огляделся.

Да-а, «Шуструю красотку» лучше и не сравнивать с морскими кораблями, на которых Орешку довелось путешествовать три года назад. Одномачтовое корытце, при взгляде на которое пассажир тихо радуется своему умению плавать. Матросов то ли трое, то ли четверо – толком не пересчитаешь: суетятся, орут на грузчиков, делают вид, что тоже участвуют в погрузке, но, кажется, больше валяют дурака и отлынивают от дела.

И еще капитан – ну, этого трудно не заметить! Грозен и свиреп! На квадратной мрачной физиономии начертаны скверные предчувствия и желание сорвать на ком-нибудь злость. А причины плохого настроения вовсе не секрет. Орешек опытным взглядом бывшего портового грузчика определил, что утлое суденышко нагружено сверх всякой меры и осело так, что грузовая ватерлиния, выведенная на борту веселенькой оранжевой краской, давно скрылась под свинцовой водой. Жадность одолела капитана: как же, последнее в году судно! Можно заломить любую цену за провоз товара! Вот и нахапал груза свыше всякой меры, а в дороге не раз об этом пожалеет…

У пассажиров настроение не лучше. И тоже не без причины. Опять-таки вспомнишь добрым словом морской корабль, где у каждого была своя каюта – пусть крошечная, но все же…

А здесь на корме торчит нечто вроде беседки – навес на четырех столбах. От ветра и дождя между столбами натягиваются плотные циновки, но сейчас погода тихая, циновки скатаны и подтянуты веревками наверх.

Внутри этой дурацкой кроличьей клетки – от столба к столбу – скамьи, на которых уже почти нет свободного места. Так и придется почти всю дорогу сидеть лицом друг к другу. Занемеют вытянутые ноги – их можно размять, спустившись по низенькой, в две ступени, лестнице и оказавшись на узкой «дорожке» вдоль левого борта. Несколько шагов вперед, несколько шагов назад… С одного конца эта «главная улица» упирается в дощатую будочку – на случай, если бедняге пассажиру потребуется не только прогуляться…

Хочешь – дремли, хочешь – глазей по сторонам, хочешь – болтай с соседями. А на ночь «Шустрая красотка» причалит к берегу: по Тагизарне суда в темноте не ходят…

Орешек обвел взглядом своих попутчиков.

Рядом с ним сидит великан Айфер, с удовольствием разглядывает палубу и пристань. Вот уж кто не забивает себе голову лишними мыслями и потому всегда доволен судьбой! Хороший спутник в любой дороге – могучий, смелый, непритязательный, с покладистым характером…

Рядом с Айфером – спокойный, неразговорчивый пожилой человек, задумчиво грызущий яблоко. Он совсем недавно поднялся в «беседку», а до этого наблюдал за погрузкой. Орешек слышал краем уха, что это купец, который не только везет свой товар, но еще по поручению других торговцев присматривает за их тюками.

По соседству с ним сидит парнишка в широком плаще и наброшенном на голову капюшоне. Орешек вскользь видел его лицо – совсем юнец, даже странно, что один путешествует.

А путник, что сидит напротив парнишки, и вовсе в своем капюшоне утонул, даже подбородка в тени не разглядишь. Плащ плотно стянут на груди шнурами, руки спрятаны в рукава – не человек, а тюк упакованный. Суетой на пристани не интересуется, по сторонам не глядит – спит, наверное.

Сидящий рядом с ним здоровяк – крепкий, с проседью в темных волосах – не успел доесть в трактире жареную курицу и теперь обстоятельно расправляется с последним куском, запивая вином из глиняной фляжки. Тут уж и гадать нечего – наемника за драконий скок видно…

На жующего наемника неодобрительно косится тощий, долговязый щеголь в богато расшитом камзоле. Впрочем, неодобрения щеголя удостоился не только кряжистый наемник: разодетый господин уныло обозревает компанию, в которой ему предстоит провести не один день, прижимает к носу надушенный платочек и шумно вздыхает.

А вот в беседку поднимаются последние двое пассажиров, закончившие торговаться с капитаном, и тоже усаживаются на скамье.

Оба молоды – лет по восемнадцати. Оба хорошо одеты – бархатные камзолы и легкие нарядные плащи (не очень-то удобные для дальней дороги), высокие сапоги из мягкой кожи, с фигурными подколенными пряжками.

У одного очень приметная внешность. Настоящий красавец – рослый, статный, с длинными черными волосами по плечам. Высокий чистый лоб, нос с горбинкой, чуткие тонкие ноздри, решительный подбородок… Но Орешек встретил взгляд юноши – и понял, что эти выразительные гордые черты скрывают душевное смятение, как лед на реке скрывает черное течение. Растерянность и горечь прятались в серых глазах юноши. У этого красавца был взгляд потерянного ребенка!

Второй спутник был ниже ростом, шире в плечах и куда менее хорош собой: курносый нос, смешно торчащие уши… но круглая приветливая физиономия по-своему обаятельна. Симпатичный парень. Пожалуй, будет славным попутчиком…

Внизу матросы начали убирать трап.

– Стойте-стойте-стойте! – раздался вдруг веселый звонкий голос. – А как же я?! Подумайте, ведь вы могли уплыть без меня! Какой ужас, верно?

Пассажиры подались к перилам, сверху разглядывая что-то яркое, стремительное, вспорхнувшее по трапу и невероятно высоким прыжком метнувшееся на палубу.

Перед опешившим капитаном встала, раскинув руки, юная Девушка, почти девчонка, в диковинном разноцветном наряде.

Широкие, наррабанского покроя, оранжевые шаровары. Коротенькая алая кофточка, туго обтягивающая маленькую полудетскую грудь и оставляющая открытой узкую загорелую полоску на животе. Рукава – из невероятного количества лент всех цветов и оттенков. Короткая темная стрижка, миловидное смуглое личико – даже из «беседки» видно, как задорно блестят черные глаза.

– Вот и я, капитан! – гордо заявила она и, перекувыркнувшись назад, мелькнула в воздухе ножками в черных башмачках. Никто и ахнуть не успел, как она оказалась стоящей на руках на краю борта.

– Так! – мрачно бросил капитан. – Я-то все думал: чего мне не хватает? Оказывается – цирка… А ну, егоза, брысь на берег! У меня пассажиров уже предостаточно, да еще таких, что не кувыркаются!

– Я тебе не нравлюсь? – изумилась девушка. Она совершила обратный кувырок, колесом прошлась по палубе и картинно упала на одно колено перед «беседкой». – Но благородные господа не дадут свершиться такой жестокости! Не позволят маленькой бродячей актрисе застрять в распутицу и дождь в грязном трактире, среди крыс и клопов!

Благородные господа наперебой зашумели, что они согласны, что никого эта малышка не стеснит, можно как-нибудь уместиться…

Капитан хмыкнул и махнул рукой – мол, разбирайтесь как знаете!

– Вот и отлично! – просияла циркачка. – Эй, Тихоня, поднимайся на борт!

Доски трапа прогнулись и заскрипели под грузными шагами. У капитана отвисла челюсть. За спиной у Орешка кто-то ошарашенно засвистел, а сам Орешек тихо протянул: «Вей-о-о! »

Человека, поднимавшегося по трапу, не рискнул бы похлопать по плечу даже медведь. Он был не так уж и высок, но очень широк в плечах и невероятно мускулист – этакая квадратная глыба, заросшая грязно-бурым волосом.

– Это что за явление?! – опомнился капитан.

– Это Тихоня, – с готовностью объяснила девушка. – Мой верный слуга, спутник и защитник. Добрые люди платят мне за танцы, а я плачу Тихоне за охрану… – И тоном избалованной принцессы добавила: – Не могу же я путешествовать без прислуги!

– И с прислугой не можешь! – рявкнул капитан. – Ты-то, коза прыгучая, и на коленях у господ доехала бы, они б не возражали… а этого тролля куда сажать?

– Правильно! – горячо согласилась циркачка. – Не будет места на скамье – на полу посидит, не принц небось. Плащ подстелит и посидит! Как все-таки хорошо, что за нас уже заступились эти добрые господа! Им, конечно, не трудно подобрать ноги под скамейку, чтобы Тихоня мог устроиться как-нибудь…

– Э-эй, нахалка, а платить? – возмутился сдавшийся уже капитан. – Или надеешься своими прыжками да ужимками рассчитываться?

– Кошелек у Тихони! – царственно отозвалась девчушка и, подмигнув попутчикам, доверительно объяснила: – У бедной девочки всяк норовит деньги отнять!

Она скользнула в «беседку». Пассажиры, вставшие, чтобы лучше видеть «представление» на палубе, спешили вновь рассесться на скамьях. Акробатка тоже высмотрела себе местечко, рванулась туда – и столкнулась с темноволосым красавцем. Чтобы скрыть смущение, циркачка набросилась на юношу:

– Что встал, как забор некрашеный? Трудно барышне дорогу уступить? А что ухмыляешься? Разулыбался, словно по радуге прогулялся!

(Теперь, когда Тихоня уже отсчитывал монеты за проезд, она перестала называть остальных пассажиров «благородными господами».)

Не обидевшись, молодой человек снял с себя тонкий синий плащ и набросил девушке на плечи, скрыв пестрое великолепие ее наряда:

– Холодно, ветер от воды… простудишься…

Впервые бойкая циркачка растерялась. Она зябко повела узкими плечиками, словно лишь сейчас почувствовала, как продрогла на осенней сырой палубе в своей легкой кофточке. И тихо села на скамью, не поблагодарив даже парня за плащ.

Ее могучий спутник уселся посреди беседки, подложил под локоть котомку, извлек из нее краюху хлеба и начал сосредоточенно жевать, не обращая ни на кого внимания.


Понемногу все уселись (не без легкой перебранки и взаимных обвинений в отдавленных ногах) и обнаружили, что трап уже убран, парус поднят и судно поворачивает от берега.

На миг все притихли, разом и остро почувствовав, как стылые плотные струи оторвали их от земли. Ох, зыбкая дорога, ненадежная дорога! Могучая Тагизарна капризна даже летом, а уж осенью, чуя близкое заточение в ледяной темнице, становится она свирепой и коварной…

Но вскоре странное общее волнение развеялось. Франт отнял от носа надушенный платочек и снисходительно сказал:

– В любой компании право начать беседу принадлежит самому знатному. Поэтому я предлагаю каждому назвать свое имя или дорожное прозвище, а также рассказать, куда и зачем лежит его дорога. Нам вместе быть не один день, а путь в обществе молчаливых незнакомцев скучен и долог… Я – Че-ливис Парчовый Кошель из Рода Вайсутар. Еду из Фатимира в столицу – получить наследство. Пожалуй, и останусь там – ужасно надоела провинция… Так с кем я делю палубу этого речного корыта?

По тону щеголя было ясно, что он не ожидает ничего хорошего от сброда, с которым его свела судьба, но все же старается быть любезным.

При словах «самому знатному» Айфер подался вперед, но Сокол остановил его, незаметно нажав на локоть. Он забавлялся.

– Мое имя – Аншасти Летний День, – вежливо привстал, насколько позволила теснота, благообразный пожилой человек. – Я из Семейства Намиумме, ваасмирский торговец. Рад буду познакомиться с остальными путниками.

– Я – Ингила Озорная Стрекоза из Семейства Оммубёт, – сообщила девчонка. – Тихоню я вам уже представила. А ремесло наше… Может, почтеннейшая публика сама отгадает? Эх, скрутила бы я сейчас сальто, да места мало…

– Айфер Белый Лес, – с достоинством сообщил спутник Ралиджа. – Из Семейства Тагиал. Наемник.

– Фаури Дальнее Эхо. Об остальном, пожалуй, умолчу, – учтиво, но твердо сказал самый юный пассажир. Представившись, подросток вновь отвернулся, устремив взгляд на серую воду за бортом. Спутникам был виден из-под капюшона лишь округлый нежный подбородок.

– Что ж, – нехотя признал Челивис, – в дороге каждый говорит о себе столько, сколько хочет. Лгать нельзя, но промолчать можно… Жаль, жаль, я-то надеялся встретить хоть одного Сына Рода, чтобы беседовать с ним на равных… Но, может быть, меня порадует незнакомец в черном плаще?.. Да, почтеннейший, я тебе говорю, тебе! Будь так любезен, откинь капюшон и скажи, как мы должны тебя называть…

Тут Орешек сообразил, что незнакомец в черном – единственный, кто не бросился к перилам смотреть на прыжки циркачки. Даже позы не поменял. Может, болен или, упаси боги, мертв?

Но оказалось – жив!

– Что вам от меня нужно? – раздался из-под капюшона возмущенный молодой голос. – Какое вам до меня дело? Никто я! Понятно? Никто! И оставьте меня в покое!

Челивис так оскорбился, что вместо слов у него из горла вылетело какое-то куриное квохтание. Быть бы ссоре, но вмешался юноша, который поднялся на борт вместе с черноволосым красавцем. Круглая физиономия его излучала дружелюбие.

– Ну, зачем сердиться? В дороге каждый себя как хочет, так и называет. Вот этот господин назвал себя Никто. Его воля. Так и будем величать.

– Ну и дурак! – буркнул пожилой наемник, уже доевший курицу и вытиравший засаленные пальцы о штаны. – Клички еще выдумывать, как у Отребья… Вот я имени не скрываю, чего мне стыдиться? Я – Ваастан Широкий Щит из Семейства Вейвар. У меня отец был наемник, дед был наемник, сам всю жизнь служу.

– Но ведь приметы не нами придуманы! – возразил круглолицый юноша. – Мне еще в детстве мама говорила: «Имя – не подметка, его о дорогу бить ни к чему». Вот сейчас придумаю себе какое-нибудь прозвище до Джангаша… А цель моего пути… ну, тут мне скрывать нечего и врать незачем. В Джангаше есть Храм Всех Богов. Там под одной громадной кровлей – жертвенники всех Безликих. Вот туда и направляюсь. Я… ну, словом, я недоволен своей жизнью. Побываю в храме – может, она изменится к лучшему.

– О-о! – с большим уважением сказал купец Аншасти. – Какая достойная цель поездки! Как приятно встретить такое благочестие в столь молодом человеке!

– Пи-ли-грим! – насмешливо припечатал Айфер, который не отличался особой набожностью. И с этого мгновения круглолицый юноша стал для всех Пилигримом.

– А ведь я тоже себе прозвище придумаю, – задумчиво сказал его черноволосый спутник. – Вот уж никогда не думал, что придется…

– А куда ты направляешься? – поинтересовался наемник Ваастан.

– Да как сказать… пожалуй, сам не знаю. Куда-нибудь… мир велик!

– То есть как это «куда-нибудь»? – строго поинтересовался Аншасти, ясно увидевший в подозрительном бродяге угрозу для вверенных ему товаров.

Молодой человек ответил, взвешивая каждое слово:

– Предполагалось, что я унаследую семейное дело. Но с этим… с этим возникли сложности. Пожалуй, попытаюсь стать бродячим поэтом и сказителем. Я раньше пробовал писать стихи… и говорили, что у меня есть способности…

– Да? – встрепенулась Ингила. – А на каком-нибудь музыкальном инструменте играешь?

– На лютне, но у меня с собой ее нет.

– Стыдно, юноша! – поджал губы Аншасти. – Нехорошо пренебрегать семейными традициями! Вот у меня и сын, и внук, и племянник – все в лавке помогают. А ты… по дорогам… со всякими бродягами…

– Действительно, ничего хорошего! – надменно поддержал его Челивис и опять поднял к лицу руку с платочком. – Я рассчитывал совершить путешествие в более приличной компании. Ну, еще почтенный Аншасти… торговля – занятие уважаемое… Но циркачи разные… или рифмоплет бездомный…

– Рифмоплет? – оживился загрустивший было юноша. – Мне нравится – Рифмоплет! Пожалуй, так меня и зовите! Сын Рода безнадежно махнул рукой и обернулся к Орешку:

– По одежде ты выглядишь вполне достойным человеком. Но вырядиться, как мы сейчас убедились, может кто угодно. И если ты тоже какой-нибудь актеришка… или бродячий зубодер… или гадальщик… или другое украшение придорожных канав… умоляю, не говорю мне об этом! Оставь мне хоть надежду, что среди моих спутников есть приличные люди!

Все притихли, с любопытством глядя на последнего незнакомца в компании: обидится на спесивые речи или нет? Айфер заухмылялся, предвидя, как обернутся события.

– Вырядиться может каждый, это верно, – смиренно вздохнул Орешек. – Пожалуй, я и впрямь не гожусь в попутчики моему господину. Сказали бы мне заранее, что на этом корабле плывет такая знать, ни за что бы побеспокоить не осмелился. Лучше уж вплавь до самого Джангаша! Или напросился бы туда, где самое место такой мелюзге, как я… скажем, на один из кораблей короля Джангилара. Я же всего-навсего Хранитель крепости Найлигрим. Мое скромное имя – Ралидж Разящий Взор из Клана Сокола, Ветвь Левого Крыла.

И, распахнув плащ, повертел в пальцах висящую на цепочке бляху с вычеканенной птицей.

Эффект был оглушительный. Айфер сиял, но остальные… Каждый почувствовал себя так, словно в горах постучал палкой по большому валуну, а это оказалась выглядывавшая из расселины голова дракона.

Наконец торговец неуверенно сказал:

– Может, нам устроить Сына Клана поудобнее? Вот только не знаю… в такой тесноте…

– А может, – мечтательно сказала Ингила, – Сокол спустится вниз, вышвырнет капитана из его каюты и займет ее сам?

И бросила мстительный взгляд на палубу, где ничего не подозревающий капитан распекал за что-то матроса.

Челивис молча открывал и закрывал рот, словно произносил длинную беззвучную речь.

Орешек не успел отказаться от предложения Ингилы: девчонка вдруг вскочила, замахала руками:

– Смотрите-смотрите-смотрите! Вон там! Кто это?

Все обернулись.

По обрывистому берегу, догоняя корабль, неслись всадники. Те, что скакали впереди, что-то кричали, но ветер доносил до «Шустрой красотки» лишь обрывки слов.

– Это еще что за радость на мою голову? – озадаченно бормотнул капитан, остановившись в двух шагах от «беседки». Порыв ветра ударил в парус. Все четко расслышали:

– Повора-ачивай!..

– Как же! – возмутился капитан. – Чтоб на камни прибрежные напороться? Да если б на меня все Безымянные хором вот так заорали, я и то бы не смог…

Орешку почудилась в летящей кавалькаде некая странность Он обернулся, чтобы посоветоваться с Айфером… и замер, увидев еще более странное зрелище.

Любопытствующими зрителями были только Айфер и циркачи. Остальные путники появлением отряда были весьма встревожены… точнее сказать, перепуганы.

Сын Рода сполз под скамью, чтобы его не видно было с берега.

Загадочный Никто, прижавшись к столбу навеса, содрогался крупной дрожью, да так, что от тряски сверху упала одна из циновок.

Вояка Ваастан, положив руку на эфес, сузившимися глазами пересчитывал всадников.

Торговец Аншасти в ужасе вскинул перед собой ладони, словно отстраняя опасность.

Круглолицый Пилигрим уже не выглядел добродушным: лицо напряглось, всем телом он подался к перилам, словно собирался кинуться за борт.

Юный Фаури в отчаянии закрыл лицо руками.

А Рифмоплет как преобразился! В руке нож – из-за голенища вытащил, что ли? Больше он не напоминает потерянного ребенка. Какое там! На хищника похож, который не даст запереть себя в клетку! Глаза стальные, свирепые…

Все кончилось быстро. Береговая линия превратилась в беспорядочное нагромождение скал, где не проехать верховому. Погоня отстала.

– Да как же тут повернешь? – угрюмо бубнил внизу капитан. – Тут течение, там подводные камни… ну, никак не повернешь…

Рифмоплет с ловкостью фокусника спрятал нож. Ваастан хрипло выругался и убрал руку с эфеса. Остальные вернулись на свои места, старательно делая вид, что им совсем не было страшно.

Дерзкая девчонка Ингила фыркнула:

– А и перетрусила наша пестрая компания! Правда-правда-правда!

Никто ей не ответил.

Ралидж отметил для себя в памяти странное поведение попутчиков и шепнул Айферу:

– Не показалось ли тебе, что среди всадников… на вороном коне, в мужской одежде… была наша госпожа… Волчица?

Айфер захлопал глазами, а Ралидж погрузился в невеселые раздумья о своей отчаянной супруге. И не заметил, не почувствовал брошенный ему в спину короткий хмурый взгляд одного из попутчиков.

Тот, кто должен был умереть этой ночью, сидел неподалеку от Четвертого. Ралидж из Клана Сокола – именно его приговорил к смерти всемогущий создатель и повелитель Глиняных j, Людей.

| Четвертому не было жаль Сокола. И не угрызениями совести рыло полно сердце, опаленное жаром погребального костра. Существом, восставшим из пепла, целиком владело единственное чувство, которое он сумел сберечь из прежней жизни.

Ненависть. Лютая ненависть к чародею, который сделал из живого человека говорящую куклу… или нож в ножнах…

Здесь, вдали от хозяина, не так ощущалась его гнетущая власть. Даже всплывали обрывки воспоминаний – какие-то траки, попойки… Имя не возвратилось. Безымянное существо Оставалось Глиняным Человеком – а жаль. Почему-то казалось, что, если он назовет свое имя, ненавистные чары развеются, он обретет свободу.

Бунтовать он уже пробовал – и узнал, что может сделать с ним золотое колечко, надетое на хозяйский палец. Это было страшное воспоминание. Самое страшное в этой куцей новой жизни.

Но хозяин со своим проклятым кольцом остался так далеко! Река несет маленький корабль на север… А вдруг невидимый поводок, на котором господин держит своего раба, имеет (предел? Вдруг на каком-то расстоянии от замка чародей утратит власть над Глиняным Человеком? Тогда он убежит, спрячется… Ворон никогда его не отыщет…

Стать прежним невозможно, это он знал твердо. Но даже если обретенная свобода превратит его в горстку пепла… что ж, рн согласен заплатить такую цену!

А может, уже настал миг, когда цепь порвалась? Ведь ему все легче и легче играть роль обычного путника…

Что ж, это можно проверить. Ночью Сокол должен умереть? А Четвертый попытается удержать свои руки от убийства! Если Ралидж встретит рассвет живым – значит, для Глиняного Человека есть надежда!

Невольник колдуна решал судьбу Сына Клана и не подозревал, что и его собственная жизнь, опутанная черными чарами, тоже находится сейчас под угрозой. Как и жизни всех на борту судна.

Далеко впереди по течению Тагизарны лучи закатного солнца скользили по изломам скалистого берега, пропадали в трещинах и ущельях, набрасывая на утесы причудливые одеяния из резких теней.

Внезапно эти призрачные покрывала зашевелились, задвигались, словно отделяясь от скал – или словно сами скалы ожили. Недобрая, опасная жизнь пробуждалась среди мрачных камней, в местах, куда и волк боялся забегать.

Круглый год Большая Река грозила кораблям порогами и перекатами, прихотливыми течениями и стволами-топляками. Но с приходом холодов смерть тянулась к последним дерзким суденышкам не только с воды, но и с берега…

## 10

Джилинер ласкающе тронул кончиками пальцев резную раму зеркала.

– Да, – сказал он негромко, – забавная компания подобралась на борту. И в самом деле – пестрая…

В последнее время у Ворона появилась привычка разговаривать со своим отражением. Полушутя-полувсерьез он называл это «побеседовать с умным человеком». Даже самому себе он не признавался в том, что это было вызвано глубочайшим одиночеством. Раньше он мог обсуждать свои планы с верным Шайсой, а теперь…

Оставался лишь двойник за неуловимой светлой гранью. И хотя сейчас на поверхности стекла покачивался борт речного судна, Ворон знал: там, в зеркальной глубине, смиренно ждет темноволосый бледный человек, чуткий, внимательный, все понимающий, разделяющий каждую мысль, каждое чувство Джилинера…

Чародей насмешливо скользил взглядом по скучающим лицам путников в «беседке»:

– И Сокол здесь… и Четвертый… удачно, очень удачно… Внезапно Ворон подобрался, глаза его сузились:

– Но это же… ого, вот так подарок судьбы! Не ждал, не ждал… Значит, убегаем? В Силуран, да? Ну беги, беги! Я встречу тебя на пристани в Джангаше. И на голове у меня будет корона!

Возбуждение смело прочь небрежную ленцу. Ворон встал, прошелся по комнате.

– Я уже был бы королем! Уже! Если бы не эти идиоты… так провалить покушение! Так опозориться! А этот придурок Второй – ну, куда он вылез с предсказанием, раз король еще не умер? Вот Шайса сообразил бы… Что ж, придется Нуртору скончаться во время переговоров. И на третий день траура, как гласит пророчество, время потечет вспять: я напомню всем, что до Вепрей Силураном правили Вороны… И наречет меня Дракон другом своим… наречет, куда он денется! Ему куда выгоднее видеть на троне Силурана меня, чем…

Джилинер оборвал монолог, напрягся. В резной раме исчезли река и корабль. Зеркало, словно окно, распахнулось в непролазную чащу, где могучие дубы и грабы отряхивали последнюю листву на заросли дикой малины и боярышника, среди которых с трудом угадывались очертания полуразрушенной каменной стены…

Лес крепко потрудился над развалинами крепости. Та часть стены, что видна была меж могучими стволами, осела, превратилась в груду камней, полускрытую под слоем мха и мертвых осенних стеблей. Орда захватчиков не смогла бы так расправиться со злополучной стеной, как трава и кусты, что терзали ее из года в год, из века в век.

Корни и ветки не пощадили ни крепостных стен, ни построек, ни обширной площади с мраморной чашей фонтана и солнечными часами. Плющ так густо оплел башни, что превратил их в слепые скалы – не отыскать ни входа, ни окон Кабаны и олени, без страха стуча копытами по выщербленным плитам, заходили в проломы стены, не зная, что ступают по искусно высеченным на камне колдовским знакам, некогда охранявшим обитателей крепости от злобных лесных духов Живое сильнее мертвого: его сила в вечном обновлении. Давным-давно нет на свете оленя, что столетия назад первым рискнул заглянуть в опустевшие человеческие владения, а его дальние потомки каждую весну щиплют здесь молодые побеги крапивы. А статуи, лежащие в этой самой крапиве, никогда уже не поднимутся на свои постаменты. И дождям, которые по высоким стеблям стекают на мрамор и гранит, все равно, что они размывают своими струями – лики древних героев или морды зверобогов…

Но было в лесных развалинах нечто такое, над чем оказалось не властно даже Время.

Меж кряжистых стволов и сплетенных ветвей распахнулась поляна. Заросли разбивались о ее края, как волны об утес. Сухие стебли бурьяна остриями вражеских пик бессильно грозили поляне.

На ровных, безукоризненно подогнанных друг к другу гранитных черных плитах была выбита большая звезда с восемью лучами, сплошь покрытая загадочными мелкими значками. Ни один мокрый лист не прилип к гладкой поверхности плит, ни пятна грязи не было на них, словно старательные рабы мыльным раствором отчистили каждый желобок.

Звуки вечернего леса – похрустывание, шелест, ленивая перекличка засыпающих птиц – слились над этими плитами в странную, звонкую, настороженную тишину. Тишину, полную ожидания – долгого, неослабного, напряженного.

Внезапно из этой тишины родился шуршащий голос, в котором не отражались никакие чувства:

– Я слышу. Люди. Двое. Идут сюда. И сразу же тишина рассыпалась возбужденной разноголосицей.

– Люди! Сюда идут люди! Чуткий услышал их!

– Да не шумите, вы… спугнете!

– Спас-с-сение! С-с-скорее!

– Приглядите за Безумцем, чтоб не помешал…

– Все равно ничего хорошего из этого не…

– Заткнись, старый глупец! Да где же они?!

– Я сказал – тихо!!

И вновь все смолкло. Но тишины уже не было над полянкой: лес огласился приближающимся стуком топоров и неразборчивой бранью на два голоса.

Кусты затрещали. На полянку вывалились двое. Один из них патлатый тощий парень – огляделся и возмущенно заявил:

– Ты куда меня завел, придурок? Одни камни остались…

– Люди зря болтать не будут, – озабоченно откликнулся его спутник, верзила с изрытым оспой лицом. – У этих Ночных Магов, говорят, подземелья были битком набиты сокровищами!

– И вот так пятьсот лет они лежат, нас ждут? Небось пошустрее нашлись, все выгребли…

– Захлопни пасть! Всю дорогу ноешь… пришибу тебя, и дело с концом!..

– Стой! – перебил его патлатый. – А это что такое?

– Где?! – оскалился рябой, вскинув топор.

– Да вот… – указал его спутник на плиты с рисунком.

– Тьфу! Я думал, ты впрямь что-то углядел…

– Ты что, дурень, не видишь? Вокруг все заросло, а плиты чистые!

– И хорошо, что чистые. Сейчас тут сядем, перекусим, а потом поищем вход в подземелье. Тут и костер разведем, ночь будет ясная…

– Ох, лучше бы в лес уйти! Говорят, здесь призраки магов до сих пор бродят… все восемь…

– Семь, – поправил патлатого звучный, красивый женский голос.

Рябой, уже усевшийся на край плиты, вскочил, подхватил из травы свой топор и яростно заозирался в поисках той, что заговорила с ним. Патлатый позеленел от ужаса, рухнул на колени и закрыл голову руками.

– Э-эй! – рявкнул рябой. – А ну, выходи, кто тут есть! Покажись!

Раздался смех, совсем не похожий на женский. Очень неприятный смех – лязгающий, жестяной какой-то…

– Пощадите нас! – провизжал патлатый, стоя на коленях. Мы сейчас… мы уйдем… и никогда, никогда…

– Уйдете? – отозвался въедливый старческий голос. – Ну уж нет!

У патлатого перехватило горло. Рябой застыл с поднятым топором, глаза свирепо сузились.

Над черной плитой замерцал рой огоньков. Предвечерний воздух сгустился, задрожал, поплыл тонкими полупрозрачными струями, которые сплелись в туманную фигуру. Перед потрясенными людьми возник седобородый старец в длинной мантии. На вытянутом темном лице колючими огоньками сверкали глаза.

– Уйти хотите? – въедливым голосом поинтересовался он. – В Кровавую крепость прийти легче, чем уйти.

Рябой оказался неустрашимым до тупости. Он крепче стиснул топорище и со злым вызовом спросил:

– Ты, что ли, старый козел, меня останавливать будешь? А я сам не уйду. Не для того сюда тащился…

Призрак заколыхался, туманные струи свились в новый узор – и перед глазами смельчака предстала прекрасная женщина, гордая и властная. Темные волосы, невероятно длинные и пышные, спадали ей на грудь и спину, закрывая тело блестящим плащом. Это была ее единственная одежда, но держалась женщина так спокойно и надменно, словно на ней блистала парча королевского наряда.

– Ты дерзок, смертный! Раз забрел во владения Семи Магов, будь почтителен и послушен – и тебе подарят жизнь… может быть!

Женщина горделиво вскинула голову, длинные пряди волос разметались на ее высокой груди. Рябой, ошалев от такого зрелища, чуть не выронил топор, а патлатый, до этого закрывавший ладонями лицо и глядевший сквозь пальцы, потрясенно опустил руки.

Но туман над плитами вновь всколыхнулся – и явил глазам незваных гостей широкоплечего человека с резкими, энергичными чертами лица. На нем была кожаная куртка с нашитыми металлическими полосами. Не только этот боевой доспех и меч у пояса, но и жесткий взгляд, и прямая осанка выдавали воина.

– Вижу, вы не трусите, парни! – заговорил призрак с грубоватым дружелюбием. – Пришли искать клад, верно? Хорошее дело! Клад здесь и впрямь есть, да не всякий его взять сумеет…

Рябой недоверчиво заморгал, а патлатый, который до сих пор трясся от немого ужаса, неожиданно успокоился и поднялся с колен. Их не убили на месте? С ними беседуют? Отлично! Переговоры – это по его части!

– Скажи, о доблестный воин, – начал он льстиво и велеречиво, – что мы можем сделать, чтобы взять сокровища и не навлечь на себя гнев Восьми Магов?

– Семи, – вновь поправил его гневный женский голос.

– Не влезай в разговор! – грубо одернул невидимую женщину воин. – Не видишь, что ли: дело идет на лад! Парни, похоже, соображают, что даром на свете ничего не даемся. Услуга за услугу…

– Понимаю! – просиял патлатый. – Почтенные призраки хотят, чтобы мы с другом разыскали их бренные останки и предали честному погребальному костру?

– Да мы сами кого хочешь на костер уложим! – возмутился въедливый старческий голос.

– Ты тоже заткнись, – негромко, но веско бросил воин в пустоту и продолжил, обращаясь к патлатому: – Недра Кровавой крепости хранят сокровища, но не один охотник за чужим добром свернул себе шею, добираясь до них. Хочешь получить клад – отработай его!

– Так что сделать-то? – с жадной готовностью спросил патлатый. Его дружок стряхнул оторопь и закивал: мол, о чем разговор, отработаем…

Но воин не успел объяснить, чем люди могут пригодиться призракам чародеев. Туман соткал новую фигуру – и у кладоискателей пропала охота вести переговоры.

Над ними поднялось высоченное – в полтора человеческих роста – чудовище, похожее на ящерицу, вставшую на задние лапы. Тело покрывала синеватая чешуя, в клыкастой пасти метался раздвоенный змеиный язык. Два маленьких острых глаза горели алыми рубинами, а третий, большой, ярко-зеленый, сиял на лбу, над плоским носом.


Чудовище распахнуло пасть так, что видно стало багровое нёбо. Глотка, плохо приспособленная для человеческой речи просипела:

– Рас-с-сыскать… привес-с-сти…

Тут и у рябого смельчака подкосились ноги – в прямом смысле слова. Впрочем, он не стал мешкать и на четвереньках рванул в кусты. Его в два прыжка догнал патлатый.

Но убежать не удалось. Невидимая сеть, липкая и тягучая, опутала их, сковала движения, повалила на землю.

– Ну полно, полно! – раздался над ними укоризненный голос воина. – Призраков бояться – клада не найти…

Патлатый поспешно обернулся, всем своим видом выражая готовность слушать. Рябой еще подергался, понял, что это бесполезно, и тоже смирился.

– Не все мы – люди, – снисходительно объяснил воин. – Когда-то нас было пятеро… пять Ночных Магов… – Голос воина стал резким, в нем заплескалась горечь. – Мы не были Детьми Клана… я, например, всего-навсего незаконный сын одного из Воронов… Поэтому Истинные Маги презирали нас… называли нашу силу черным колдовством, идущим от Хозяйки Зла. Общая боль сплотила нас. Мы объединились – и стали могучи. Настолько могучи, что сумели прорвать Грань Миров и уйти туда, где до нас не бывал ни один человек…

– Это в Подгорный Мир, что ли? – спросил патлатый.

– То, что сейчас называют Подгорным Миром… когда-то это были несколько миров, непохожих друг на друга, по-своему прекрасных. Их населяли разумные существа… Там мы встретили еще троих чародеев, которые вошли в наш круг. Нас стало восемь – и сила наша возросла настолько, что нам позавидовал сам Шадридаг. – Мечтательное выражение исчезло с лица воина. – Я знаю, вы и сейчас помните его… считаете величайшим из магов…

– Величайшими были Первые Двенадцать, – набожно поправил патлатый. – Но после них – да, Шадридаг… ох, то есть… так говорят…

– Говорят?! – провизжал откуда-то старик. – Шадридаг – мерзавец! Как он посмел обвинить нас… свалить на нас…

– Какой-то природный катаклизм уничтожил соседние Миры, – холодно пояснила невидимая женщина. – Смял их в ком. А Шадридаг посмел заявить, что всему виной наша магия, – мол, созданные нами волшебные предметы нарушают граничное равновесие…

– И даже заявил, что еще немного – и наш родной мир погибнет! – возмущенно подхватил воин. – Да, действительно, граница начала разрушаться… появились Врата… но при чем тут мы?

– Ему просто нужен был повод! – выкрикнул старик. – Расправиться с нами!.. Уничтожить наши артефакты!..

– Прекратите вопить! – Женщина первой взяла себя в руки. – Ему же это удалось, разве нет?

Воцарилось молчание, в которое робко втиснулся голос патлатого:

– И чего же вы хотите?

– Мы хотим вернуться в мир живых! – повелительно изрекла женщина. – Хотим вновь обрести жизнь, славу и власть!

– Да нам-то что сделать будет велено?

В столбе света вновь возник седобородый старец.

– Нас было восемь, – сказал он. – Когда Шадридаг осадил крепость, одна из нас тайком выбралась за стену… э-э… на разведку…

– Сбежала! – Голос женщины, прежде величественный и звучный, сорвался на визг. – Предательница! Гадина!

– Может, и сбежала, – примирительно согласился старик. – Важно другое: когда Шадридаг разделался с нами, она уцелела. И сможет теперь вернуть нас в мир живых. Найди ее, приведи сюда – и получишь столько золота, что утонешь в нем по самую макушку.

От изумления патлатый забыл о страхе:

– Так то ж было пятьсот лет назад! Она ж умерла давно, эта ваша… как ее… ну, восьмая!

– Ясное дело, умерла! – весело согласился из вечернего сумрака голос воина. – И не один раз! Она такая – умрет, потом снова на свет рождается. И помнит все, что было раньше! За то и прозвана – Вечная Ведьма.

– А… я… как ее найти?

– Наши волшебные предметы мертвы. Но одна вещица, принадлежащая Вечной Ведьме, сохранила силу – ведь ее хозяйка жива! Возьмешь эту вещь, она укажет путь к своей госпоже. Но помни: едва ты коснешься чародейского артефакта как твоя жизнь окажется в нашей власти. Попробуй предать нас – издохнешь в мучениях!

– Да ладно пугать! – вмешался в разговор рябой, до сих пор молчавший. – Что там за штуковина?

Каменная плита под ногами призрака засветилась изнутри, стала прозрачной. В ее глубине возникли очертания золотого ожерелья: массивные звенья, крупные, грубо обработанные полудрагоценные камни. Ожерелье не выглядело изящным дамским украшением. Была в нем скрытая мощь, утверждение могущества того, кто осмелился бы его надеть. Оно подошло бы древней воинственной королеве.

Патлатый тихо застонал от восторга и страха. Рябой молча встал на четвереньки, недоверчиво потрогал поверхность камня.

– Не спеши, – ледяным голосом посоветовала женщина (теперь именно она сверху вниз глядела на ползающего по плитам рябого). – Запомни: ожерелье позволяет тому, кто его наденет, проходить сквозь стены. Но пользуйся им как можно реже! Этот артефакт… вот из-за таких-то и ополчился на нас Шадридаг! Ожерелье и в самом деле нарушает равновесие природных сил: меняет погоду, может вызвать вспышки болезней… – Чуть помолчав, женщина неохотно добавила: – К тому же оно и впрямь размывает границу Миров. Ты понимаешь, как это опасно?

Рябой что-то неразборчиво проурчал. Похоже, он не слышал ни слова, увлеченный видом ярких камней.

Женщина презрительно взмахнула рукой – и исчезла прозрачная преграда меж ожерельем и пальцами охотника за сокровищами.

Подхватив добычу, рябой напролом двинулся сквозь кусты – прочь от поляны призраков. Он не сказал ничего, даже не обернулся – исчез в сгустившемся сумраке леса.

Патлатый поспешил было следом, но, томимый страхом, оглянулся, чтобы попрощаться с грозными хозяевами руин.

Там, где только что гордо красовалась нагая женщина в плаще длинных волос, теперь недвижно стояло дитя – хрупкая девочка лет восьми, в сером платье до земли, в чепце на белокурых локонах. Громадные темные глаза глядели вслед кладоискателю так строго и сурово, что патлатый не смог выдавить из себя ни слова и поспешил за приятелем.

Когда черная стена леса отделила людей от недоброй поляны, рябой остановился и взвесил ожерелье на руке:

– Ух ты… Тяжелое! Целиком лучше не продавать, а то вдруг впрямь колдовское… я с чарами не вожусь! Камни выковыряем, цепь переплавим.

– Да тихо ты! – затрясся патлатый. – Услышат!

– Ну их в болото, пускай слышат! Я ж знаю: привидение не уходит с того места, где его убили… ну, не его, а того, который… Тьфу! – Рябой запутался, махнул рукой и вновь принялся разглядывать добычу, близко поднеся ее к лицу: было уже темно. – А камни паршиво закреплены! Ну-ка, ножом попробую…

И кончиком ножа поддел алую пластинку, глубоко сидящую в золотом гнезде.

Лес содрогнулся под порывом ветра, деревья загудели, содрогаясь полуобнаженными кронами. В грозном шуме ясно различались шелестящие, сухие, как осенние листья, слова:

– Я слышу. Измена.

И тут же вокруг опешивших людей взметнулся вихрь голосов:

– Чуткий услышал!.. Предательство!..

– Смерть негодяю!..

– С-с-смерть!..

Рябой выронил ожерелье в сухую траву и вскинул руки к горлу, словно его кто-то душил. Патлатый, оцепенев от ужаса, глядел, как его товарищ зашатался, упал на колени, опрокинулся на бок. Из горла бедняги хлынула кровь.

– Верни ожерелье! – грозно грянул голос воина.

Патлатый не пошевелился, глядя, как рябой молча бьется в жутких судорогах. Тело извивалось, словно змеиное; кожа лопалась, и осколки костей, разрывая плоть, вылезали наружу…

– Верни ожерелье! – вновь прогремел приказ.

Патлатый, очнувшись, на ощупь поднял проклятую добычу и, оторвав взгляд от агонии приятеля, поднялся на ноги. Он не соображал, в какую сторону идет. Густой подлесок, по которому еще недавно они с приятелем прорубали себе путь, теперь словно расступался перед ним. Обезумевший от страха человек не понял, как очутился на знакомой поляне.

В лесу уже царила тьма, но на поляне было по-прежнему светло. Кладоискатель не удивился этому, он этого даже не заметил.

– Положи ожерелье на место! – повелела женщина, парящая над черными плитами. Длинные волосы растрепались, полуобнажив великолепное тело. Но перепуганный насмерть человек лишь бросил ошалелый взгляд на чародейку, рухнул на колени и трясущимися руками уложил ожерелье в круглую выемку. Поверхность камня тут же затянулась, стала непроницаемой.

– Храбрый дурак и умный трус… – горько бросила женщина.

– Да, не повезло нам с ними… – признал воин.

– Один сдох, и от второго явно толку не будет, – вздохнул старик. – Ладно, Безумец, можешь взять его себе. Позабавься…

Черная плита накренилась, и человек соскользнул по гладкой гранитной поверхности в открывшийся провал.

Тут же плита вернулась на свое место. Но она не смогла заглушить ни донесшегося снизу вопля, полного невыразимой муки, ни лязгающего смеха…

В зеркале вновь возникло отражение комнаты, но Джилинер все не отрывал взгляда от зоркого стекла.

– Вот как… Значит, от Кровавой крепости остались не только мертвые руины? Очень, очень любопытно… Кто там у нас ближе всех… ах, Первый? Эта дубина бестолковая? Надо послать его, пусть пошарит в развалинах. Погибнет – не жаль… даже его смерть поможет мне узнать много нового. А я подумаю: нужно ли мне, чтобы в мир живых вернулись восемь могучих магов? Восемь соперников – или восемь слуг для меня?

## 11

Холодная осенняя ночь опрокинулась над рекой, отразилась в ней, сделав струи непроглядно черными. Ни единой звезды не уронило в воду небо, затянутое хмурыми тучами. Воздух, промозглый и сырой, нагонял озноб. Люди, у которых была в эту ночь крыша над головой, спешили в уют и тепло, к пылающим очагам. Немногочисленные суда уже причалили к берегу. И путники, и домоседы – все устраивались на ночлег. Среди этих человеческих гнезд были три, далеко разбросанные по реке. Их случайные обитатели думали в этот вечер друг о друге. Мысли трех разлучившихся человек сплели в воздухе невидимый мост, о чем сами люди и не догадывались…

«Что с Ралиджем? Где он сейчас? Удалось ли ему догнать этого глупого мальчишку?.. О боги, боги, только пусть с ними обоими не случится ничего плохого!.. »

Арлина стояла на крыльце трактира «Рыжая щука» и с тоской вглядывалась в холодную мглу над рекой. В этот миг она отдала бы свою капризную чародейную силу и десять лет жизни впридачу за умение летать. Уж тогда бы она догнала Ралиджа!

«Боги мудрые, боги всемогущие, охраните от бед непутевого Ильена… а мне дайте скорее разыскать мужа, я сама уберегу его от любого зла… »

Из-за двери доносились веселые голоса наемников, по-хозяйски расположившихся в трактире. Аранша убедила госпожу, что лучше остаться на ночь здесь, чем возвращаться в крепость по темной, опасной дороге…

Возвращаться в крепость! Да у Волчицы и в мыслях такого не было! Просто она не спорила с Араншей, понимая, что ночью ничего сделать нельзя. Но утром она что-нибудь придумает! Нельзя ехать домой, когда перед глазами стоит темный зал, накрытое черным сукном возвышение и взлетевший по широкой дуге топор!

Скрипнула дверь, голоса на несколько мгновений стали громче: на крыльцо вышел Керумик. Подставил лицо холодному ветру, улыбнулся странной улыбкой – то ли дерзкой, то ли мечтательной. Охотник молчал, не нарушая правил учтивости: разговор начинает тот, кто знатнее.

Арлине не очень хотелось в эту тоскливую минуту беседовать с кем бы то ни было. И все же она вежливо сказала:

– Зря ты со мной проехался, Охотник! Хотел – под охра-|Р до Джангаша, а вот как вышло…

– Ну и ладно, – спокойно ответил Керумик. – Для нас, Охотников, дорог много, и не все проложены в этом мире. А за мужа, ясная госпожа, не переживай. Хочешь – напиши письмо, я передам.

– Письмо? – встрепенулась Арлина. – Передашь? Как?.. Когда?..

– Ну, я в Джангаше буду раньше Сокола…

– Подгорный Мир? – шепнула, похолодев, госпожа.

– Да, есть тут Врата… не Врата даже, а так, калиточка… Поброжу из слоя в слой да и выйду возле Джангаша, а время меня подождет.

Как могла Арлина забыть… Ну конечно же! В Подгорном Мире странное время – густое и тягучее, как мед. Они с Ралиджем и Эрваром провели за Вратами почти день, а вернулись… поджидавшая их Аранша и встревожиться толком не успела!

На душе сразу стало легко и светло, отодвинулось куда-то черное предсказание.

– Не стану писать письмо, – быстро заговорила Арлина, – сама пойду с тобой, ты выведешь меня возле Джангаша… Нет-нет, не говори, что это опасно, я уже была в Подгорном Мире. Как видишь, не съели меня там… Заплачу, конечно, сколько скажешь…

С лица Керумика сошла улыбка. Глаза стали холодными и цепкими, словно он поймал добычу в прицел арбалета и готов спустить тетиву.

– Госпожа, – сказал он жестко, – не стану пугать тебя Клыкастыми Жабами, Черными Прыгунами и прочей кусачей дрянью. Сама знаешь, не это самое страшное…

И замолчал, дав госпоже несколько мгновений на раздумье. По изменившемуся лицу женщины понял: догадалась…

Волчица тихо повторила слова, слышанные когда-то от Эрвара:

– «Много ловушек таит Подгорный Мир, но самая коварная ловушка – он сам… »

– Вот именно, – кивнул Охотник. – Эрвар рассказывал: госпожа пришла в Подгорный Мир, как к себе домой. Но таких людей Подгорный Мир быстро забирает к себе. Что, если Волчица войдет туда, а выйти не захочет?

Арлина фыркнула – такой нелепой показалась ей мысль, что она по доброй воле останется где-то вдали от Ралиджа. Но насмешливая улыбка превратилась в мечтательную…

… Мир полупрозрачных, размытых далей, где все неясно и неявно. Мир, где нельзя прикинуть на глаз расстояние до ближайшей скалы – она то рядом, то вдруг вдали, на горизонте. Мир, где дрожащее марево показывает картины того, что происходит за много дней пути от тебя, и тут же прячет, не дает разглядеть… много дней пути? Нет, и эта мера теряет смысл там, где расстояния и дали смяты в путаницу движущихся складок. Сделай неосторожный шаг в сторону – и окажешься в далекой дали от своих спутников – не увидишь, не докричишься…

Единственное, что в Подгорном Мире было четким и определенным, – это опасность, грозящая отовсюду, жестокая и реальная, в каждом слое своя.

Но Волчица знала от Эрвара, что опаснее всего были не чудовища. Опаснее всего было сладкое томительное чувство, которое наплывало на нее за Вратами. До головокружения хорошо! Словно ее целовал любимый!

Ралидж потом передал ей слова Эрвара:

«Подгорный Мир хочет нашу госпожу… Таких, как она, он быстро сминает в комок глины и лепит заново – как ему нравится. Никогда, ни под каким видом Волчицу больше нельзя пускать за Врата… »

Арлина тряхнула головой – в великолепных черных волосах еле удержалась зеленая лента.

– Когда мы выходим, Охотник?

– Перед рассветом… если госпожа действительно решилась…

– Можем мы взять с собой наемников?

– Ну уж нет! Где это видано, чтобы Подгорный Охотник таскал за собой толпу? Мы странствуем по двое, по трое, не больше… Уходить придется тайком… – Керумик запнулся, а потом закончил неожиданно грубо: – Но ясной госпоже это недешево обойдется!

– Я понимаю… Главное – догнать Ралиджа…

– Светлая госпожа очень любит мужа… – тем же странным, почти враждебным тоном продолжил парень… оборвал Фразу, чуть помедлил и добавил учтиво: – Волчице лучше вернуться в дом и постараться уснуть. Неизвестно, когда теперь ей удастся выспаться.

* * *

Аранша отчаянно кусала кончик пера, раздобытого хозяином «Рыжей щуки». Искусство письма ей и раньше не очень-то давалось, а уж сейчас… Наемница решительно не представляла себе, какими словами объяснить своему дарнигару (и мужу!), почему воины вернутся в крепость без десятника. И без госпожи.

Подслушанный разговор мучил Араншу, как засевшая в боку стрела. Остановить Волчицу немыслимо, это наемница поняла давно. Даже если они всем десятком навалятся на супругу Хранителя и скрутят ее по рукам и ногам… да, это была бы сцена! Разумеется, солдаты не посмеют прикоснуться к Дочери Клана. И сама Аранша уже стояла перед Вратами – и струсила. Позорно струсила первый раз в жизни (да будет воля Безымянных, чтоб и в последний раз!). Так страшно не было даже перед первым боем. Аранша готова была взбунтоваться, отказаться выполнить приказ. Спасибо Хранителю – догадался о ее страхе… да что там догадываться, небось все на роже было написано! Пожалел дуру-наемницу, велел ждать перед Вратами, пусть берегут его за это боги до Бездны и за Бездной!

А теперь Сокол может попасть в беду, госпожа спешит на помощь мужу… а Аранша, получается, у нее на дороге встанет?

Нет уж, как ни крути, а придется идти за Волчицей в эту жуть. Она ж только про Ралиджа своего думает, а что с ней самой беда может приключиться – про то и мысли нет!..

И тут Аранша чуть не выронила перо, впервые ясно осознав, что еще ее тревожит.

Керумик! Уж больно непонятно он держится… странные взгляды кидает на госпожу, когда думает, что никто его не видит!

Не будь госпожа Дочерью Клана, Аранша не нашла бы в поведении парня ничего необычного. Наемница, привыкшая находиться среди мужчин, не раз ловила на себе такие взоры. И каждый раз огорчалась: опять скоро придется кому-то нос разбить! Они сулили неприятности, эти голодные, жадные мужские взгляды…

Но ведь не может какой-то паршивый Керумик из какого-то паршивого Семейства осмелиться даже подумать…

Ох, да он же Подгорный Охотник, они все ненормальные!..

Внезапно эта пронзительная мысль потускнела, отодвинулась куда-то. К горлу подкатил плотный ком. Женщина бросила перо, поспешно встала, неверной походкой пошла к двери.

Кто-то из наемников дружески бросил вслед:

– Что, Аранша, вино паршивое или жратва – отрава?

Женщина коротко кивнула, боясь произнести хоть слово.

И пока за крыльцом ее выворачивало наизнанку, она молча твердила себе: да, вино паршивое, да, жратва – отрава… и понимала, что обманывает себя. И так уже все ясно.

– Харнат оторвет мне голову, – мрачно сказала она вслух. – И будет прав!

Конечно, прав! Как смеет Аранша рисковать не только своей шкурой – пес бы с ней, с этой шкурой, в каком только огне не побывавшей! – нет, рисковать долгожданным, заранее любимым ребенком! Ведь знает она, почему Харнат зачастил в храм, почему дает жрецам золото, о чем просит Безымянных…

А сама она… разве не потеряла она надежду в двадцать лет, когда в Яргмире, во время атаки пиратской эскадры, вместе с другими наемниками разворачивала на скале тяжелую катапульту – и упала, покатилась по камням от режущей боли внизу живота. Если бы тогда поберегла себя – было бы сейчас сыну или дочке восемь… нет, девять лет!

Опытная подруга после сказала: «Забудь, это с тобой вряд ли повторится… да и зачем тебе?.. »

Сейчас, почти через десять лет, Безликие дарят ей последнюю надежду. А счастливая мамаша, стерва такая, тащит бедного ребенка – это ж подумать жутко! – в Подгорный Мир…

Аранша погладила себя по животу. Даже сквозь одежду чувствовалось, какой он плоский, подтянутый, с не по-женски крепкими мышцами.

– Не повезло тебе с мамой, да, малыш? – виновато шепнула она, понимая, что выбора все равно нет и решение уже принято. Нужно идти за госпожой. За Врата так за Врата, в Бездну так в Бездну. А станет страшно – сломать хребет проклятому страху!

## 12

«Неужели среди всадников и впрямь была Арлина? Опять боится отпустить меня одного? Сейчас-то с какой стати? Не в Подгорный Мир ухожу, не в сраженье! Совсем жена с ума сошла! Вернусь – поговорим… Ох, Ильен, Ильен, сколько тревог из-за тебя, дуралей ты маленький… »

Ралидж постарался отогнать неприятные мысли и ткнул носком сапога в кострище, размытое недавним дождем:

– Здесь, я вижу, не раз ночевали?

– Так, господин, – поклонился капитан, который стал очень почтительным, когда узнал, что среди его пассажиров – Сын Клана. – Здесь часто причаливают суда.

– А где сейчас «Летящий», как ты думаешь?

– Я, господин мой, не думаю, я знаю. Это мы до темноты не успели проскочить Пенные Клыки, а «Летящий» их засветло прошел. Теперь вся команда отсыпается на постоялом дворе у Кринаша… Если я больше не нужен Соколу, я приглядел бы за моими бездельниками?

Ралидж рассеянным кивком отпустил хозяина, осматривая просторную поляну, где матросы растягивали на кольях навес из плотного полотна и тащили из леса дрова для костра. Тихоня, Ваастан и Айфер помогали матросам. Щеголь Челивис восседал на груде лапника с таким страдальческим видом, словно это был сложенный для него погребальный костер. Купец Аншасти деловито сновал по палубе приткнувшегося к берегу корабля. Ни юного Фаури, ни загадочного Никто не было видно.

Мимо кострища легкой походкой пробежала Ингила.

– До чего же славно устраивается наша пестрая компания! – восхитилась она. – Эй, Тихоня! Я к реке, умыться…

И исчезла среди ивняка, где уже клубилась ночь, готовая выползти на поляну.

Тихоня, вгонявший в землю кол для навеса, даже не обернулся на голос своей маленькой госпожи. Зато Пилигрим, негромко беседовавший с Рифмоплетом, так и вскинулся в сторону, куда упорхнула циркачка.

– А-га-а! – протянул он (причем голос выдавал, что юношей владеют отнюдь не только благочестивые мысли о Храме

Всех Богов). – Малышка одна, в темноте, в густом ивняке… Пойду пригляжу за бедняжкой…

И поспешил за девушкой, ухмыляясь, как кот, случайно разбивший на кухне горшок и обнаруживший, что он полон сметаны.

Рифмоплет, помрачнев, дернулся было следом, но сдержался, резко отвернулся и пошел помогать матросам.

Ралидж сказал себе, что все происходящее – не его дело, к тому же циркачка, бродящая по свету, наверняка не наивное нежное дитя. Но все же не удержался, спустился к реке. Конечно, он не станет зря вмешиваться… но если девчонка закричит, позовет на помощь…

Он успел как раз вовремя, чтобы услышать увесистый звук затрещины и тяжелый всплеск. Усмехнувшись, Сокол опустился на колено, зачерпнул режуще-холодной воды, с удовольствием умылся.

Неподалеку в зарослях возмущенно бубнил Пилигрим:

– И сразу драться! Можно подумать, на тебя тролль насел! А что мне теперь делать, об этом ты не подумала? Мокрый весь, впереди холодная ночь… и не жаль тебе человека?

– Не жаль, – подтвердил невозмутимый голосок. – У костра обсохнешь. Не с твоей рожей к порядочным барышням руки без спроса тянуть!

Возня в ивняке прекратилась. После короткого молчания послышалось изумленное:

– А… а чем тебе моя рожа нехороша?

– Да на тебя бы и слепая корова не позарилась! Да если такая физиономия в бочке с водой отразится, так на бочке все обручи полопаются!

– Да? – В голосе Пилигрима звучала не столько обида, сколько удивление. – А мне до сих пор девушки говорили, что я им нравлюсь… Кстати, на моей памяти это первая оплеуха!

– Ой, не могу, красавец выискался! Огрызок счастья! Нос – как наррабанский башмак… и уши вразлет! Правда-правда-прав-да! Вот дружок твой – это верно, заглядеться можно…

– Да какой там дружок, на пристани познакомились… Говоришь, уши вразлет? Но до сих пор мне красавицы просто проходу не давали… настоящие красавицы, не акробатки тощие!

– Ого! – изумилась циркачка. – С чего бы это? Даже интересно… Я так понимаю, у тебя семья богатая?..

Дослушивать Ралидж не стал. Успокоившись за шуструю девчонку, он вернулся на поляну, где уже горел высокий костер, а с наветренной стороны чернело полотнище тента.

– Доволен ли мой господин? – поинтересовался из-за плеча Сокола капитан. – Угодно ли ему присесть вот здесь, поближе к огню, на лапник? Ночь холодная, ясная, от воды почти не дует…

Из темноты раздался недовольный басок Айфера:

– А мне матросы говорили, в трюме шатер есть. Можно бы расстараться да поставить для Сына Клана… Голос капитана стал жестким и решительным:

– Шатер ставим, когда с нами женщины. Высокородному господину шатер не предлагаю, чтобы не оскорбить: ведь он не женщина!

Улыбнувшись, Ралидж попытался угадать, что скрывается за сменой тона: какое-нибудь суеверие, живущее среди речников, или острое нежелание копаться в темном трюме, разыскивая шатер, заваленный прочими грузами…

– Женщины?! – гневно зазвенел рядом голос неслышно подошедшей Ингилы. – А я тебе кто, крыса водяная? Я тебе чем не женщина? Гляди-гляди-гляди! Может, у меня усы? Или борода?

– Цыц, блоха двуногая! – учтиво ответил капитан. – Давай кувыркайся к огню, пока лучшие места у костра не заняты! Чтоб я из-за паршивой циркачки шатер стал ставить…

Короткому взгляду, брошенному Ингилой на капитана, позавидовала бы даже молния. Затем девушка обернулась к собравшимся вокруг любопытным пассажирам и тоненько, жалобно протянула:

– И такая несправедливость – на глазах у благородных господ! Так обидеть бедную актрису! А ведь я не из Отребья, я Дочь Семейства… и я платила за проезд!

Пассажиры зароптали: мол, девчонка права, деньги платила, так почему бы для нее шатер не поставить? Матросы, которым совсем не улыбалось лезть в трюм, не менее решительно зашумели: мол, обойдется попрыгунья бродячая, не принцесса небось!.. Тихоня вопросительно поглядывал на хозяйку: не пора ли начинать драку?

Ингила сжала кулачки, прикусила алую губку:

– Не отвяжусь, капитан! Ты спать уляжешься, а я над ухом встану и ныть буду! Правда-правда-правда! Вот не выспишься и завтра на Пенных Клыках корабль разобьешь!

Сын Клана попытался вступиться за циркачку, но капитан встал насмерть, как скала в речном потоке:

– Пусть Сокол не гневается, а только в пути все решает капитан! Пока не добрались до Джангаша, здесь главное слово – мое! Будет, как я сказал!

И вдруг откуда-то из-за спин собравшихся возник голос, мягкий, негромкий и вежливый – но была в нем спокойная уверенность, что ни на одну просьбу не последует отказа:

– Я тоже с удовольствием заночевала бы в шатре… хоть переоделась бы, не опасаясь мужских глаз…

Все поспешно обернулись.

В общем ошеломленном молчании тоненькая фигурка откинула капюшон, и по сукну мягко скользнули светло-русые пряди. В потрясенные мужские глаза лукаво заструился глубокий синий взгляд.

– Кажется, мне надо представиться еще раз, – улыбнулась девушка. – Фаури Дальнее Эхо из Клана Рыси, Ветвь Когтистой Лапы… Скоро ли будет поставлен шатер?

Капитан издал неопределенный звук, что-то между утвердительным мычанием и предсмертным стоном.

– Вот и хорошо, – кивнула Дочь Клана.

– А я прислужу госпоже! – гордо заявила Ингила и показала капитану язык.

От костров тянуло запахом жареной рыбы – матросы расстарались, порыбачили. Даже Аншасти не утерпел, присел у веселого пламени, предварительно с помощью матросов уложив на крышку люка тяжелый валун, который быстро и без шума не сдвинешь. Но все равно купец время от времени поднимался и вглядывался во мрак – не крадутся ли к его товарам лихие гости из леса…

Неподалеку от костра высился линялый полотняный шатер. Но его обитательницы, отвоевав себе «дворец», тут же потеряли к нему интерес и присели рядышком у костра. Мужчины украдкой поглядывали на озаренное красными отсветами круглое нежное лицо Дочери Клана. И не было среди них ни одного, кто хоть раз не обозвал себя слепым дурнем за то, что принимал эту женственную красавицу за мальчишку.

Юная Рысь тихонько глядела в огонь, время от времени откусывая от горячей лепешки с запеченной в ней рыбкой.

А Ингила уже умяла свой ужин и теперь поддразнивала Рифмоплета, требуя, чтобы тот немедленно доказал свое мастерство. Назвался бродячим поэтом, а теперь сидит да помалкивает? Самозванец он паршивый, в речку его!

Все весело поддержали озорницу. Парень пытался было отговориться тем, что нет музыки, но Тихоня по знаку хозяйки вытащил из мешка лютню. Поэт смирился, легко перебрал струны, откашлялся.

– Давай-давай-давай! – подбодрила Ингила. – Раз петуха зажарили да на стол подали, так скромничать ему вроде бы поздно…

– Я… ну… про Гайгира в Лунных горах. Когда провалился Последний Мятеж… и Гайгир Снежный Ручей уводил уцелевших соратников в Силуран…

– Это все знают! – при всеобщем одобрении оборвал его Челивис. – Давай стихи!

Парень, заметно побледнев, кивнул. Пальцы уверенно легли на струны. При первых же звуках, негромких, тревожных и злых, все прекратили пересмеиваться, замолчали, подобрались. Низкий хрипловатый голос заговорил в такт аккордам:

Лунный свет на волчьей тропе,

По ущелью – ветер сквозной.

Те, кто верен еще тебе,

Не скулят за твоей спиной.

И ни страсть, и ни власть, и ни месть

Не важней тропы в никуда.

Это все, что на свете есть.

Холод, честь и злая звезда.

Камень в пропасть сорвется – жди:

Он не скоро ударит в дно…

Ты, мятежник, рвался в вожди,

Ты, изгнанник, понял одно:

Лучше в Бездну достойный путь,

Чем кривая тропка назад…

Кто посмел бы сейчас взглянуть

В ледяные твои глаза?

И пускай куражится смерть

У враждебных гор на горбу —

Ты не дашь разменять на медь

Золотую твою судьбу!

Струны смолкли. Все молчали. Ингила вглядывалась в красивое бледное лицо поэта, словно видела его впервые… или словно мрак вдруг распахнулся, как полы плаща, и показал ей то, что до сих пор скрывалось в темноте.

Затем циркачка что-то шепнула госпоже. Фаури кивнула, подняла руки к плечам, потянула завязки плаща, отцепила капюшон и протянула Ингиле.

Циркачка вскочила, держа капюшон в вытянутых руках, и заверещала противным пронзительным голосом:

– Почтеннейшая публика, вам все бы слушать, а поэту нужно кушать! Уж потрудитесь кошельки развязать! Раз не надавали тумаков, так не пожалейте медяков!

Посмеиваясь, слушатели потянулись за кошельками. Ингила с шуточками побежала вокруг костра, позвякивая медью в капюшоне.

Остановившись перед глядящим в огонь поэтом, девушка сказала нормальным негромким голосом:

– Что ж, заработал – бери!

Рифмоплет вскинул голову, перевел взгляд с циркачки на капюшон с монетами, потом опять на лицо девушки, словно не мог понять, какая связь существует между горсткой меди и прозвучавшими только что строками.

Ингила перестала улыбаться.

– А ну, бери! – сказала она тихо, но властно. – Ручки боишься запачкать о медяки? В честной работе позора нет, за нее плату брать не стыдно! Это теперь твоя жизнь… если, конечно, ты не папочкин сынок, который так, прогуляться вышел…

Рифмоплет вздрогнул, неловко закивал и подставил сложенные ковшиком ладони, куда Ингила и пересыпала деньги.

Орешек сидел неподалеку, слышал каждое слово – и всей душой был на стороне циркачки. Сам когда-то был артистом и любил свое ремесло! Попробовал бы ему тогда кто-нибудь сказать, что быть актером позорно, а брать за это плату унизительно! Да этот козел потом долго бы зубами плевался… то есть, конечно, если бы это не был знатный господин…

Тем временем повеселевшая Ингила шепнула Рифмоплету:

– Подыграй мне, ладно? А то у Тихони плоховато выходит… Какие-нибудь наррабанские танцы знаешь – нхору или горхоку?

– Могу горхоку… – Рифмоплет опять взялся за лютню. Ингила заверещала:

– Почтеннейшие зрители, не спешите завязывать кошельки, я же знаю, они у вас не пустые! Отсюда слышно, как монетки звенят, сами в ладонь прыгнуть хотят! За каждую монетку, что артистам подарите, боги вам сотню пошлют, считать замаетесь!.. А вот станцую-ка я вам горхоку, как танцуют в Нарра-до! Открывайте глаза пошире да в ладоши хлопайте!

Весело и ритмично зазвенела лютня. Девушка закинула руки за голову и, притоптывая, пошла по кругу. Бедра в оранжевых шароварах завертелись так, словно вознамерились ускользнуть из-под своей хозяйки. Зрители восторженно били в ладоши и вскрикивали в ритме пляски. Даже капитан забыл свою враждебность к «козе прыгучей» и время от времени коротко взрыкивал от удовольствия. Тонкий голос лютни не тонул в поднявшемся шуме – он вел все эти звуки за собой, задавал им настрой, превращал их в музыку, нелепую, смешную, но очень зажигательную. Развеселилась даже Фаури, до этого печально смотревшая в огонь. Теперь она хлопала в ладоши и раскачивалась в такт пляске. А когда танцовщица, окончательно разойдясь, начала отмечать самые резкие движения пронзительными взвизгиваниями, Орешек с изумлением заметил, что в унисон с циркачкой взвизгивает и Дочь Клана. Причем, кажется, сама этого не замечает…

Когда все охрипли и отбили себе ладони, гибкая плясунья откинулась назад… все ниже, ниже… коснулась затылком песка, просунула голову между ног и крикнула, перекрывая восторженные вопли:

– Тихоня, обойди публику!

Гора мышц покорно поднялась с места, подхватила все тот же капюшон и двинулась по кругу. Тихоня шел молча, без прибауточек, но зрители, разгоряченные пляской шустрой девчонки, сыпали деньги не скупясь. Капюшон был нагружен куда тяжелее, чем в первый раз, причем среди медяков поблескивало и серебро. Циркач вытряхнул деньги в свой мешок, подошел к Дочери Клана и с неожиданно учтивым поклоном вернул ей капюшон.

И еще долго в лесной чаще совы просыпались и метались среди стволов от шквального хохота, криков и обрывков песен, что тревожили ночной мрак.

Сон все же свалил путников, спутал мысли и склеил ресницы. Последним уснул Ралидж.

Ему приснился разбойничий лагерь: такой же погасший костер, где в золе еще пытались тлеть головни, такой же полотняный навес, такой же дружный храп слева и справа.

Над Орешком нависло лицо Аунка. Не-ет! Не в такую рань!..

В руках учитель держал два меча. Это было ужасное зрелище, предвещавшее мучительную, беспощадную тренировку. Груда лапника, удобно примятая спиной, вдруг показалась парню самым уютным, самым желанным местом на свете.

«А ну, вставай, чурбан с ушами! – тихо зашипел над ним ненавистный голос. – Да не делай вид, что не слышишь, ты, башня без чердака! Живо до реки, в два счета умыться! Да не глазоньки протереть, а до пояса водичкой! А если кого разбудишь, оглобля двуногая, про завтрак можешь забыть… Бегом! »

Орешек привычно, одним движением рванулся с лапника, бесшумно взлетел на ноги, легко перемахнул через лежащие вповалку тела, мягко, бесшумно пронесся через поляну, по камням – к реке…

И лишь пригоршня ледяной воды, брошенной в лицо, заставила очнуться, четко разделить сон и явь.

Легкий укол досады был смыт волной веселья. Орешек умел посмеяться над собой и поэтому безболезненно выходил из нелепых ситуаций.

«Вей-о! И дурак же я! Хорошо, не приснились похороны, а то, глядишь, к утру и впрямь помер бы! »

Отсмеявшись, он огляделся, решая, стоит ли возвращаться к костру и досыпать дальше.

И не удивился, не встревожился, увидев меж собой и лесом человеческую фигуру, полускрытую ветвями ивы. Успел даже подумать: мол, видела ли эта ранняя пташка его лихую пробежку?..

Но тут черная фигура резко взмахнула рукой. Орешку этот жест был очень даже знаком. Парень не стал размышлять, померещилось ему это или нет, – просто растянулся на прибрежных камнях. Что-то разочарованно просвистело над головой и безнадежно плюхнулось в воду. По заводи не успели разойтись круги, как Орешек уже стоял на ногах. Сквозь ветви ивы просвечивало рассветное небо. Человек, метнувший в Ралиджа нож, исчез, не повторив попытку.

– Та-ак, – озадаченно протянул Орешек. – Кто ж это пытается привлечь мое внимание?

Он побрел назад, к стоянке. В левом сапоге хлюпала вода – зачерпнул, когда растянулся…

Корабль, как спящее чудовище, черной громадой возвышался над берегом. На трапе безмятежно дрых матрос, который должен был нести караул. Орешек прошел мимо – на поляну. Умилительная картинка: трогательно спящие путники, над которыми покрывалом навис густой хоровой храп… Вроде все тут – кроме Аншасти и капитана. Те на борту ночуют…

Кто же хочет его смерти? Хотелось бы думать, что местные разбойники решили поживиться за счет проезжих господ…

Взгляд упал на путника, назвавшего себя Никто. Во сне капюшон сполз с курчавых темных волос, открыл молодое скуластое лицо и крепкую бычью шею…

Во сне? Полно, так ли? Дрогнули ресницы… чуть шевельнулась рука под головой… поза слишком напряженная… Да он же притворяется спящим!

Ну и что? Не толкать же его в бок с вопросом: не ты ли, парень, только что у реки запустил в меня ножом?..

Сокол вернулся к кораблю, пинком разбудил бдительного часового и свирепо потребовал поднять капитана. Поблизости бродят подозрительные личности, надо усилить охрану… да н и сам поможет, все равно спать уже не хочется. Отоспаться можно и днем – все равно в «беседке» нечего делать, только глазеть по сторонам да скучать…

Орешек и не подозревал, как заблуждается насчет завтрашнего дня!

## 13

«Что сейчас думает обо мне госпожа Арлина? Сказал ли ей Хранитель, что я вор? »

Ильен уныло обвел глазами просторное помещение с низким потолком (хозяйка гордо называла его – «зал»). Дубовые столы, широченные скамьи – мальчик уже знал, что на этих скамьях им и придется спать. Комнаты наверху – для женщин и знатных господ.

Сквозь шум голосов донеслось тонкое мемеканье. Мальчишка оживился. В углу, на соломенной подстилке, лежала хорошенькая черная козочка с двумя малышами. Ильен уже пробовал гладить козлят, но мать, угрожающе наклонив острые рожки, живо прекратила эти дерзкие попытки.

Ильену захотелось устроиться поближе к симпатичной семейке и понаблюдать за ней, но он сдержался. Стыдно! Не ребенок уже – ученик алхимика!..

Мальчик отвел глаза от черной красавицы – и его веселье погасло, потому что взгляд натолкнулся на человека, в одиночестве сидящего в углу и молча поглощающего кашу с мясом из глиняной миски.

Лицо этого человека не было знакомо Ильену. Зато мальчик узнал темно-зеленую рубаху, грубо сшитую на груди (уж Ильен-то видел, как появилась на рубахе эта прореха!).

А главное – на поясе у путника висел небольшой кинжал с золоченой рукоятью.

Ильен еще не признался учителю, что великая тайна попала к подозрительному и опасному человеку (да человеку ли?). Нес какую-то чушь о похищенном у него талисмане, без которого он ни за что не решится начать важное дело…

Вполне понятно, что учитель на него сердится!

Айрунги Журавлиный Крик действительно сердился на мальчишку с его капризами. Талисман какой-то… нелепое преследование незнакомого наемника с тупой физиономией…

Хозяйка постоялого двора, некрасивая крепкая женщина, поставила на стол глубокую миску с кашей и мясом. Вытяну, тое, с квадратным подбородком лицо женщины выглядело озабоченным; густые сросшиеся брови нахмурились, превратились в прямую линию.

Ильен набросился на еду. Айрунги небрежно вертел ложку в длинных желтоватых пальцах, покрытых пятнами от старых ожогов. Он отгонял мысль о том, что не только непонятное упрямство мальчишки портит ему настроение. И не только путешествие в глубь Силурана, хотя в любой момент могут встретиться люди, помнящие королевского мага, повелителя чудовищ, который подбил Нуртора начать поход против Грайана… ой, лучше не вспоминать, чем дело кончилось…

Нет, была еще одна причина для раздражения. Незначительная, нелепая, смешно кому и рассказать… Сон!

Приснилось то, что хотелось бы забыть навсегда: детство в фургоне бродячих циркачей. Стоит Айрунги в кругу восторженно ржущих зрителей, фокусы показывает. Вокруг ярмарка шумит… А фокусы-то простенькие: с лентами, с платочками, с шариками… Но публика довольна, в ладоши хлопает. Ну, Айрунги старается, руки так и мелькают. У какого-то крестьянина курицу из шляпы вытащил… Глядит, а это не крестьянин, а сам король Нуртор Черная Скала – хохочет, по плечу фокусника бьет:

– Ну циркач, ну молодец! И зачем ты в колдуны поперся? Тебе ж самое дело – народ потешать!

– Пра-авильно! – подхватывает другой голос – и Айрунги узнает Хранителя крепости Найлигрим. – Проворонил ты, бедняга, свою истинную судьбу…

Глупый сон! Умыться да забыть! А вот не отпускает, царапает душу!

Сколько лет прошло с тех пор, как жажда знаний увела его из цирка! Он был тогда чуть старше Ильена и искренне верил в постижимость мира. Протяни руки – и раскроются самые сокровенные тайны мироздания! И не примешивалось к этому желание денег, власти, славы… Или примешивалось? Он уже не помнит. Интересно, Ильен представляет себя во главе народов или по колено в золоте?

Ненадежно это все, ой как ненадежно!.. Несколько раз были в руках Айрунги настоящие сокровища, и власть была в двух шагах, и слава о нем шла… Ну и чем каждый раз дело кончалось? Богатство – вот оно, в тощем кошельке позвякивает, только-только за ночлег заплатить. О власть так обжегся – до сих пор больно! А слава… боком она еще выйдет, эта слава: по сей день Айрунги ловят по всему Силурану… и по Грайану тоже… да и в Наррабане он, помнится, наследил…

Не изменило лишь стремление к знаниям – горячее, до комка в горле.

И не изменило, как ни странно, прежнее ремесло. Хоть Айрунги его и стыдился, а потайные карманы балахона все же набил всякой всячиной – любой фокусник позавидует! И пальцы тренировал каждый день, чтобы остались быстрыми и ловкими. И это не раз выручало Айрунги в его сумбурной, отчаянной жизни…

Громовой хохот заставил Айрунги передернуться. Ну и противных соседей принесла сегодняшняя ночка! Три парня явно разбойничьего вида и жуткая бабка с коротким кистенем, заткнутым за пояс. Не из-за этой ли горластой компании хмурится хозяйка?

Дагерта Дорожная Сума и впрямь была порядком встревожена. Не испугана, нет, ведь не первый год держит она постоялый двор, всякое повидала… но кому нужны неприятности?

Насколько все было бы проще, будь сейчас дома Кринаш!

При мысли о муже у Дагерты потеплело на сердце. Уж при нем-то всегда порядок! Даже разбойничьи шайки держатся подальше от постоялого двора. Понимают, рвань лесная, что если Кринаш Шипастый Шлем всерьез на них рассердится, то им лучше бежать, не останавливаясь, до самой столицы, а там кинуться в ноги городским стражникам и попроситься в тюрьму на цепь…

И почему Кринаша именно сегодня понесло на вырубку?

Хотя насчет дров он, конечно, придумал хорошо…

Женщина вспомнила, как вчера муж советовался с ней:

«Долг с дорогих соседушек не получишь, это ясно. Мужик лучше нагишом в дупло с дикими пчелами залезет, чем хоть один медяк… Ну, не в рабство же их за долги продавать! Их родственнички в отместку постоялый двор подпалят… да и не по-людски оно как-то… А вот отработать долг они могут, пусть попробуют не отработать! Себе дрова на зиму рубят – пусть и для нас расстараются! »

Она сама настояла, чтобы муж взял с собой Верзилу: мало ли что в лесу может случиться, а по хозяйству ей хватит и Молчуна.

«Ладно, – уступил муж. – Постояльцы вроде смирные, управишься. А если вон тот, в залатанной рубахе… ну, с глазами как оловянные бляшки… если начнет буянить, пусть его Молчун во двор вытащит и в бочку с водой пару раз макнет!.. »

Кто ж знал, что после ухода Кринаша притащится эта четверка?..

Дагерта сразу почуяла неладное. Они заявились уже крепко под хмельком – а где им набраться, не в лесу же! Выходит, в соседней деревне были, в трактире. А почему там не заночевали? Говорят, вино им в «Жареном петухе» не понравилось… Врут! Хорошее там вино… грязь везде, это верно, а вот вино как раз хорошее! Надо думать, выставил их трактирщик. А всем известно, что хозяин «Жареного петуха» за денежки позволит гостям хоть жену свою на чердак отволочь. Стало быть, эти четверо уж как-то особо набезобразничали… или, что скорее всего, у них деньги кончились. Надеются на дармовщинку пожрать-попить-поспать, а утром или хозяев припугнуть, или тайком сбежать.

И ничего не поделаешь! Гость сам выбирает, платить ему вперед и пить-есть сколько душа пожелает или рассчитаться перед уходом – но тут уж хозяева ставят в счет каждый кусок и глоток…

Можно, конечно, нарушить обычай, потребовать денежки вперед… так ведь нарвешься! Их же четверо! Правда, среди них старуха, но от этого не легче. Такая бабуля медведя из берлоги пинками выгонит! Один из четверки, нагловатый смазливый парень, объяснил, что бабка (они ее так бабкой и кличут!) кашеварит у них в ватаге…

Дагерта не стала спрашивать, чем промышляет ватага, в глубине души подозревая, что правдивый ответ ей все равно бы не понравился. Глянуть хоть на того, что у них за старшего: так глазищами и зыркает по сторонам!..

Тут неприятный гость – ну, словно почуял, что о нем думают! – властным жестом подозвал Дагерту:

– Эй, хозяйка, не заходили к тебе на днях двое? Один – здоровенный, морда рябая… а другой – тощий такой, патлы во все стороны торчат…

– Не заходили, господин мой. У нас сейчас народу мало, осень же… а зимой и вовсе никого не будет, – вздохнула Дагерта, на миг забыв о своих опасениях.

Гость задумчиво почесал подбородок и вернулся к игре в «радугу», которую азартно вела компания:

– Подкова, роза, кинжал… э-эй, куда – мошенничать?! Тебе что, бабка, жить надоело?

– Смотря с кем! – лихо ответила старуха.

В это время наверху запищал Нурнаш. Забыв обо всем на свете, хозяйка взбежала по лестнице на второй этаж, промчалась по деревянной галерейке, ворвалась к себе в комнату.

– Здесь я, малыш! Бросили тебя, да? Сейчас мама покормит свою радость… Вот попросим папу, купит он нам рабыню, будет у Нурнаша няня, не будет он без присмотра в люльке лежать…

Наследник постоялого двора отозвался сердитым плачем. Он не поддавался на пустые посулы – недоверчивый и упрямый, как его отец.

Покормив сынишку, Дагерта неохотно спустилась вниз и подошла к оконцу, похожему на бойницу. За оконцем простирался до самого забора голый осенний огород, на котором произрастало накренившееся пугало. У пугала был такой вид, словно оно серьезно обдумывает побег через забор в лес.

Где же Кринаш, почему не возвращается?

Неприятная четверка резалась в «радугу» – только костяшки гремели. Играли на «королевское желание». Очередным «королем» стал долговязый парень с головой, похожей на охапку соломы. И башка эта соломенная возвышается над собеседниками чуть ли на целый локоть. Разумеется, друзья называют его Недомерком – а как еще его называть? Ну и вид у бедняги – словно его нарочно в длину вытягивали! Сам длинный, руки длинные, шея длинная… Даже нос длинный. И зубы как у зайца. Стоит, соображает, какое бы желание задумать...

– Вот! – ткнул Недомерок пальцем в сторону хозяйки. – ~ Пусть она нам споет!

Додумался, дурень! Будто Дагерта с ними играет!

– Эй, хозяюшка! – возвысил голос главарь. – Слышишь, чего просят? Пой, раз «король» велит!

Дагерта обвела гостей взглядом. Два меча, кистень, прислоненный к стене топор… Да был бы дома Кринаш, разве позволил бы гостям переступить порог «зала» с оружием? Даже если б на огонек пожаловала волчья стая, Кринаш и их бы заставил клыки в сарае оставить, только потом пригласил бы в дом!

А теперь… теперь надо попробовать уладить дело мирно.

– Ой, тума-ан над лугом расстила-ается! – затянула Женщина неожиданно красивым, звучным голосом. – Ой, со мно-ою милый мой прощается!..

Закончив недлинную песню, хозяйка выдавила улыбку и отошла от стола, гадая, что делать дальше. Молчун, конечно, не трус, но оружия в руках сроду не держал, раб есть раб. Сама Дагерта может кому угодно в лоб засветить, но драться с четверыми вооруженными буянами…

Хозяйка с надеждой оглядела гостей, склонившихся над мисками с кашей.

Матросы и капитан «Летящего» были сейчас на борту, что-то чинили. Так, а в доме кто? Трое пожилых купцов… и зачем они без охраны ездят, грибы старые?.. Худенькая бледная девушка из Фатимира – осиротела и едет в столицу к родственникам… Бродячий лекарь с парнишкой-подмастерьем… В самом углу – тот верзила с пустыми глазами, о котором беспокоился Кринаш. Ох, как не хочется к нему обращаться! Но, видно, придется..

Дагерта подхватила кувшин с вином, подошла к гостю, склонилась над ним, наполняя кубок, и шепнула:

– Если вон те четверо разбуянятся… не поможет ли мой господин их успокоить?

Тяжелая голова медленно повернулась на короткой шее. Оловянные глаза равнодушно глянули в лицо Дагерте.

– Иди в болото, дура… не мешай есть!

Женшина попятилась, да ее спиной грянул хохот: закончился новый кон «радуги», у четверки появился новый «король»– Им оказался смазливый парень со светлыми холеными усами и короткой бородкой.

– Чего я хо-очу? – сказал он нараспев. – Та-ак чего же я хо-очу?

Он легко перепрыгнул через скамью и пошел вдоль столов, поглядывая по сторонам своими наглыми, немного навыкате, глазами.

Хозяйка уже поняла, почему Красавчик так разговаривает: он заикался, стыдился этого и поэтому старался выпевать каждую фразу.

Парень прошел мимо притихшей девчушки из Фатимира, вдруг остановился, обернулся и резким движением выдернул ее из-за стола. Грубо облапив девушку, он громко, с чмоканьем поцеловал ее.

– Вот чего я хо-отел! – гордо заявил он под одобрительные возгласы дружков.

Перепуганная девчонка громко разрыдалась. Дагерта поспешно ухватила ее за руку, утащила наверх, в свою комнату, сунула тазик с водой и полотенце. Девушка уняла рев, но продолжала судорожно всхлипывать. Опытная Дагерта знала, что в таких случаях лучше не утешать. Она строго цыкнула на девчонку, указала на захныкавшего в колыбели Нурнаша:

– Разбудила – теперь давай укачивай!

Растерявшаяся девушка проглотила последний всхлип и покорно взялась за край колыбели, а Дагерта поспешила вниз, кипя от гнева. Что они себе позволяют, эти мерзавцы?!

Внизу четверка продолжала передавать из рук в руки коробку с костяшками. Хохот и брань не утихали, но пока новых неприятностей вроде бы не произошло…

– Хозяюшка! – вежливо окликнул Дагерту юный помощник бродячего лекаря. – Милостивая госпожа! Нельзя ли добавки?

Надо же, все уплел! А такой вроде тощий да бледненький… Ничего не поделаешь: заплатив вперед, постоялец имеет право лопать, пока пузо не треснет.

Дагерта поспешила на голос, неся миску, из которой валил пар.

– Кушай, маленький, кушай… ну ты, маленький, и жрать!.. – Последнее было сказано негромко и в сторону.

За ее спиной Ильен перемигнулся с учителем. Первая порция в мешочке из плотного полотна уже грела бок Айрунги под балахоном. Путь предстоял долгий, грех было не запастись бесплатной провизией. Только бы не заметила хозяйка! За такие фокусы хитрому гостю могут и ребра пересчитать!

Но Дагерта уже забыла о них, прислушиваясь к голосам за соседним столом.

– Две по-одковы и ро-оза! Да-авай, Шершень, кида-ай!

– Подкова, кинжал, морская звезда… Держи, бабка, теперь ты…

– Алмаз, кинжал, дракон!

– Везет тебе, старая карга! Бросай, Недомерок… Ого! Три алмаза!

Долговязый гордо встал, озираясь и соображая, что бы такое пожелать.

– Вот! – ткнул он пальцем в бродячего лекаря за соседним столом. – Пусть он под стол залезет и козлом закричит! Дагерта тут же оказалась рядом с разошедшимся гостем:

– Ну, вот что! Ты, господин хороший, сядь на место и к людям не цепляйся, они ж тебя не трогают! А то недолго и по ушам схлопотать!

– По ушам? – громогласно переспросила старуха, поправляя за поясом кистень. – Это от кого же, говори напрямик! Не от тебя ли, кляча двуногая?

Худой длиннолицый лекарь засуетился, локтем смахнул на пол свой мешок, кинулся его поднимать.

– Эй, Молчун! – возвысила голос хозяйка. – А ну, сгоняй на пристань, кликни матросов…

– Стой, где стоишь! – гранитным голосом посоветовал рабу Шершень. – До порога дойти не сумеешь…

– А ты, те-етка, – пропел Красавчик, – та-ащи вина и не дури!

– А я и говорю, – не дал себя сбить Недомерок, – пусть вот этот, в балахоне, лезет под стол и козлом мемекает!

Он угрожающе надвинулся на бродячего лекаря. Тот сосредоточенно глянул под ноги и вежливо спросил:

– А вот эту монету мой господин обронил? Или из моего мешка выкатилась?

– Монета? – растерялся Недомерок. – Где?

Он нагнулся, не разглядел ничего более ценного, чем пара дохлых тараканов, и гневно выпрямился, решив, что над ним издеваются.

– Да я ж тебя сейчас, пилюля ты слабительная…

Его прервал пронзительный визг сверху. Девчонка, в которой любопытство пересилило испуг, выбралась на галерейку – посмотреть, что будет дальше. И теперь визжала, указывая на что-то рукой.

Недомерок почуял запах дыма – едкий, пронзительный. Он крутанулся на каблуках, но не увидел ничего, кроме перекошенных от удивления рож приятелей и разинутого рта трактирщицы. Это его отнюдь не успокоило. Он вновь обернулся – и вновь ничего не увидел. А дым уже застилал все вокруг.

– Сб-брось п-плащ! – заорал Красавчик, забыв выпевать слова. – Г-горишь, д-дурень!

Действительно, долговязый невежа, войдя в дом, не снял плащ. И теперь из капюшона, откинутого на плечи, валил густой вонючий дым.

Недомерок попытался развязать тесемки у горла, но только хуже их затянул.

– Залить надо, – подсказал Красавчику негромкий, спокойный голос лекаря. – Да не вином, дурак, водой… На, держи!

Опешивший Красавчик послушно взял в руки небольшую деревянную бадейку, возникшую откуда-то из-под локтя, и выплеснул ее содержимое на вертевшегося перед ним Недомерка. Большая часть жидкости угодила мимо – прямо в физиономию Шершню. Впоследствии Красавчик клялся, что его кто-то толкнул под локоть, и ругмя ругал хозяйку, не предупредившую, что в бадейке не вода, а помои…

– Ты что, одурел? – гневно вопросил главарь, дернулся к Красавчику – и грохнулся на стол, сметая на пол миски, кувшины и игральные кости. За ним поехала скамья, к которой, как почему-то оказалось, Шершень был привязан веревкой за сапог.

Старуха шагнула вперед, чтобы помочь главарю… и заорала не хуже девчонки на галерейке, шарахнулась прочь, не удержалась на ногах, с маху плюхнулась на задницу. Подол длинной юбки задрался, открыв высокие мужские сапоги. Под грубой материей трепыхалось что-то живое, пытаясь выбраться наружу.

К визгу бабки и девчонки присоединил вопли Красавчик, который обнаружил, что не может выпустить из рук вонючую бадейку: он к ней прилип! В попытке освободиться он стукнул бадейкой о край столешницы – раз, другой… промахнулся и рухнул под стол, въехав в бадью головой по самые плечи.

Бабка вопила. Девчонка визжала. Хозяйка что-то гневно кричала. Молчун с кочергой крутился вокруг, не зная, кого надо бить. Ильен прыгал от восторга и радостно орал, время от времени давая пинка Красавчику, который безуспешно пытался стащить с головы бадью. Купцы суетливо бегали по «залу», пытаясь пробраться к двери, но боясь угодить в полосы колдовского дыма Шершень, оборвав веревку, вскочил на стол и завращал над головой топор с криком: «Не подходи, убью! » Из-под подола насмерть перепуганной бабки выбрался не менее перепуганный козленок. Услышав жалобный родной голосок, черная коза покинула свой угол и напала на бабку, не обделяя, впрочем, вниманием и любого, кто оказывался рядом. Недомерок так и не сбросил плащ, а перерезать завязки в панике не сообразил. Под общие крики он метался по «залу», крутясь и извиваясь, чтобы сбить незримое пламя. Со стороны было похоже, что он пляшет веселую наррабанскую горхоку.

Лишь двое в общем безумии оставались спокойны. В углу человек с пустыми глазами неторопливо и размеренно отправлял в рот кашу ложку за ложкой… А в центре сумасшедшей бури из дыма, криков и беготни стоял, скрестив руки на груди, Айрунги и с удовольствием слушал:

– 0-ой, спаси нас Безликие! О-ой, мамочка, боюсь!..

– Господа, что это? Прорвались Подгорные Твари?

– Какие Твари! Не видишь – старуха козла родила!

– Не подходи! Всех зарублю!

– Д-да п-помогите же, к-кто-н-ниб-будь!..

И тут настежь распахнулась входная дверь. Разгоняя дым, в «зал» ворвался сырой холодный ветер – он показался всем невероятно свежим и каким-то спасительным.

Властный голос перекрыл вопли и визг:

– Что здесь происходит?!

На пороге стоял хозяин.

Кринаш Шипастый Шлем.

Вернулся.

За спиной хозяина маячил Верзила. Догадливый слуга, услышав вопли, ухватил на дворе дрын и теперь был готов глушить любого, на кого укажет господин.

Все замолчали разом, словно угодили под дождь со снегом. Коза побежала в свой угол, козленок семенил за ней. Недомерок от неожиданности так рванул завязки, что они лопнули и злосчастный плащ упал на пол.

– Проветрить! – хмуро бросил хозяин Верзиле и Молчуну и обернулся к жене. – Что здесь происходит?

К своему великому удивлению, женщина сумела быстро и толково изложить события.

– Так! – глухо бросил Кринаш и шагнул к столу, на котором возвышался Шершень с топором. – А ну, слазь! Не на то я столы ставил, чтоб об них всякая рвань подметки вытирала!

Шершень молча спрыгнул на пол.

Хозяин обвел присмиревшую компанию недобрым взглядом. В каждом движении этого кряжистого седого человека чувствовался бывалый воин. Можно было не сомневаться, что шрам на лбу он заработал не в кабацкой драке. Он стоял безоружный среди четверых вооруженных человек, но они разом оробели, почувствовав себя сворой мелких шавок рядом с матерым волком.

Не спеша Кринаш взял за плечо Красавчика (еще не избавившегося от «шлема»), пригнул его, несопротивляющегося, к столу, другой рукой забрал у Шершня топор и точным движением разбил бадью. Освобожденный парень ошалело заозирался. К его ладоням накрепко прилипли две дощечки.

– За бадью заплатите, – бросил Кринаш тоном человека, не ожидающего возражений. – Там что, скамья сломана? Значит, и за скамью. – Он обернулся к жене: – Почему в «зале» люди с оружием?

С чувством огромного облегчения Дагерта залепетала что-то невразумительное. Не дослушав, Кринаш обратился к Шершню:

– Ты у этой швали за главного?.. Ладно, сам вижу. Мечи, топор и прочие игрушки отдашь Молчуну, он их в амбаре запрет. А сами, если хотите здесь ночевать, марш на сеновал, только с огнем там поаккуратнее. Да не забудьте бабулю свою с полу подобрать. Нечего у моих гостей под ногами всякую дрянь разбрасывать, люди споткнуться могут!

– Почему на сеновал? – попытался возразить Шершень. – ~ Почему не здесь… где все?..

– Потому что вы – не все, – хладнокровно разъяснил хозяин. – А вздумаешь буянить – башкой ворота отворишь… Да, пока не забыл: вы тут девчушку напугали? Заплатите ей за испуг. Не хватало еще, чтоб о моем постоялом дворе дурная слава пошла: мол, тут гостей в обиду дают!

– А может, и нам… за испуг? – робко намекнул один из купцов.

– А вы – мужчины! – отрезал Кринаш. – Вам всякой швали бояться стыдно. Да их моя коза голыми рогами забодала! Вот лекарь… не знаю, как он это проделал, но себя в обиду не дал!

– Кто? Я? – весело запротестовал Айрунги. – Я человек смирный, беззащитный, меня любой таракан может обидеть…

– Не скромничай, у меня на людей глаз верный. Я ж вижу: кто тебя тронет – обожжется!

– А как же! Я ведь знаю тридцать два приема карраджу: двадцать восемь – убегать, остальные – прятаться…

– Да ладно тебе… пошли, выпьем за счет заведения…

Ильен глядел на учителя с таким восторгом, что у Айрунги встал комок в горле. Только сейчас он понял, из-за чего сунулся в эту переделку. Будь он один – залез бы под стол и заголосил хоть козлом, хоть свиньей, хоть наррабанским ишаком. Ерунда какая! От него кусок не отломится! В детстве публику еще не так потешать приходилось… А вот на глазах у мальчишки – не сумел! Неужели этот вихрастый наивный щенок имеет какую-то власть над Айрунги? Беда, если так…

## 14

– Так это и есть Горная Колыбель?

Джангилар протянул руку и коснулся края замшелой каменной колоды. Жест короля был почтительным, не грубым, но стоящего рядом Нуренаджи передернуло. Принц поспешно оглянулся: не заметил ли кто-нибудь его враждебных чувств.

Нo столпившиеся вокруг грайанцы глядели только на древний камень.

–  – А что тут… мхом заросло?.. – поинтересовался король Грайана. – Волшебные знаки?

– Нет, Дракон, просто надпись на древнем языке. – Учтивость тяжело давалась силуранскому принцу, но со стороны все выглядело вполне достойно. – «Да возрадуется мать, да улыбнется отец».

– Первым грайанским ребенком, которого положат в эту колыбель, будет мой сын, – сказал король. – А потом – как в Джангаше: допускать всех желающих!

– Мудрое решение, государь! – отозвалась из-за его плеча статная черноволосая женщина. – Матери со всех концов страны понесут в Тайверан своих детей. Это даст новую жизнь столице, а то город стал приходить в упадок…

Нуренаджи тоскливо огляделся. Весь берег пылал кострами. Меж огней поднимались походные шатры, и среди них возвышался королевский – просторный, с зелеными и алыми узорами.

Вдоль берега, словно стадо китов, дремали пять кораблей. Завтра они расстанутся…

Грайанский король оглянулся, заметил Нуренаджи, устремившего взор на реку, и догадался, о чем тот думает.

– Завтра Горная Колыбель продолжит свой путь в Грайан, – сказал Джангилар. – Будет ли Вепрь сопровождать ее до самого Тайверана?

– Нет, за Колыбель отвечает Метвеш Шелковый Плащ из Клана Акулы. Он сумеет уберечь драгоценный груз от опасностей дальнего пути. Мне же мой государь повелел встретить короля Грайана и с почетом сопроводить его в Джангаш.

Нуренаджи не назвал Грайан Великим. Джангилар не обратил внимания на эту оговорку, случайную или намеренную. Но черноволосая красавица еле заметно нахмурилась. Сестра Короля считала своей обязанностью замечать мелочи, которые впоследствии могли оказаться важными.

– Любезность Нуртора приятна мне, – поддержал беседу король, – тем более что юный Вепрь теперь – наследник престола… не так ли?

Нуренаджи кивнул. Он старался быть серьезным, даже мрачным, но не сразу сумел задавить на губах довольную улыбку.

– Предательство – это ужасно… это я о Тореоле, – отозвался он с самым горестным вздохом, какой только смог из себя выжать. – Дракона хранит от измены подданных могущественный талисман, а нам, силуранцам, приходится полагаться на милость Безымянных!

– Пусть эта милость всегда пребудет над твоим государем, – доброжелательно кивнул король. – Прошу Вепря ко мне в шатер – разделить вечернюю трапезу… Пойдем, Нурайна.

– Да простит меня государь, – негромко отказалась женщина, – я устала и хотела бы лечь спать. Завтра рано вставать – еще до полудня мы будем в Джангаше.

Нурайна откинулась на подушки, закрыла глаза и рассеянно позволила двум рабыням хлопотать вокруг себя. Юная служанка бережно расчесывала длинные волосы госпожи, а старуха протирала лоб и щеки хозяйки влажной, горьковато пахнущей тряпочкой и озабоченно разглядывала уголки глаз и рта: не появились ли, храни Безликие, первые морщинки? Все-таки госпожа не молоденькая уже, в тридцать шесть лет надо красоту беречь. А уж и есть что беречь! Ничего не скажешь, все дали боги… Вон какой лоб высокий да чистый… а брови-то, брови – черные, ровные, чуть у висков приподнятые… а уж глаза – загляденье: темные, большие, широко поставленные… Жаль, нечасто улыбается, редко люди видят, какие зубы ровные да белые… А вот следить за этим богатством – ну, никак не хочет! Вроде ей все равно, красивая она или нет…

Заколыхался полог шатра, послышался смущенный голос1

– Позволит ли ясная госпожа войти?

– Заходи! – откликнулась Нурайна, не поднимая век.

Вошел молодой воин, охранявший шатер. Склонился над госпожой, что-то шепнул. Старуха недовольно поморщилась, еще секреты разводит, сопляк! Будто не знает, что у королевской сестры болтливая рабыня и дня бы не задержалась!

Нурайна открыла глаза, выпрямилась:

– Вот как? Интересно… Проведи его сюда так, чтобы никто не заметил… А вы обе – брысь!

Старуха сдержала возмущенный возглас – вот и изволь в таких условиях заботиться о чужой красоте! – и оскорбленно удалилась. Молоденькая помощница последовала за ней, на ходу успев перемигнуться с воином.

Вместо них в шатре появился широкоплечий, коренастый, начинающий седеть человек. Опустился на колено перед сестрой короля:

– Не знаю, сможет ли госпожа вспомнить меня…

– Почему же, помню. Ты – капитан «Зимородка», верно? А лет пять назад, в Грайане… – Нурайна запнулась, потому что имя силуранца не приходило ей на ум, хотя все остальное, связанное с ним, она помнила.

– Так, госпожа. Если бы не твоя доброта, меня казнили бы за преступление, которого я не совершал. Вся моя семья молит Безликих…

– Ну, будет, будет! Если я помогла доказать твою невиновность – значит, на то была воля Безымянных… Ты пришел, чтобы поблагодарить меня?

– Не только, госпожа… – Капитан говорил медленно, стараясь, чтобы речь была гладкой и правильной. – Происходят странные вещи… и я хочу рассказать тебе о них. Я не предатель. Я не произнес бы ни слова, если б думал, что это пойдет во вред моей стране. Но я вожу корабль по Тагизарне и каждый день молю богов о мире… о торговле между Силураном и Грайаном. И если что-то помешает переговорам… Да еще без ведома моего государя…

– Вот как? – Глаза женщины стали недоверчивыми и холодными. – А почему ты решил рассказать об этих «странных вещах» именно мне? Кто я такая? Всего-навсего незаконная сестра короля! А при Джангиларе столько придворных…

Капитан ухмыльнулся:

– Моя госпожа – скромная женщина… Но я кое-что слышал о том, что она значит при дворе. Опять-таки и про щедрость ее наслышан…

– Ладно, об этом потом… Что у тебя за «странные вещи»? Капитан замолчал, а затем заговорил совсем иначе – не подбирая учтивые слова, а как само на язык ложится:

– Когда снаряжались к выходу из Джангаша… я гляжу: еж водяной, в левый борт с наружной стороны вбито железное кольцо! Не в самый планшир, пониже… если перегнуться через борт, можно достать рукой. А от кольца вниз, в воду, цепь убегает – не очень толстая, но, похоже, прочная. Ну, думаю, еж водяной! На моем-то «Зимородке», где я каждую щепку отколовшуюся знаю, вдруг такие игрушки непонятные! Кликнул боцмана, пообещал ему ноги выдернуть. Он затрясся, понес какой-то бред: мол, велено было приколотить, а шуметь как раз не велено… Я ору, еж водяной, требую объяснений… вот только не думал, что мне их будет давать Нуренаджи Черный Эфес. Лично, еж водяной! Было мне сказано, что принц может оказать честь и другому кораблю, а на палубе моего «Зимородка» для меня погребальный костер сложат, если вякать не перестану… Ну, еж водяной, заткнулся я, а сам думаю: что-то не так! Мы ж в порту стояли, принцу вроде нечего было бояться… а он боялся, светлая госпожа, чтоб мне на Пенных Клыках днище просадить! В глаза я ему, еж водяной, не смотрел, но голос-то слышал… Думаешь, ясная госпожа, я рехнулся? Или вру? Или ерунду тебе зачем-то рассказываю?

Нет, Нурайна так не думала. Она сидела на подушках очень прямо, в напряженной позе, до кончиков пальцев полная недоброго предчувствия.

– Вот я и прикинул: еж водяной, да кого ж наследнику престола бояться? Только одного человека на свете… Пот меня прошиб, но думаю: ладно, мое какое дело… А при Вепре крутится какой-то наррабанец, мелкий да тощий, по-людски совсем не говорит, только «гыр-гыр-гыр» по-наррабански. На знать мордой и одежкой не тянет, от слуг в стороне держится. Еще до отплытия на борт перебрался. Принц сказал мне, что наррабанец по слабому здоровью ни в каюте, ни в трюме спать не может, надо ему тюфяк на палубе положить. Еж водяной, разве ж я спорю? Так эта морда смуглая кладет свой тюфяк у левого борта, аккурат там, где колечко вбито, и ни днем ни ночью с места не сходит, даже еду ему на палубу таскают…

– Дальше! – приказала Нурайна, когда капитан замялся.

– Все доскажу, светлая госпожа… а только боязно мне. Чем бы страх разогнать?

– Понимаю, – усмехнулась Нурайна и потянулась к небольшой перламутровой шкатулке. – Вот, держи…

Капитан с уважением взглянул на две золотые монеты на своей ладони.

– Госпожа щедра… Отчалили мы. Проходим Серую стремнину. Я на всякий случай сам к штурвалу встал. А сзади – голоса. По-наррабански говорят – Вепрь и этот… щуплый… Принц спрашивает: разве, мол, не понадобится какая-нибудь вешица с запахом? Щуплый отвечает: это ж не собака! Мне, говорит, главное – на человека взглянуть. Ночью, говорит, представлю себе этого человека, а она у меня в мыслях все прочитает. А принц ему: как на берег сойдем, держись возле меня да смотри в оба… Тут меня заметили и вроде как встревожились, а потом Вепрь со мной по-наррабански заговорил. Я дурачком прикинулся, а сам думаю: еж водяной, что ж они такого этой ночью затевают?

– Хотят чем-то порадовать Серую Старуху… – не собеседнику, а себе самой негромко сказала женщина.

Огни факелов отражались в черных струях, вытягивались лентами, извивались змеями, рвались прочь от корабля – и умирали во тьме.

Часовой-силуранец, стоявший у трапа «Зимородка», тоскливо глядел на берег, во мрак, кое-где разорванный тлеющими кострищами. Еле различимые пятна палаток казались затаившимся вражеским войском.

Воин вспоминал об оставленной дома жене – мягкие серые глаза, тихий голос, сложенные на большом животе руки… К его возвращению родится их первенец. Но мать не сможет положить малыша в Горную Колыбель, чтоб рос сильным и не знал болезней… Издревле грайанцы славятся крепостью и здоровьем. Что теперь станется с народом богатырей?

Горная Колыбель держит путь в Грайан… позор! Был бы королем Нуренаджи – не допустил бы такого!..

«Ничего, – шепнула на ухо жена, почему-то оказавшаяся совсем рядом. – Наш маленький все равно вырастет силачом. Послушай, как бьет ножкой… »

Просветлев, воин потянулся ладонью к животу женщины, чтобы почувствовать за теплой стенкой кожи упрямые, сердитые толчки…

– Улыбается… – шепнул Нуренаджи, наклонившись над часовым. – Что-то хорошее ему снится…

– Мой принц может не говорить шепотом, – сказал высокий бледный молодой человек. – Часовой не проснется… Будет ли он утром наказан?

– Не знаю. Это зависит от того, вскроется ли наша проделка… Ты ручаешься, что будет тихо?

– Постараюсь, мой принц, но после этого я… мне будет очень плохо.

– Ничего, вернемся в каюту – и спи себе. Все решат, что ты хватил лишнего. Только скорее, пока наше отсутствие не стало подозрительным.

Молодой маг поднял руки к вискам, устремил взгляд на темный берег.

Невидимой волной на берег хлынул Сон. Он был густым и вязким, он властно валил часовых и превращал в бесчувственные бревна тех, кто уже дремал в шатрах. С его молчаливой, тяжелой силой нельзя было спорить…

Нет, оказывается, было можно!

Внизу, под трапом шевельнулся лежащий ничком человек в черной одежде. Рука скользнула к поясу и бесшумно вытащила из ножен нож. Острое лезвие кончиком тронуло тыльную сторону кисти. Боль всколыхнула человека, прояснила мысли, заставила раскрыть слипающиеся глаза. Слизнув капельку крови, человек заполз дальше под трап – туда, где река с терпением старого гранильщика шлифовала черные валуны. Пригоршня ледяной воды в лицо… только бы не услышали на палубе.

Сон вновь погладил человека мягкой липкой лапой. Отяжелевшая голова опустилась на руку… еще пригоршню воды в лицо, пока не поздно! Пронзительный холод пробился сквозь клейкую дремоту.

Видно, не простым человеком был незнакомец в черном, сумевший противостоять колдовским чарам. Видно, и в нем горела искорка того загадочного огня, что из века в век несли в своих душах потомки двенадцати Великих Магов!

Нельзя спать в такую недобрую ночь, пахнущую предательством и убийством!..

И вдруг исчезла давящая на виски тяжесть, перестали путаться мысли. Сверху, с палубы, донеслись удаляющиеся шаги

Чуть выждав, человек в черном выбрался из-под трапа. Коротким точным движением рука нашла на камнях меч в ножнах.

Что бы там ни замышлял Нуренаджи – этот меч он в своих планах не учел.

Берег был безмолвен, палубы кораблей – пусты, черны, тихи… Впрочем, не совсем: до трапа долетел обрывок застольной песни. Это шла веселая пирушка в каюте принца: Нуренаджи с разрешения Джангилара пригласил к себе после королевской трапезы молодых грайанских вельмож и теперь демонстрировал им силуранское гостеприимство.

У левого борта – того, что был дальше от берега – кто-то завозился, загремела цепь. Негромкий голос ласково заговорил по-наррабански:

– Сейчас, девочка моя, сейчас, красавица… Надоела цепь, да? Сейчас, сейчас… Плыви под водой, выбирайся на берег. Самый большой шатер… вот такой шатер – запомнила, умница? И вот такой человек… – Голос ненадолго умолк. Что-то шлепало по палубе и противно чмокало. – Запомнила? Плыви, убей его и возвращайся…

Не дослушав, человек в черном подхватил меч и бросился бежать по косогору. Самый большой шатер – королевский…

У входа спали двое часовых. И колдовской этот сон не удалось прервать ни толчками, ни пинками, ни оплеухами. Перешагнув через бедняг, человек в черном приоткинул полог, бросил взгляд внутрь шатра, безнадежно махнул рукой и вновь поспешил на берег.

Вслушался в темноту. Припал к камням. Замер.

Пробившийся сквозь тучи лунный луч посеребрил дорожку на воде. И на этой дорожке безмолвно и грозно вздулся черный пузырь. Что-то большое, темное стремительно и плавно заскользило по реке.

На берег выбралась тварь, похожая на гигантского кольчатого червя с утолщением-горбом на спине. Вода стекала с гибкого тела на камни. Чудовище чуть помедлило, а затем Уверенно направилось в сторону королевского шатра. Оно Двигалось, как гусеница-землемер: подтягивало задний конец длинного тела к переднему, складывалось пополам, затем выбрасывало вперед переднюю часть туловища… Черный горб поднимался и опускался. Он походил на седло на колдовском «скакуне».

Но тварь не успела отойти от берега: черная тень возникла сбоку, тяжелый клинок ударил «червя» пониже горба. Раздался лязг: широкие кольца, защищавшие тело чудовища, по прочности не уступали металлу. Удар был так силен, что меч дернулся назад, чуть не вырвавшись из руки человека, но крепкая ладонь удержала рукоять.

Чудовище возмущенно развернулось к нападавшему. То, что человек принял за горб, оказалось сложенными на спине клешнями – и теперь они были угрожающе выставлены вперед.

Вновь раздался лязг: клешня проворно и легко перехватила приближавшийся клинок. Не всякая сталь выдержала бы такой захват! Вторая клешня угрожающе метнулась к горлу противника. Человек, резко вырвав оружие из жесткой хватки врага, нырком ушел от опасности. Если бы тварь знала карраджу, она оценила бы великолепно выполненный прием «белый водопад». Но чудовище не имело понятия о прекрасном старинном боевом искусстве, оно лишь яростно замолотило клешнями по земле. Их острые края обрушивались на прибрежные камни, как боевые топоры, но не могли задеть противника, стремительно перекатывающегося из стороны в сторону. И когда тварь подняла клешни и глянула вниз – что там осталось от жалкого человечишки? – ее встретил короткий выпад в переднюю часть туловища, прямо в «морду».

Видно, броня там была тоньше, удар оказался ощутимее: чудище гневно забило по земле кольчатым хвостом, издавая мерзкие чмокающие звуки. На «морде», как цветок на длинном мясистом стебле, распахнулись мощные острые челюсти. Сверху вниз, прямым ударом устремились они на человека, стоящего на коленях и двумя руками сжимающего меч. Боец не дрогнул: он хладнокровно отклонился от падающей на него смерти и точным, красивым движением срезал пульсирующий «стебель».

Что-то гулко ухнуло. По кольчатому телу прошла тягучая судорога. Тварь вытянулась на земле. Лунный свет четко обрисовал грозно разведенные клешни и темное густое пятно j возле «морды».

Человек подобрал кусок мясистой плоти с торчащими из него челюстями – и тут же выронил от неожиданности: створки злобно сомкнулись, словно пытались из-за смертной грани вцепиться в руку врага.

Чуть выждав, человек тронул челюсти носком мягкого сапога. Они не шевельнулись. Тогда человек вновь поднял «стебель» и зашвырнул в воду. Затем, ухватив чудовище за хвост, с трудом поволок его к реке.

Кольчатое тело, ставшее дряблым, мягко скользнуло в поток. Тагизарна подхватила его и потащила, как корягу, по течению. Человек в черном обтер меч пучком осенней травы и отправил в ножны. Нагнулся над водой, чтобы ополоснуть руки, но прислушался, замер и вновь растянулся навзничь.

Тощий невысокий человек, нервно озираясь, брел по берегу. В лунном свете видно было, что в руках он держит цепь – а другим концом этой цепи опоясан, как кушаком.

– Девочка моя! – негромко взывал он во тьму по-наррабански. – Где ты? Иди сюда, моя хорошая!

Рядом с ним легко взметнулась с камней темная фигура. Кончик меча тронул горло щуплого человека.

– Я здесь! – отозвался по-наррабански женский звучный голос. – Ну, что же ты встал столбом? Или ты звал какую-нибудь другую девочку?

Светильники озаряли разбросанные по шатру подушки и крепко спящих служанок – старую и молодую.

Нурайна деловито смывала над серебряным тазом грязь с лица и рук.

Пленник-наррабанец с ужасом поглядывал на лежащий рядом с женщиной обнаженный меч и даже не делал попыток выскользнуть из шатра.

– Имя? – повелительно бросила королевская сестра, не прерывая своего занятия.

– Хуртар, – поспешно откликнулся наррабанец. – Из Тхаса-до. У меня редкое ремесло: я укротитель Подгорных Тварей.

– Колдун?

– Что ты, госпожа, храни меня от такого Единый-и-Объединяющий! Я обучаю Подгорных Тварей, как другие – лошадей и охотничьих птиц. Вот эта… это была самка Донного Червя. Моя госпожа – великая воительница, раз одолела ее один на один.

– Да, – без ложной скромности отозвалась Нурайна, – равных мне нет в Грайане… – Она чуть поморщилась и добавила из чувства справедливости: – Если не считать одного из Соколов… Говоришь, эту гадину называют Донным Червем?

– Да, госпожа. Я шесть лет растил эту самочку… – Голос наррабанца прервался от горя.

– Ей могло бы и больше повезти с хозяином… Кто тебя нанял?

Хуртар молчал.

Женщина подняла голову над тазом и улыбнулась пленнику жесткой, сухой улыбкой. Это подействовало на беднягу сильнее любой угрозы.

– Принц Нуренаджи… – заторопился пленник. – Он хочет сорвать переговоры… но король не простил бы ему убийства гостя… Поэтому я… то есть мы… то есть моя девочка…

– Понятно. Нападение Подгорных Тварей – и никто не виноват… А пирующие с принцем грайанские вельможи подтвердят его невиновность… Кто напустил на берег сон? И когда проснутся все эти люди?

Нурайна носком сапога ткнула в бок молодую служанку. Та, не отрывая глаз, пробормотала:

– Не сейчас, милый… вечерком…

– Все проснутся к рассвету, госпожа, и ничего не будут помнить. Это сделал маг из Клана Лебедя… Верджит Вооруженный Всадник… один из Стаи…

– Из Стаи?

– Я мало об этом знаю. Группа знатной молодежи… поддерживает принца Нуренаджи…

– Так… Ладно… Вот что, Хуртар из Тхаса-до, ты ведь, наверное, хочешь жить? И мысль о пытках тебя не радует?

– Ох, не радует, светлая госпожа!

– Вон в том лакированном сундучке – письменные принадлежности. Запиши все, о чем рассказал мне. За откровенность обещаю жизнь.

Закончив умывание, женщина расчесала резным гребнем спутанные волосы. Затем приняла из дрожащей руки наррабанца бумажный свиток и внимательно прочла.

–  – Что ж, сдержу слово. До рассвета оставалось мало времни. Прямо сейчас уходи в лес. Я не пущу погоню по твоему следу.

Смуглое лицо наррабанца стало грязно-белым.

– В лес? Ночной, осенний… в чужой стране… Это же верная смерть!

– Если останешься, тебя убьет Нуренаджи, чтобы скрыть свое преступление.

– Пощади, госпожа! Спрячь меня среди своей свиты, не отправляй на гибель… это слишком жестоко!

Нурайна Черная Птица выпрямилась. Темные глаза ее сверкнули. В этот миг незаконная дочь короля Бранлара была очень похожа на своего отца.

– Жестоко? – гневно вопросила она. – Ты говоришь о жестокости, наемный убийца? Своей рукой бы тебя… Я не кричу на весь мир о твоем злодеянии лишь потому, что не хочу срывать переговоры. Уползай, мразь!

– Госпожа, вели дать мне на дорогу хоть немного еды и оружие! В лесу страшные звери… эти, как их… волки, медведи…

– А ты попробуй их укротить… Вон отсюда! Надеюсь, жизнь, которую я тебе дарю, будет короткой!

## 15

Невысокий прибрежный утес, изъеденный бурым лишайником. Широкая расселина, пересекающая его снизу доверху.

И светлый лучик стали, перечеркивающий черноту расселины. Лезвие меча, преграждающее путь сквозь утес.

– Никто сюда не войдет! – Голос Аранши от волнения становится хриплым, грубым. – Никто не войдет… без меня!

– Аранша, милая, да что ты… – Госпожа ошеломлена внезапным появлением наемницы. – Как ты… откуда взялась?

– Шла следом. Не отпущу Волчицу одну!

– Убери меч, героиня, – вмешивается Керумик. – И кончай тут лязгать зубами. Зеленая вся, глядеть жалко!

– Не пущу!.. Не пройдешь!..

– Прекрати, Аранша! – берет себя в руки Дочь Клана. – Сейчас же возвращайся к своему десятку. Передашь дарнигару, чтобы за меня не беспокоился. Поспеши. Это приказ!

– Мужу своему приказывай! – Черный страх выплескивается наружу отчаянной дерзостью. – Мне ты не командир! В Подгорный Мир тебе захотелось, к чудищам колдовским? Если своего ума не нажила, должен кто-то за тобой присмотреть! Не пойдешь никуда одна, понятно?

От такой наглости Волчица потрясенно замолкает, а Керумик присвистывает:

– Разговорилась, кобыла стриженая! А с чего это ты заладила: одна, одна… Высокородная госпожа не одна, а со мной'

– Вот именно! – Аранша подается вперед и твердо глядит в лицо Охотнику. Взор во взор. Жестко, непримиримо. Ни звука не произносят твердо сжатые губы, но что-то изменяется меж этими двоими. Они поняли друг друга.

– Ладно! – с деланным смешком говорит наконец Керумик. – Похоже, госпожа моя, эта чокнутая крепко навязалась нам на шею. Не спихнуть.

Арлина кивает, растроганно вспоминая, как три года назад сама стояла у Порога Миров с арбалетом наизготовку, преградив путь Ралиджу и Эрвару: «Уж не думаете ли вы уйти без меня?.. »

– Только слушаться меня, как папу, маму и сотника! – заявляет Керумик. – Убери меч и возьми госпожу за руку. Рук не разжимать, пока не разрешу!

А наемницу вдруг отпускает страх. Что ужаснее всего7 Ожидание неведомой опасности. А когда враг уже рядом, бояться поздно и глупо.

Но вот же она, первая опасность! Может, даже самая главная! Подгорный Мир выплеснулся наружу, смотрит наглыми золотистыми глазами, говорит хозяйским голосом…

Наемница молча отправляет меч в ножны. Молча стискивает узкую ладонь госпожи. И весь короткий путь сквозь расселину, когда каменные стены неожиданно сменяются слоем тумана, думает об одном: поздно бояться. Все уже началось Враг рядом…

– Но почему – солнце? – недоумевала Аранша. – Раз этот мир – Подгорный, то как солнце сюда попало?

Арлина отмахнулась. Ей совсем не хотелось растолковывать Аранше, что мир называется Подгорным потому, что входы в него чаще всего находятся в горах, среди скал. Ей вообще не хотелось разговаривать. Волчицу охватило полузабытое радостное возбуждение. Чувство возвращения домой.

Хотя радоваться было, по правде сказать, нечему. Особой красоты вокруг не наблюдалось.

А на взгляд наемницы, упрямо шагавшей за госпожой, местность была просто мерзкой.

Если это лес, то почему деревья торчат так далеко друг от друга? И подлеска никакого… Длинные белые стволы, безобразно изогнутые голые ветви без единого листика… кора гладкая… ох, да ее, кажется, и вовсе нет, коры-то… Мертвый лес?

И небо здесь неправильное! Пусть никто даже не пытается доказать Аранше, что такое небо и в самом деле может быть на свете! Мало того что серое, так еще и низкое! Раз уж ты небо, так изволь не висеть на верхушках деревьев!

Из-за пелены облаков почти не видно закатного солнца… кстати, почему закатного? Уходили-то из своего мира на рассвете – а здесь вечер! Куда день делся, а?

Паршиво, что не видишь, куда ступаешь. Под ногами что-то хлюпает, а что – не разобрать: все застилает слой густого тумана. Плотный такой, грязно-белый, почти по колено. Не провалиться бы в какую ямищу…

Словно прочитав ее мысли, Керумик, идущий впереди, обернулся к своим спутницам:

– Идите смелей, тут земля ровная, только корни вылезают кое-где. Нам повезло, сейчас сезон отлива… в иное время года по пояс пришлось бы брести.

– А из тумана никто не выползет? – обрадовалась Аранша тому, что на нее наконец-то обратили внимание. – Ой, смотри, Охотник, куда-то не туда ты нас завел!

– А тебя, стриженая, никто, помнится, сюда и не звал, – огрызнулся Керумик. – Подгорный Мир до сих пор неплохо без тебя обходился, обошелся бы как-нибудь и дальше.

– Ага! Сейчас! Так я и оставлю госпожу в вонючем болоте под присмотром рыжего клоуна! Обещал к Джангашу вывести, так выводи! А то тут сыро, противно… а туман-то, туман – хоть лепешки из него пеки… и небось мерзость всякая водится – пиявки там, жабы…

Керумик вздрогнул, огляделся. Даже в вечернем серо-смутном свете видно было, как он побледнел.

– Водится… – тихо сказал он. Помолчал и продолжил громче, увереннее: – А ну, красавицы, прибавим шагу! Ты, стриженая, права: плохое здесь место для ночлега. Я-то надеялся, что мы на опушке окажемся, обошли бы эти места стороной…

– А почему нет птиц? Потому что вечер, да? – бодро спросила Арлина. Она не замечала ни раздражительности Аранши, ни спешки и тревоги Керумика.

– Птиц тут только не хватало… – рассеянно отозвался Охотник. – Тут и без птиц… В Подгорном Мире, госпожа, только так: если чего-нибудь нету, то и хвала за это богам, пускай и подольше не будет… Главное – из складки никак не выбраться, мы в самую середку угодили, в глубину. А то б чего лучше – перейти в другую складку, вот и порядок…

– В глубину? – весело поинтересовалась Арлина. – Это ты про то, что здесь колокольчиков не слышно? Керумик резко остановился.

– Колокольчиков? – быстро, подозрительно переспросил он. – Каких еще колокольчиков?

– Легких таких… то громче, то тише… Когда я в первый раз за Врата ходила, Эрвар сказал: это движутся прозрачные складки Мира…

– А-а, – успокоился Керумик. – Я-то иначе слышу: скрип такой, словно дерево о дерево трется… Но чтоб с первого раза это слышать?! Госпожа рождена, чтобы бродить по здешним краям! Вот я, к примеру, восемь раз через Врата прошел, пока не научился эти звуки различать. А некоторые так и погибают, не услышав…

– Волчица сама знает, для чего рождена! – встряла в беседу Аранша. – Много себе позволяешь, Охотник!

Керумик оглянулся на нее – и наемница замолчала.

В золотистых глазах мужчины не было гнева. Так человек мог бы посмотреть на некстати забрехавшую мелкую дворняжку.

– Командовать будешь в своем десятке, стриженая. А здесь ни армий, ни короля, ни Кланов, ни крепостей… только я! И от меня зависит, вернешься ты к мужу – или он избавится от такого сокровища.

– Армии и крепостей нету, зато есть мой меч! – Аранша, как истинная грайанка, не раздумывала долго над ответом. – если увижу, что ты затеял недоброе…

– Убьешь, да? И сумеешь найти обратную дорогу?

Аранша онемела. Эта простая мысль почему-то раньше не приходила ей в голову.

Охотник усмехнулся и зашагал дальше.

Красноватое сияние, пробивавшееся сквозь облачную пелену, опустилось ниже. Голые ветви простирались над головами путников, застыв в мучительном, томительном изгибе. Слой тумана поднялся выше колен. От него отделялись полосы, плывущие в темнеющем воздухе, сплетающиеся в странные, причудливые фигуры. Сумерки густели, наливались темнотой, как наливается гневом злое сердце.

– Не успеваем, – озабоченно бормотнул сквозь зубы Керумик. – И конца-краю нет этой складке проклятой… Госпожа слышит эти… ну, колокольчики?

– Нет, – откликнулась Арлина. – Давно уже не слышу.

– Вот и я не слышу. Глубоко зашли! Ладно, будем пережидать ночь. Ну, хоть бы какая кочка попалась… не в воде же нам устраиваться!

– А почему бы не идти всю ночь? – пожала плечами Волчица. – Мы не устали.

– Здешняя тьма чужаков не любит… На дерево, что ли, залезть? Плохо я знаю здешние деревья. Может, они только этого и ждут!

Арлина вспомнила хищный лес, сквозь который она прорубалась вместе с Ралиджом и Эрваром, и поспешно кивнула.

– Эй, а это что? – воскликнула Аранша. Все обернулись.

Из белесого тумана выступало что-то широкое, массивное, темное. Среди зыбкого марева оно было угрожающе реальным.

Керумик шагнул вперед, вгляделся – и с шумом выдохнул воздух сквозь сжатые зубы.

– Ах, вот оно что… Выходит, и в здешних краях такое бывает…

Над туманом возвышалось строение, напоминающее узкий каменный мост с парапетом. Аккуратно пригнанные друг к другу крупные камни были покрыты пятнистой слизью.

– И куда же эта дороженька ведет? – Арлина бросила взгляд в туман, скрывавший противоположный конец «моста».

– Она там, дальше, в спираль закручивается, вроде раковины улитки. Был бы сейчас день, госпожа бы увидела: поручни все выше, в конце концов в стену превращаются.

– А в середине что? – замирая от тревожного любопытства, спросила Аранша.

– Не знаю. И знать не желаю. Я такие «клубочки» в разных складках встречал: и в лесу, и в степи, и на морском берегу. Стоит себе каменное кольцо, а из него хвостик-вход высовывается. Так и приглашает зайти! А раз приглашает – ясное дело, не пойду…

Керумик решительно отвернулся от загадочного сооружения и захлюпал сапогами по невидимому в тумане болоту.

Уже почти стемнело, когда путникам посчастливилось набрести на торчащую из белого марева небольшую скалу. Довольный Керумик взобрался по склону и помог подняться женщинам.

– Вот здесь, на уступчике, сидеть и будем. С огнем пока обождем…

– А из чего б мы его развели? – фыркнула Аранша. – Деревья ты трогать не велишь… – Она смерила взглядом тянущуюся из тумана белую недобрую ветвь. – Да я бы их и сама не стала трогать, ну их к Серой Старухе на рассаду!

Керумик порылся в своем мешке.

– Вот! – извлек он что-то, похожее на свернутый в кольцо соломенный жгут. – Будет гореть до утра. Даже в дождь! Но пока лучше не надо…

Туман густел, белые полосы плели петли вокруг утеса. Аранше, напряженно таращившейся в темноту, показалось, что деревья качнулись, сдвинулись с мест, беззвучно поплыли в медленном хороводе… Наемница яростно протерла глаза. Померещилось?..

Мертвый лес понемногу оживал. У подножия утеса, в густой белой пелене, шумно ныряла и шмыгала какая-то мелочь. Крупный зверь, пыхтя и ухая, прошествовал мимо утеса. (Керумик не соизволил даже проводить взглядом темную тушу, промаячившую в белесых полотнищах.) Сверху донеслась россыпь резких стрекочущих звуков. («А вот и птицы! » – обрадовалась

Арлина. Керумик и Аранша с двух сторон нехорошо на нее посмотрели.)

Понемногу грузное пыхтение затихло вдали, стрекочущие стаи упорхнули за уходящим зверем. Путники сидели на холодном выступе, подстелив себе плащи. Разговаривать не хотелось. Мысль о том, чтобы вплести свой голос в тихий говорок ночного чужого леса, казалась почти пугающей.

Аранше молчание давалось легко: наемница привыкла подолгу стоять в карауле без единого слова, а порой и почти без движения. Обхватив руками колени, она спокойно глядела в пахнущую гниловатыми испарениями тьму. Ни один подозрительный звук не проскользнул бы мимо ее ушей, ни одно существо не прокралось бы незамеченным к утесу. Но мысли наемницы при этом были заняты другим. Мозг ее упорно перебирал две темы для размышления. Первая: «Мальчик или девочка? » Вторая: «Ох, убьет меня Харнат, когда вернусь… »

Арлина тоже сидела тихонько, как мышка. Мысли ее носились из Найлигрима на борт корабля «Шустрая красотка» и обратно.

Керумик, серьезный и собранный, вслушивался в голос ночи – голос пока еще не угрожающий, а так, нехорошо предупреждающий… Он не оглядывался на Арлину, но и так знал, что она сидит, запрокинув смуглое лицо, полузакрыв дивные зеленые глаза. О муже думает, о детях. Ничего, это пройдет. Подгорный Мир выдавливает из человека воспоминания о прежней жизни…

Хотя сам-то он, Керумик, не забыл, как три года назад, сопливым зеленым юнцом, увидел в крепости Найлигрим девушку с черными волосами и своевольным нравом…

Впрочем, три года – это по обычному счету. Для Керумика прошло куда больше времени – лет пять, а то и шесть. Он был моложе Арлины – стал старше.

Эрвар учил его: «Всегда сверяй свою жизнь со временем обычного мира. Неважно, что ты бродишь за Вратами месяцы или годы, – важно, что в твоем родном мире за это время прошли мгновения или дни. Если забудешь об этом правиле, сочтешь, что твое собственное время важнее времени других людей… все, недолго тебе среди этих самых людей жить! »

Ну и ладно! Ну и не надо! Из всех людей на свете Керумика интересует лишь один… вернее, одна…

Конечно, сначала она будет гневаться… тосковать по детям, по своему самозванцу… Но потом поймет, что возврата нет, и смирится. Со временем она научится находить Врата, но Подгорный Мир уже проникнет в ее кровь и мозг, затянет, не отпустит…

Охотник насторожился. В густом белом киселе, расплывшемся у подножия утеса, что-то изменилось… Ах да, смолкла возня водной мелюзги. Что-то больно тихо стало вокруг…

И только он успел об этом подумать – взвихрились, пришли в движение полосы тумана, кем-то грубо потревоженные. И медленно, звук за звуком поднимаясь из плотной пелены, пополз на утес усталый, безнадежный человеческий голос:

– Кто-нибудь… помогите… не дайте погибнуть… Люди на скале потрясенно застыли. Затем Аранша вскочила на ноги.

– Сидеть! – рыкнул на нее Керумик и, подавшись вперед, крикнул в белесое тесто: – Эй, кто там?

– Люди! – обрадовался голос. – Быть того не может… люди! Охотники, да? Я тоже… Да помогите же наконец! Я ранен…

Керумик попрочнее уперся рукой в выступ утеса и склонился над белым морем, подступившим уже почти к самым ногам путников.

– Ранен, говоришь? А напарники твои где?

– Все погибли… а я изранен, не могу встать… руку подайте, во имя богов!

Арлина вскинула сжатые кулачки:

–  – Да чего же ты ждешь, Керумик? Люди мы или не люди?!

– Мы-то люди… – задумчиво произнес Охотник, пристально и недоверчиво вглядываясь в туман. В руке его сам собой возник меч. – Мы-то как раз люди…

– Женщина?! – изумился голос снизу. – Здесь?! Добрая душа, помоги раненому подняться наверх!

Не раздумывая, Арлина встала на колени и протянула в туман руку. Наемница схватила госпожу за плечи, рванула назад. Аранша сама не знала, что заставило ее так поступить. Может, в слове «женщина», прозвучавшем из белой мглы, ей послышались нотки, неожиданные для голоса раненого человека. Плотоядные, жадные нотки…

– Послушай, – крикнул вниз Керумик, – у меня здесь глиняная фляга, большая такая. А в ней настой змеиного корня. Свежий настой, крепкий, коричневый. И я сейчас эту флягу опрокину вниз, в воду. Если ты человек, тебе от этого вреда не будет, правда?

Никакой фляги в руках Охотника не было. Но снизу, из тумана, этого наверняка было не разглядеть.

Ответом на слова Охотника был свирепый вой, в котором не осталось ничего человеческого. Клочья тумана взметнулись и закачались из стороны в сторону, словно поверхность трясины, в которую швырнули камень. По пляшущим в воздухе белым полосам можно было проследить, как что-то большое, стремительно лавируя меж деревьями, улепетывает прочь от скалы.

– Госпожа, кажется, хотела сунуть туда руку? – кротко спросил Керумик.

Арлина, похолодев, глядела в ту сторону, где затихал удаляющийся вой.

– Может, когда-то он был человеком… – задумчиво протянул Керумик. – Но я сразу догадался… Разве настоящий Охотник станет звать на помощь? Кого? Здесь одни хищники… Знаете что, красавицы, а ведь пора развести огонь!

Но жаркий огонь, вспыхнувший с первой выбитой искры, не разогнал тьму, пронизанную белыми полосами испарений, а лишь подчеркнул ее, сделал гуще, опаснее. Керумик положил пылающий жгут на выступ скалы. Взоры людей, внезапно почувствовавших себя слабыми и уязвимыми, не отрывались от пламени, как от последней надежды и защиты.

Эта защита оказалась недолговечной. Скала содрогнулась, сдвинулась с места, покачнулась. Что-то громадное вздыбилось над болотом, стряхнув с себя людей. Все трое посыпались в мелкую вонючую жижу.

– Это не скала! – закричал, вскакивая на ноги Керумик (словно в этом еще кто-нибудь сомневался). – Разбудили мы его! Бежим!

Ни один приказ не нашел бы так быстро дорогу к сознанию потрясенных женщин, как этот. Они рванули прочь сквозь туман, доходящий уже до пояса. Позади топал и грозно ревел обожженный гигант.

Белые редкие деревья не могли укрыть их от погони. Как назло, именно в этот момент разорвалась облачная пелена, открыв низкую, невероятно огромную луну. Яркий свет беспощадно озарил затянутое туманом болото. Люди стали видны, как крупные черничины на блюде с молочным киселем.

Что-то темное выросло навстречу. Арлина с ужасом подумала, что гневный гигант-преследователь обогнал их и встал на пути. Не сразу сообразила она, что вернулась к тому самому каменному «мосту», который недавно обошла стороной.

Керумик остановился у гранитного сооружения, не зная, как быть. Аранша с ходу перемахнула «парапет» и растянулась, прижавшись к скользкой поверхности камня. Убедившись, что с наемницей ничего не случилось, Охотник тоже запрыгнул на «мост» и подал руку Арлине.

Прижавшись с внутренней стороны к «парапету», люди со страхом прислушивались к топоту и свирепому сопению. Чей-то шершавый бок проехался по камню – людям показалось, что «мост» покачнулся.

Наконец возмущенное чудовище удалилось, с треском сокрушая подвернувшиеся на пути невезучие деревья.

Охотник осторожно приподнял голову над парапетом:

– Ушел… И как это меня угораздило его со скалой перепутать?

– Хищник? – спросила Арлина, храбро оглядывая болото поверх «парапета».

– Нет, но мог пришибить сгоряча. Вообще-то он в здешних краях не самый страшный. Тут и похуже кое-кто бродит…

Словно в ответ на его слова, над болотом пронесся звонкий шлепающий звук – будто кто-то хлестнул по воде мокрой тряпкой.

– Даже в лунном свете было видно, как Керумик разом осунулся. Глаза его стали похожи на два темных провала.

– Накаркал! – безнадежно выдохнул он и с силой пригнул вниз голову Арлины. – Всем лежать – и тихо!

В наступившем молчании слышно было, как шлепающий звук повторился – на этот раз ближе.

Керумик, похоже, знал, что это означает. Распластавшись на покрытых плесенью каменных плитах, он пополз прочь – в ту сторону, где «парапет» становился выше, а коридор поворачивал, изгибался… Обе женщины молча последовали за ним.

А жутковатые звуки были уже у самого «моста».

Шлеп… шлеп… шлеп…

Коридор мягко изогнулся, скрыв от людей начало «моста». Но было слышно, как что-то тяжелое пытается взобраться на «парапет». Вот оно шумно сорвалось в болото… вот опять… тишина… а затем – сырой шлепок о камни. Преследующая их тварь вскарабкалась на «мост».

По плитам прозвучало: шлеп… шлеп… шлеп…

Арлина не заметила, как встала на ноги. «Парапет» здесь был таким высоким, что превратился в стены, но потолка у коридора не было. Луна злорадно высвечивала изъеденные плесенью плиты пола, испуганную Араншу с мечом в руке и Керумика, отчаянно роющегося в своем мешке.

Охотник распрямился, держа в руке небольшой обруч.

– Вот! – плачущим голосом крикнул он. – Забирай! Подавись!

Размахнувшись, швырнул обруч в ту сторону, где поворот коридора скрывал преследователя, и бросился прочь. Арлина кинулась следом, поскользнулась, сильно ушибла колено. Вспышка боли оглушила и ослепила женщину, и в этот миг сверкнуло воспоминание: Керумик раскладывает перед ней диковинные товары.

«Вот – редчайшая вещь: корона Жабьего Короля. Если носить ее на голове, рано или поздно начинаешь понимать язык зверей и птиц… »

Аранша помогла госпоже подняться на ноги, и обе кинулись догонять Керумика.

Пробежав несколько витков каменной спирали, все трое остановились, прислушались.

Позади – медленно, размеренно – шлеп… шлеп… шлеп…

Ужас Керумика давно передался женщинам. Путники бросились бежать, не замечая, что пол под ними становится наклонным. А когда заметили – было поздно: бег перешел в Плавное, неостановимое скольжение.

Долго ли они летели вниз – не смог бы сказать ни один из них. Странное чувство: будто исчезло время.

А когда закончился этот странный полет-падение-парение оказалось, что исчезло не только время.

Вокруг не было ничего, кроме мягких вспышек и переливов света. Свет возникал и исчезал, расплывался полосами сплетался в сеть, превращался в острые разноцветные лучи – и исчезал. Это было бы очень красиво, если бы сквозь игру мерцания можно было различить, куда попали невольные гости… или хотя бы на чем они стоят!

Раздался голос, спокойный и равнодушный. Он не доносился из какой-то определенной точки – он возник ниоткуда, он насытил собой мягкий мрак, перечеркнутый пунктиром огней.

– Ну и что же мне теперь с вами сделать? – спросил голос.

## 16

Сетка мелкого дождя связала воедино серое небо и серую поверхность реки. Из-под облаков уныло кричала гусиная стая, сквозь дождь летящая на юг.

Орешек проводил гусей взглядом. В Грайан летят… и дальше, за море, в Наррабан…

Вдруг остро захотелось оказаться в Наррабане, под льющимися с горячего неба солнечными потоками… Впрочем, и дома сейчас было бы совсем неплохо. У камина, с близнятами на коленях. И плащ бы просушить. А то эти дурацкие плетенки – скверная замена потолку.

Попутчики притихли. Оба наемника спят, закутавшись в плащи. Циркач Тихоня тоже дрыхнет на досках посреди «беседки». Загадочный Никто утонул в капюшоне, сунул руки в рукава. Спит, не спит – непонятно. Челивис с изысканной галантностью развлекает беседой Дочь Клана. Фаури не в духе, отвечает сухо и односложно. Пилигрим с энтузиазмом веселого щенка старается втянуть в разговор купца Аншасти… интересно, у этого парня когда-нибудь бывает плохое настроение?

А Рифмоплет и циркачка устроились под одним плащом. Щебечут что-то тихонько. Этому парню, похоже, оплеуха не грозит…

Орешку стало немного грустно. Не потому, что ему самому так уж нравилась темноглазая девчонка… нет, просто досадно, что не ему довелось укрыться одним плащом с красивой девушкой и болтать с ней, забыв обо всех дождях на свете.

Где-то сейчас Арлина?..

Лирические размышления были прерваны криками на падубе. Матросы забегали, вытаскивая на палубу арбалеты в чехлах, связки стрел, какие-то странные предметы, похожие на большие жаровни с крышками.

Путники проснулись. Общая тревога заразнее оспы, особенно если вспыхнет посреди монотонного, скучного дня.

– Эй, капитан! – перегнулся Айфер через перила «беседки». – Что стряслось? Если какая драка, так мы с Ваастаном всегда рады помочь…

– Беда! – озабоченно отозвался капитан. – Тролли до времени к реке вышли! Рано им еще, снега-то нет…

Его прервал визг Ингилы. Циркачка указывала рукой на берег.

На утесе, вырастая из серой пелены дождя, возвышалась гигантская фигура. Мощный торс, заросший бурой шерстью, был обнажен, на чреслах красовалась набедренная повязка из медвежьей шкуры. Могучие ноги, узловатые, как корни дуба, были босы. Великан опирался на громадную корявую дубину. Корабль прошел так близко от утеса, что оцепеневшие путники разглядели набычившуюся косматую голову на короткой мощной шее, грубой формы подбородок, глубоко запавшие маленькие глазки.

Тролль не двинулся с места, провожая взглядом проплывающий корабль. Но лучше бы он ревел, рычал, потрясал дубиной! На борту «Шустрой красотки» не было человека, который не хотел бы в этот миг очутиться где-нибудь далеко-далеко отсюда. Да что люди – сама «Шустрая красотка» сейчас мечтала очутиться у тихой пристани в устье Тагизарны.

– Говорят, они женщин воруют… – задумчиво сказал купец Аншасти, не отводя взгляда от удаляющейся фигуры гиганта.

– Жрут? – живо заинтересовался Айфер.

Аншасти отвлекся от невеселых мыслей, смерил наемника насмешливым взглядом и выразительно произнес одно-единственное слово:

– Нет.

– Тогда брехня, – рассудил Айфер. – Если не жрут, то брехня. Зачем такому наша человеческая баба? Он же чуть ли не с башню ростом!

– Ну уж не с башню! – вмешался Ваастан. – Ты на него снизу вверх глядел, он тебе выше и показался. Роста в два твоих будет… или повыше малость. А что до баб… Слыхал я, что если троллеву здоровенную башку расколоть, то мозг внутри – совсем крохотный… Так у них, говорят, не только мозги маленькие, но и… – Наемник покосился на Фаури, с интересом слушавшую их разговор, и замолчал.

– Не спорь, грайанец, это всем известно, – вмешался Рифмоплет. – От троллей у женщин рождаются дети – туповатые, но росту громадного и силищи немереной. Таких полукровок у нас в Силуране охотно берут в армию… вообще неплохие наемники из них выходят.

– Помнишь, мы колдуна в ущелье ловили? – шепнул Айферу Ралидж. – Там великан был, тебе ребро сломал. Наверное, ты на такого полукровку и нарвался.

Айфер просиял, закивал. Он любил вспоминать хорошие потасовки.

Ваастан первым спустился на палубу, за ним – все мужчины, даже бледный, что-то испуганно бормочущий купец Аншасти. В «беседке» остались лишь Фаури да Ингила. Дочь Клана вцепилась, как в спасение, в руку циркачки. Но та и сама не выглядела неустрашимой героиней.

– Они, гады, огня боятся, – пояснил капитан, раздавая мужчинам арбалеты и зажигательные стрелы. – Вот тут, в жаровне, горящие угли… поаккуратней, пожара на палубе не устройте… Э-эй, почтенный торговец, от тебя толку не будет, вон как руки ходуном ходят! Вернись-ка к женщинам, успокой, чтоб голосить не начали.

Но Аншасти остался на палубе. Возможно, считал, что так сумеет отвести опасность, нависшую над его драгоценными товарами.

А опасность была рядом.

За поворотом, там, где Тагизарна плясала в сузившемся русле, корабль поджидали три тролля. Громадные валуны, брошенные могучими волосатыми лапами, полетели вниз с крутого правого берега. Рухнув в воду у самого борта, камни обдали брызгами людей на палубе.

– Во сволочи, не хуже катапульты работают! – восхитился Айфер, натягивая тетиву арбалета. – А ну-ка, почтеннейший Челивис, подпали-ка мне затравку на стреле…

Челивис поспешно подхватил стрелу, обмотанную на наконечнике паклей, пропитанной горючей смесью, и ткнул в жаровню. Айфер установил взведенную тетиву на стопор и принял из рук Челивиса пылающую стрелу. Она была длиннее обычных арбалетных стрел и не лежала целиком в прицельной канавке, а далеко высовывала из нее свою горящую голову. Сухой щелчок, резкий свист – и стрела рванулась в сторону берега, а вместе с ней огненной стаей полетели другие. Некоторые из них были пущены привычной твердой рукой, некоторые были направлены неумело и неловко, но вместе, пламенным роем, они оказались грозной силой. Два гиганта завертелись волчком, стараясь уйти от жалящих укусов огня. Третий с воем рухнул на камни, выдирая из глазницы впившуюся стрелу.

Тагизарна тем временем протащила маленький кораблик мимо опасного места.

– Отбились? – недоверчиво спросил капитан. – Так легко?

Пассажиры и матросы не обратили внимания на эти слова. Они восторженно вопили, лупили друг друга по плечам и наперебой выясняли, чья стрела угодила троллю в глаз.

Как очень скоро выяснилось, радовались они рано.

Прихотливая Тагизарна еще раз вильнула среди скал – и за новым поворотом дороги людям открылась ужасная картина.

Река здесь сужалась еще больше. Из клокочущей воды высовывался ряд отшлифованных течением валунов. Ралидж отрешенно подумал, что это, вероятно, те самые Пенные Клыки, встречу с которыми всю дорогу тоскливо предвкушал капитан.

На середине реки, между валунами, было достаточно места проскочить кораблю – если, конечно, у руля бывалый корабельщик с твердой рукой. Но эти ворота к спокойному, мирному пути, увы, были закрыты: меж валунами высилось нечто вроде плотины из наваленных как попало древесных стволов.

А с правого берега на «плотину» с законной гордостью строителей взирали тролли. Десять… нет, девять мерзких морд.

По команде капитана матросы пошвыряли арбалеты на палубу и бросились к парусу. Сам капитан, оттолкнув рулевого, вцепился в штурвал. С трудом удалось замедлить ход корабля, но все же течение с нехорошим упорством тащило «Шуструю красотку» к «плотине». Тролли вопили, скакали по берегу, размахивали дубинками.

– Перегружен корабль! – проорал капитан. – Пожадничал я, чтоб мне сдохнуть! Не уйдем против теченья! А ну, все за багры! Отталкиваться будем… может, плотину разломаем.

Багры были разобраны в мгновение ока. Течение развернуло корабль и почти прижало к полузатопленным стволам Теперь было видно, что деревья для прочности связаны канатами.

«Тупые-тупые, а догадались! – думал Орешек, налегая на багор. – И откуда у них канаты? Из награбленного? Или какие-нибудь сволочи люди с ними торгуют? »

Великаны ликующе кружились, вертя над головами дубины, сделанные из вырванных с корнем молодых деревьев.

«Ну и сила! – позавидовал Орешек. – Не приведи Безликие драться с таким! Такой стукнет – от тебя красная лужица останется Вот разве что сказать ту фразу… »

Рука дрогнула, чуть не выронив багор. Орешек очень не любил вспоминать о подарке, полученном когда-то от Аунка. Наставник, загадочный и жесткий человек, колдовским способом пробудил в своем ученике умение мгновенно, разом выплескивать наружу всю силу, ловкость и ярость, что заложили в него боги. Достаточно было произнести вслух странную, бессмысленную фразу – и добрый веселый парень превращался в непобедимого лютого демона. Правда, очень ненадолго…

Орешек воспользовался страшным даром трижды – и не любил вспоминать об этом. И не потому даже, что за эти пламенные вспышки приходилось платить болью и упадком сил Нет, Орешек стыдился и боялся темной стороны своей души, которая вырывалась наружу, чтобы убивать…

Напряженные мысли были оборваны раздавшимся над ухом отчаянным криком.

– Эх, где мы ни бывали, нигде не унывали! – заорал Айфep, отбросил багор, вскочил на планшир. – С Хозяйкой Зла гуляли, в боях мечи ломали! – Оттолкнувшись, он спрыгнул на валун, поскользнулся, рухнул плашмя – к счастью, не в пенную свирепую воду, а на «плотину». Поднялся, встал, расставив ноги, на мокрых бревнах. – А ну, бросай топор!

Кто-то из матросов кинул ему топор. Айфер, чуть не сорвавшись со ствола, перехватил в воздухе рукоять и с маху обрушил тяжелое лезвие на неуклюже запутанный канатный узел.

Тролли забеспокоились. Один из них шагнул на ближайший валун и медленно, осторожно направился к смельчаку. Следом двинулся второй. Остальные начали забрасывать корабль камнями. Не все гранитные глыбы долетали до палубы, но несколько тяжелых обломков ударили по толпе защитников корабля. Раздались крики, кто-то был ранен, но Орешек даже не оглянулся. Он видел лишь великанов, по валунам приближающихся к Айферу.

«Арбалет! – подумал он с надеждой. – Зажигательные стрелы! »

Над ухом раздался сухой щелчок. Скосив глаза, Орешек увидел Пилигрима, натянувшего тетиву. Молодец, сообразил!

Чья-то рука поспешно подала горящую стрелу, тугая тетива/ яростно швырнула летучий огонь в тролля… \ /

Увы, на кренящейся палубе трудно было прицелиться. Стрела улетела куда-то по течению, даже не испугав тролля, который был уже на полпути к Айферу. Великан качнулся вперед, примериваясь, как перешагнуть на следующий камень.

И тут руки Орешка сами отшвырнули багор, тело рванулось вперед. Он и понять-то не успел, что делает, а уже перемахнул планшир и точным прыжком очутился на мокром широком стволе. Вода перекатывалась через дерево, била по сапогам, норовила опрокинуть… Наплевать, не страшно! Здесь не сложнее устоять, чем на скользкой глинистой «площадке для танцев», где Орешек когда-то учился сохранять равновесие…

При виде нового противника тролль опешил, тупо замялся на месте.

– Нас били-убивали, а мы все распевали! – еще громче заголосил Айфер, сообразивший, что к нему пришла подмога.

Звучно ударил топор. – Хранитель, скажи этим дуракам, что так узлы не вяжут!..

Орешек перепрыгнул на небольшой круглый валун, где можно было встать ненадежнее, и вскинул Саймингу в оборонительную позицию «верхний щит», прекрасно понимая, что защитит это его от тяжеленной дубины, как дамская кружевная накидочка – от урагана.

До тролля наконец дошло, что перед ним не грозный противник, невесть откуда взявшийся, а всего-навсего человечишко, зачем-то выпрыгнувший за борт судна. Возмущенно рыкнув, он обрушил на валун дубину – выдранную с корнем молодую сосну. Крона хлестко накрыла валун, широкие зеленые лапы прошумели по воде.

Тролль вновь поднял дубину и непонимающе уставился на опустевшую верхушку валуна. А где человечишко? В воду свалился?

В этот миг из кроны вынырнул Ралидж, соскользнул по стволу и, ухватившись за локоть великана, встал на широкий камень бок о бок со своим противником. Человек был по пояс троллю. Горный гигант от такого нахальства возмущенно рявкнул и вновь замахнулся дубиной. Но человек опередил его.

Удар, который нанес Орешек, в поединке меж людьми был бы признан излишне жестоким и попросту подлым. Не показывал Аунк своему ученику этот удар! Но поневоле приходится бить в пах, если выше не достать…

Шкура тролля прочнее человеческой кожи, но Сайминга, дивный клинок, прорезала ее без труда. Человека такой удар либо убил бы на месте, либо на всю жизнь оставил бы калекой. Но, видно, правду говорил Ваастан, что мужскими достоинствами тролли одарены не так щедро, как люди. Рана в паху лишь разозлила чудовище. Тролль выронил дубину, которую тут же унес поток, и замахал руками, угодив Орешку в плечо. Прямой удар убил бы парня на месте, но и вскользь пришедшегося тумака хватило, чтобы бедняга спиной вперед перелетел на свой прежний валун и хлопнулся на задницу, чудом не выронив Саймингу. Сразу вскочил, лихорадочно соображая, что делать дальше.

По ноге великана потекла темная струйка. Тролль нагнулся, размазал кровь по ладони, понюхал… гневно взрычал… зашарил перед собой в речном потоке…

Как зачарованный, глядел Орешек на разгибающегося гиганта, на взмывающую в его руках мокрую каменную глыбу.

С невероятной скоростью мелькнуло в голове: «Прихлопнет. Как крышкой. Увернуться! Куда? В реку? »

Что-то сломалось в душе, сам собой преодолелся внутренний запрет. И застывшие, почувствовавшие близкую смерть губы шепнули незабвенное, ненавистное, с виду бессмысленное:

– Темная коряга шарит в ядовитой трясине…

Тролль ничего не заметил, он был слишком туп для этого. д вот Айфер, торопливо обрубавший сцепившиеся сучья, почувствовал резкий холод вдоль позвоночника. Страх. Словно из реки вынырнуло чудовище.

Наемник поднял глаза – и успел увидеть, как тролль обрушивает на человека громадный камень. И как человек поднятым левым локтем отбивает этот камень в сторону, в поток.

Тролль недоуменно заурчал, заозирался в поисках оружия. А человек спокойно полуобернулся к «плотине», наклонился и невероятно мощным рывком выдернул из нее толстое бревно.

«Шустрая красотка» гулко ударилась бортом о валун: люди на палубе забыли о баграх, потрясенно глядя, как бревно, взлетев в воздух, врезается в тролля, сбивает его в воду.

От удара корабль сотрясся, загудел. Даже в «беседке» хрустнул один из столбов, все сооружение перекосилось, зашаталось. Девушки поспешили спуститься на палубу.

– А ну, держать! – опомнился капитан. – Корабль разобьется – всем смерть!

Тем временем второй тролль, не понявший, что произошло, но не утративший воинственного пыла, спешил отомстить за соплеменника.

Воин спокойно вскинул меч и взглянул на «плотину» – не выдрать ли оттуда еще ствол? Увидел оброненный кем-то багор, прибитый течением к «плотине». Быстро, но без суеты перебросил меч в левую руку, а правой подобрал багор и, словно копье, метнул его в лицо противнику.

Бросок был страшен, будто направила багор не человеческая рука, а тугая тетива мощного копьемета. Багор прошел сквозь голову великана, словно стрела сквозь яблоко.

Как раз в этот миг под топором Айфера два полузатопленных дерева разомкнули свои объятия и нехотя скользнули в поток. За ними – третье, четвертое… «Шустрая красотка» устремилась в открывшийся проход быстро и точно, как рука опытного вора – в дорожную суму проезжего раззявы.

Айфер сорвался с разъезжающихся бревен в воду, ухватился за протянутый с борта багор и вскарабкался на палубу.

– Топор вот утопил… – буркнул он, перебираясь через планшир.

С другой стороны на палубу невероятным, звериным прыжком махнул с валуна Ралидж. Оказавшиеся рядом матросы шарахнулись от Сына Клана. Он не обратил на них внимания, потому что в этот миг произошло нечто неожиданное и жуткое.

«Шустрая красотка» накренилась на левый борт. В планшир вцепилась волосатая лапища. Над палубой поднялась плосконосая харя с мокрыми слипшимися патлами.

Это был тролль, которого Орешек оглоушил бревном. В холодной воде великан очнулся и теперь карабкался на борт – то ли чтобы спастись, то ли чтобы продолжить драку.

Люди в панике отхлынули прочь, только закаменевшая от ужаса Фаури осталась стоять у самого борта. Ее-то и сгребла, словно куклу, вторая лапища – громадная, мокрая и безжалостная. Не выбирала добычу – просто сграбастала, что подвернулось.

Орешек кинулся на помощь, но Сокола уже опередили: перед чудищем уже стоял Рифмоплет с поднятым багром. И неизвестно, кто в этот миг выглядел страшнее: озверевший тролль или красавец поэт с искаженным яростью лицом. Рифмоплет целился багром врагу в глаз, но в это время тролль попытался подтянуться на планшире. Корабль тряхнуло. Багор ударил в щеку великана, распоров ее сверху донизу. Заревев от боли, тролль угрожающе взмахнул рукой – той, в которой держал Фаури. Ноги девушки оторвались от палубы. Дочь Клана пришла в себя и пронзительно закричала.

Оттолкнув Рифмоплета, Орешек навалился грудью на планшир, вцепился левой рукой в мокрые сальные патлы и притянул чудовищную голову к борту. Правую руку завел под заросший шерстью подбородок, по которому струилась кровь. Коротко, четко и сильно рванул.

Раздался сухой громкий треск. Ни один силач – даже Айфер – не сумел бы так мощно и точно сломать троллю шейные позвонки.

Без единого звука чудовище ушло под воду – увы, унося с С0бой Фаури.

Орешек дернулся было следом – на помощь девушке… и бессильно осел на палубу.

Какое же это мерзкое чувство – когда сила покидает излученное тело! Как ноет каждая жилочка, какой тяжелой кажется голова, как болит левый локоть, недавно отбивший в сторону громадный камень. Нет сил даже подобрать оброненную Саймингу. Весь выплеснулся боец, до дна, как кувшин в глотку пьяницы!

С огромным трудом, преодолевая протест собственного тела, Ралидж перекатился по палубе к своему сиротливо лежащему мечу, прижался щекой к холодной стали и закрыл глаза.

Никто не пришел Соколу на помощь. Все столпились у левого борта. Слышались возбужденные голоса:

– Капитан, Пилигрим за бортом! Сорвался!..

– Не сорвался, он сам… Не выплывет, храни его Безликие! Ох, не выплывет!..

– Глядите, что там? Он, да?

– Не он, а они! Барышню тащит… Одной рукой гребет…

– Кто-нибудь, да бросьте же ему канат!

– Эй, парень! Держись, парень! Сейчас поможем!

– Вот так… вот так… осторожнее!..

– Барышню поднимайте!..

Орешек заставил себя сесть. По опыту он знал, что с таким состоянием лучше бороться, тогда оно быстрее проходит. Ну-ка, меч в ножны… и плевать, что болят плечи! В Аршмире они еще не так вечерами болели, когда Орешек вкалывал грузчиком… А ну, встать!

Чувствуя, как понемногу отступает боль, Сокол добрел до борта – и увидел, как на палубу затаскивают Пилигрима. Он был бледен, с одежды струями лилась вода, а глаза сразу приковались к лежащей на палубе Фаури. Рядом сидела Ингила, положив голову госпожи себе на колени. Пилигрим хотел о Чем-то спросить, но мучительно закашлялся. Купец Аншасти накинул ему на плечи свой теплый плащ.

– Жива Рысь, жива! – ответила Ингила на невысказанный вопрос. – Сознание потеряла…

Рифмоплет заметил стоящего в стороне Сокола и подошел к нему:

– То, что сделал мой господин… это… это подвиг, о таком надо стихи слагать!

– Ты тоже… молодцом… – Ралидж улыбнулся, чувствуя, как начинают его слушаться занемевшие губы. Каждое слово давалось легче предыдущего. – Багром – это было здорово! Ты у нас, оказывается, поэт с большим опытом рукопашной работы!..

– Эй, капитан! По правому борту!.. – раздался крик одного из матросов.

Все обернулись – и улыбки дружно сползли с лиц.

По правому берегу, молча догоняя корабль, бежала орава троллей.

Все тревожно подобрались, готовые к новой схватке. Но капитан сказал:

– Уйдем. Главное – Пенные Клыки проскочили. А дальше. Он не договорил. Из трюма высунулась голова еще одного матроса:

– Беда, капитан! В трюме воды по щиколотку… просадили мы днище нашей красавице!

– Мои товары! – охнули Аншасти.

– Чтоб их Серая Старуха взяла, твои товары, вместе с тобой! – огрызнулся капитан. – Без того корабль перегружен, а тут еще… Вода прибывает?

– Еще как! – мрачно подтвердила торчащая из трюма голова.

– Ладно, попробуем дотянуть. А ну, все в трюм! Отчерпывать воду! И пассажиры – кто не хочет к троллям на ужин!.

Орешек сунулся было в цепочку, передающую из рук в руки кожаные ведра, но слабость и головокружение быстро напомнили ему, что за нечеловеческую силищу приходится расплачиваться. Чтобы никому не мешать, он пристроился на носу корабля.

Потому первым и увидел, как за поворотом открылся на левом берегу деревянный причал. Рядом – бревенчатая крепость с оградой из заостренных кольев. А на пристани —

Орешек недоверчиво протер глаза – катапульта! Да-да, катапульта невесть как угодившая в лесную глухомань! Возле нее деловито хлопотали двое мужчин. Рядом высокая женщина держала глиняный горшок, замотанный в тряпку. Орешек догадался, что в горшке – горящие угли.

«Интересно, – подумал он, – а достанет катапульта до другого берега? »

Похоже, троллям был известен ответ на вопрос. Они молча развернулись и кинулись прочь. Иногда тролли бывают не такими уж и тупыми.

Один из мужчин разогнулся и замахал рукой подплывающим.

И если в этот миг был на свете корабль, доверху нагруженный счастьем, то было это старое речное судно под названием «Шустрая красотка».

## 17

– А мне без разницы, Рысь или не Рысь! Я ж вижу: барышню трясет, лица на ней нет, промокла насквозь… Храни нас Безымянные, заболеть может! Так что пусть госпожа не упрямится и изволит вот это выпить! Оно с непривычки противно, зато и страх снимает, и простуду!

Кринаш поднес к самому лицу барышни глиняную кружку. Пронзительный запах «водички из-под кочки» ударил по ноздрям Дочери Клана. Фаури, смертельно бледная, с темными кругами вокруг глаз, молча, но твердо покачала головой.

– Надо выпить, госпожа! – поддержала хозяина Ингила. – Верно-верно-верно! Я первый раз тоже думала: глотну – и на месте сдохну… А помогает!

Фаури вновь отчаянно замотала головой.

Ралидж сочувственно взглянул на девушку. Побывала в лапах чудища, потом в речной пучине, еле жива от потрясения – а ее обступили толпой и суют в лицо какую-то вонючую мерзость. Понятно, что она уперлась и никаких резонов слушать не жела-^ И Пилигрим на правах спасителя пробовал голос повысить, и Рифмоплет блистал красноречием…

Орешек вспомнил, как его впервые в жизни напоили аршмирском кабаке. У него тогда еще из пояса деньги исчезли. Сколько ему, дураку, лет было? Пожалуй, не больше, чем Фаури…

Коварная улыбка скользнула по губам парня. Он обощел стол, встал позади Фаури. Через голову девушки подмигнул хозяину постоялого двора.

– Что вы все к барышне прицепились? А ну, отвяжитесь! Она сама знает, что ей делать! Не хочет пить – не будет! – Орешек через плечо Фаури взял у Кринаша кружку. – Тем более что эту гадость пить и не обязательно. Достаточно как следует вдохнуть запах, только не носом, а ртом… – Он поднес кружку к губам девушки и, не давая ей опомниться, резко скомандовал: – А ну, вдохнуть!

Опешив, Фаури разомкнула губки. Вероломный Орешек тут же прижал край кружки ко рту девушки, а другой рукой за волосы оттянул ее голову так, что лицо запрокинулось. Огненное пойло хлынуло в рот. Девушка закашлялась, пытаясь вырваться. Струйки мутной жидкости потекли по подбородку на темное платье, которое хозяйка недавно дала насквозь промокшей гостье. Как ни мотала головой Дочь Клана, все же несколько глотков ей пришлось сделать.

– Вот и хорошо… Все, уже все… – успокаивающе сказал Орешек и поспешно отошел, потому что не знал, какой реакции ожидать от бедной Фаури. Сам он, помнится, в такой же ситуации сначала прокашлялся, а потом съездил по первой подвернувшейся морде…

В просторном помещении (Орешек вспомнил, что хозяйка гордо назвала его «залом») было жарко, шумно и весело. Все переживали радость спасения, все старались перекричать друг друга, все улыбались до ушей – даже матрос, которому хозяйка накладывала на плечо тугую повязку: бедняге сломал ключицу обломок гранита, брошенный каким-то особо метким троллем.

Из команды здесь был только этот матрос. Остальные, с капитаном во главе, латали пострадавшее суднишко. С ними остался и Аншасти: следил, как из трюма вытаскивают подмоченные тюки, прикидывал размеры ущерба, соображал, что можно просушить и спасти.

Орешек про себя возблагодарил Безликих за то, что на нем не висит забота о своем и чужом добре. Было так хорошо отбросить тревожные мысли и окунуться в сухой жар, плывущий от чага, в аппетитные запахи стряпни, в веселую разноголосицу. Все живы! И Айфера не разнесли в кашу дубины троллей – вон, приткнулся у огня, трясет невесть откуда взявшуюся коробку для игры в «радугу». И Фаури с Пилигримом не исчезли в речной пучине… кстати, как там Фаури?.. Ну вот, ей уже лучше: раскраснелась, глазки блестят, что-то оживленно говорит. Хозяин отошел по своим делам, а Ингила, Рифмоплет и Пилигрим умиленно слушают барышню.

Ралидж вернулся к столу, налил себе вина из кувшина.

– … И вы все такие хорошие! – горячо говорила Рысь. – Я вас всех люблю! Когда пускалась в путь – думала, будет страшно… я не привыкла к незнакомым… А ты, Ингила, такая славная! А Сокол – как он троллей, да? А ты, Пилигрим, самый храбрый на свете! Только ты зря за мной в воду прыгнул, ведь погибнуть мог… А я – ну и ладно! Подумаешь, утонула бы! Тоже мне печаль!

К таким словам подходила бы горькая интонация человека, который разуверился в жизни и не ценит ее даже в медяк. Но девушка, произнося эти недобрые слова, просто светилась ласковым теплым светом.

– Не надо больше такое говорить, не то Хозяйка Зла услышит! – заботливо откликнулся Пилигрим. – Хуже смерти мало что бывает. А какое горе родным, если погибнет такая милая девушка…

Парень осекся – видимо, сообразил, что позволил себе слишком много.

– Да нет же, я не об этом. Просто мне умереть не страшно… Ты слышал про Вечную Ведьму?

– Н-нет, – растерялся Пилигрим.

– А я что-то такое слышал… – попытался припомнить Ралидж.

– Я знаю! – обрадовалась Ингила. – Я балладу слышала! Ведьма живет уже много веков. Умирает, потом снова на свет рождается…

– Ну и что? – не понял Рифмоплет. – Мы же все так живем! Очистится душа в Бездне – и снова в новорожденного…

– Да нет же, – объяснила циркачка, – мы все забываем а Вечная Ведьма помнит каждую свою прежнюю жизнь.

– Правильно! – еще ярче просияла Фаури. Внезапно при горюнилась, потупила глаза и мрачно сообщила: – Это я!

– Кто – «я»? – не понял Рифмоплет.

– Вечная Ведьма! – так же угрюмо объяснила девушка.

«Вот что значит высокородная барышня! – восхитился Орешек. – Даже с пьяных глаз не буянит, посуду не бьет, истерику не закатывает. Чепуху несет, вот и все… »

– А трудно, наверное, жить, если помнишь себя за много столетий назад? – вежливо поддержал он разговор.

Ингила бросила свирепый взгляд на негодяя, который из девается над бедной захмелевшей девочкой. Орешек догадался, что только из уважения к Клану его не пнули под столом.

Но Фаури не обиделась.

– А я не помню, – с тихой грустью пояснила она. – hp чего не помню. Вечная Ведьма в детстве растет, как все малыши, а потом – раз! – и вспоминает. Сразу! Все! Только я на этот раз что-то задержалась: семнадцать лет уже… – Фаури всхлипнула.

– А откуда тогда… – растерялся Орешек.

– От дедушки, – задумчиво объяснила Фаури. – Он астролог, он по звездам вычислил, что я – это я… то есть она… – Фаури подняла глаза, оглядела собеседников – и на нее снизошло озарение: – Вы мне не верите!

Все наперебой стали уверять девушку, что не сомневаются ни в одном ее слове.

– Вы мне не верите! – с тоскливой безнадежностью повторила Рысь. – Ну ладно! Смотрите и слушайте…

Фаури обвела всех четверых странным взглядом, пристальным и настойчивым, словно заключила в невидимый круг. Запахи стряпни вдруг стали невыносимыми, звуки болтовни за соседним столом резко зацарапали слух, огонек светильника разросся до размеров факела. Все вокруг слилось в яркую ослепительную пелену, расплылось, размылось… исчезло…

– Друг мой, неужели я хоть раз дал повод усомниться верности моих гороскопов? – изумленно вопросил старец в бархатном фиолетовом балахоне, расшитом золотыми спиралями. – Длинные пальцы нервно забарабанили по большому деревянному шару, покрытому странными рисунками и символами.

– Нет, – после короткого раздумья отозвался сидящий в кресле собеседник старика – черноволосый, бледный, с узкой бородой и тонкой полоской усов. – Я сейчас перебрал в памяти все случаи, когда… Нет, почтеннейший Авиторш, я просто потрясен безошибочностью твоих пророчеств.

– Гороскопы – не пророчества! – строго поправил его старец. – Это расшифровка начертанной заранее воли Безымянных. Это строгая наука, опирающаяся на сложную систему законов и правил. Она ничего общего не имеет с возвышенным безумием, охватывающим прорицателей – если, конечно, они не мошенники!

– Ну хорошо, хорошо! – Тонкий рот его собеседника дрогнул в улыбке, но светлые глаза остались серьезными. – Я хотел сказать, что точностью своих гороскопов ты можешь поспорить с самим Илларни…

Старик передернулся:

– Неверно! Я, конечно, преклоняюсь перед гениальностью Илларни, – тут в его голосе проскользнули фальшивые, неубедительные нотки, – но я пошел гораздо дальше! Я развил и усовершенствовал его методы! Я довел искусство составления гороскопов до полной, абсолютной непогрешимости! Я уверен, что потомки будут говорить: «Илларни? Это, вероятно, тот самый, труды которого стали исходной точкой для великого Авиторша Светлого Камня из Клана Рыси!.. »

Собеседник старика, взяв с низенького столика кубок с вином, вежливо пережидал гордую тираду и незаметно рассматривал комнату – узкую, с высоким потолком. Стены были украшены картинами на «небесные» сюжеты. Вот Лучница – Древняя богиня охоты, в честь которой названо созвездие. Вот Двуглавый Конь – сказочное существо, в которое были превращены двое смертельных врагов. От горя, что им придется пребывать в одном теле – да еще лошадином! – они не смогли оставаться на земле. "Двуглавый Конь ускакал в небеса и навеки остался среди звезд… А верзила в кожаном доспехе – Это, вероятно, герой Оммукат, что, по преданию, забросил на небо свой щит…

Авиторш тем временем закончил превозносить свои дарования и перешел к делу:

– Сначала я просто заинтересовался Вечной Ведьмой. нет, в нашем мире ничего не бывает «просто», это Безымянные подвели меня к великому открытию. Я стал собирать все, что можно узнать о ее воплощениях – предания, баллады, старинные рукописи… Кстати, почтеннейший Джилинер, я бесконечно тебе признателен за мемуары Виннитиры-прорицательницы и за тот пергамент – запись из пыточной башни, где допрашивали злокозненную Кришсину. Они-то и натолкнули меня на забавную мысль: составить гороскопы этих женщин, ведь в свитках были точные даты рождения. Конечно, гороскопы оказались совершенно разными, как разными были и судьбы, но были абсолютно совпадающие небесные знамения. Я чуть не закричал от восторга, когда понял: это те самые «изначальные знаки»… иначе – «знаки души»… ведь душа у этих женщин одна! И такое редкое сочетание: стрела Лучницы нацелена в средний парус Сверкающей Ладьи, а задние копыта Двуглавого Коня…

– Прошу тебя, без подробностей, – вежливо, но твердо прервал старика тот, кого назвали Джилинером. – Я давно оставил надежды постичь звездную мудрость.

– Хорошо, – скривился старик, которого прервали на самом интересном месте. – Суть в том, что «изначальные знаки» – ключ к странствиям души в веках. Важно также, в какое время суток родился ребенок. Прошу заметить: Виннитира пишет, что мать, родив ее, в ту же ночь, к рассвету, умерла. А Кришсина под пытками кричала: «Будь проклята ночь, когда родила меня мать! »

– А когда родилась Фаури?

– Вскоре после полуночи… Но и это еще не все! Помнишь легенду о том, как Вечная Ведьма под именем Саймилу стала властительницей Озерного королевства? Я как-то слышал балладу… в ночь ее рождения был большой звездопад. Отец вынес новорожденную дочь на двор, свет падающих звезд омыл нагое тельце… ну, дальше про – знамения, про великий путь…

– Опять – ночь рождения, – понимающе кивнул Джилинер.

– Не только, друг мой, не только… Раз нагого младенца вынесли из дома, значит, на дворе стоял не Лютый месяц. Мне был известен только год рождения Саймилу, но я развернул таблицы, сел за расчеты. Это была кропотливая работа, все-таки семь столетий… Зато теперь я точно знаю, что интересующее нас сочетание звезд стояло в тот год над землей в ночь со второго на третий день Щедрого месяца!

– Убедительно, – кивнул Джилинер. – Но во всех легендах сказано, что Вечная Ведьма вспомнила прошлое лет в четырнадцать-пятнадцать… а Фаури, если не ошибаюсь, уже шестнадцать…

– На днях исполнилось семнадцать. Но в легенде о Сокрушительнице Кораблей говорится, что она вышла замуж, родила троих детей и лишь потом вспомнила, что она – Вечная Ведьма…

– Вот сюрприз был мужу! – хмыкнул Джилинер.

– Но не это главное, – не дал себя сбить старик. – Десять лет назад в моем замке проездом гостила старая Намида Мягкое Слово, тогдашняя Мудрейшая Клана Лебедя. Она умела безошибочно определять, есть ли в человеке магическая сила.

Глаза Джилинера сверкнули, он подался вперед.

– Мудрейшая сказала, – продолжил Авиторш, – что в душе девочки, как подземное течение, струится мощный поток силы. Когда-нибудь он вырвется наружу – и тогда…

– Истинная Чародейка, – кивнул Джилинер. – А если к ней и впрямь вернется память о прошлых рождениях… опыт то ли восьми, то ли девяти веков… Да, почтеннейший Авиторш, наш уговор остается в силе. Я женюсь на твоей двоюродной внучке.

– А не боишься ли ты, Ворон, – спросил старик, осторожно подбирая слова, – что дитя станет могучей волшебницей и не захочет покоряться мужу? У нее таких мужей… за Девять-то столетий…

Глаза Джилинера стали мечтательными, он мягко повел плечом:

– Почтеннейший Авиторш, ты представления не имеешь, какая это увлекательная наука – подчинять себе других людей! До того как в милой Фаури проснутся воспоминания, она Уже будет глядеть на мир моими глазами и дышать в такт моему дыханию, а иначе… – Ворон запнулся, быстро взглянул в лицо человеку, с которым собирался породниться, и закончил совсем другим тоном – легким, дружеским: – А иначе и быть не может!

– Но… мне хотелось бы… – замялся старик, – чтобы, моя внучка была хоть немного счастлива…

– И будет! Рысь войдет в дом Ворона! Я же не какое-нибудь ничтожество из Семейства, которое берет жену ради приданого, а потом лупит ее плеткой, как рабыню!

Холодные светлые глаза обещали будущей жене кое-что похуже плетки, но старик этого не заметил – или не захотел заметить.

– Вот и хорошо… Вот и уговорились…

«Зал» постоялого двора шумел, веселился, уплетал жареное мясо и запивал вином. А за угловым столом трое мужчин и девушка, закаменев, глядели на Дочь Клана и пытались понять, где они находятся и что с ними произошло.

– Он приехал в конце Звездопадного месяца, – тихо жаловалась Фаури, ни к кому особенно не обращаясь. – Красивый, не старый, ласковый… а я увидела – и убежать захотела. За руку взял – меня чуть не стошнило… – Рысь всхлипнула и закончила почему-то свирепым, обвиняющим тоном: – Ожерелье подарил! Коралловое!

– Что это сейчас было? – опомнилась Ингила. – Еще кто-нибудь это видел?

Никто не ответил. Фаури продолжала плакаться:

– Вечером дед пришел ко мне в комнату и спросил, почему я к обеду ожерелье не надела. Я сказала правду: выбросила с башни в ров. Хорошо бы и приезжего Ворона туда же… с башни в ров… И тут дед начал бить меня по лицу! – В голосе Рыси звучало горестное удивление. – Меня! По лицу! Раньше без обеда оставлял, в чулан запирал, но никогда и пальцем… Я так расплакалась, что остановиться не могла. Дед испугался, кликнул служанок… они мне какие-то отвары совали, тряпку мокрую на лоб… А я все думала: о чем дед с Вороном после обеда толковали? И узнала…

– Госпожа умеет видеть прошлое? – серьезно спросил Пилигрим.

– И сама вижу, и другим показать могу, такой у меня дар. Только дед не знает.

– Очень полезный дар… и очень опасный для хозяйки, – вздохнул Пилигрим. – Жизнь вокруг нас соткана из тайн. Если уметь заглянуть в любую… людям такое не понравится!

– А я не всегда могу заглянуть, – простодушно объяснила девушка. – Только если больна… или не в себе – ну, когда в истерике билась… – Фаури замолчала, ненадолго задумалась – и тут до нее дошло: – А со мной сейчас что-то неладно, да?

Девушка встала, покачнулась, вцепилась в край столешницы. Ралидж успел подскочить, подхватил ее – маленькую, легонькую. Фаури, как котенок, завозилась, поудобнее устраиваясь у него на руках, и сказала тоном ребенка, открывающего взрослому свою заветную тайну:

– Я сбежала из дома!

И заснула, прислонив русую головку к плечу Ралиджа.

Сокол нашел взглядом хозяйку, кивнул ей. Та улыбнулась, взяла светильник и пошла наверх. Ралидж двинулся следом, бережно держа свою хрупкую, невесомую ношу. Фаури спала, опустив пушистые ресницы, и тихонько, уютно посапывала. Соколу вспомнилось, как в Найлигриме ему приходилось разносить по кроваткам задремавших близнят.

В голову полезли странные мысли: если лет через пятнадцать он найдет Арайне жениха, а тот малышке не понравится… неужели и его девочка тогда убежит из родного дома?..

Ралидж растрогался было, но тут же пришел в себя. Что за вздор! Уж свою-то дочь он знает! Эта разбойница учинит постылому что-нибудь такое, что бедняга сам сбежит из Найлигрима! На неоседланном коне ускачет!..

За раздумьями Орешек не заметил, как очутился в небольшой темной комнатке. Светильник в руках хозяйки озарял постель.

– А я уже все приготовила – знала, что барышня за столом долго не усидит. Намаялась, бедная! Вот сюда ее, голубушку… Господин может идти. Я сама с нее сапожки сниму…

Спустившись в «зал», Орешек обнаружил, что соседи по столу куда-то исчезли. Впрочем, Пилигрим обнаружился почти сразу – у очага, среди игроков в «радугу».

Шум и хохот раздражали Орешка, который умиленно вспоминал дом и близнят. Захотелось выйти на свежий воздух и побыть одному.

Но дойти до двери удалось не сразу. Его окликнул Айфер( уже покинувший круг игроков, и сообщил, сияя, что здешний хозяин, оказывается, сам из наемников.

– Десятником был! – солидно уточнил хозяин. – Три года всего постоялый двор держу.

Рассказ Фаури стер из памяти Ралиджа услышанное во время прибытия имя хозяина, а обижать невниманием выручившего их человека не хотелось.

– Прости, уважаемый, в общем гаме я плохо расслышал твое имя…

– Кринаш из Семейства Кринаш.

Имя говорило о многом. Первый в Семействе, основатель! Надо думать, человек незаурядный, если, выйдя из Отребья, дослужился до десятника, получил право основать Семейство и раздобыл денег, чтобы купить постоялый двор…

– Я должен был догадаться, что здесь живет воин, как только увидел катапульту. Не расскажешь ли, уважаемый, откуда она взялась?

– Отчего не рассказать? – польщено улыбнулся Кринаш. – В Лунных горах есть крепость Найлигрим. Может, господин про нее слыхал?

– Слыхал. Я ее Хранитель.

– Да ну? Мы ж там осадой стояли три года назад! Я даже в саму крепость прорвался, когда нам предатель подземный ход указал.

– Ты был среди Черных Щитоносцев?

– Где уж мне… Мы сзади шли, второй волной атаки… Мне еще по голове чем-то перепало, вроде бы древком копья. Хорошо, вскользь, не пробило череп, только кровища хлестала.

– А может, это я тебя приласкал! – припомнил Айфер. – У меня в драке меч выбили, так я чье-то копье подобрал и лупил направо-налево…

– Правда? – просиял хозяин. – Вот так встреча! Знаешь, друг, будешь платить только за постой и еду. Вино, сколько ни выпьешь, не поставлю в счет.

– Я много выпить могу! – честно предупредил Айфер.

– Ты про катапульту начал, – напомнил Сокол.

– Да, про катапульту… Одолела нас тогда колдовством грайанская чародейка, бросились мы наутек… паника, сумятица… Я королю жизнь спас, за что мне вознагражденье вышло! – Кринаш гордо расправил плечи.

«Не тогда ли ему подарили имя? » – подумал Ралидж.

– Нам на подмогу армия шла – тоже улепетывать бросилась, рассыпалась… Да что у вас там за колдунья такая страшная?

– Моя жена.

Кринаш устремил на Сокола взгляд, исполненный глубочайшего уважения, даже преклонения перед чужой отвагой. И не сразу вспомнил, откуда надо продолжать рассказ.

– Да… катапульта… Ее отступающая армия возле Тагизарны бросила – не до того было: слух прокатился, что подошел Джангилар с большими силами и уже на хвосте у нас висит. А я пожалел бесхозное добро – ведь хозяин «Рыжей щуки» на дрова бы хорошую вещь пустил. Дал я ему кой-какую мелочишку. Он свистнул слугам, сволокли они эту лапушку в овраг, мешковиной накрыли. А как я здесь обосновался – заплатил одному корабельщику, тот мне катапульту и доставил. Полезная штука, тролли ее боятся. Еще, говорят, ниже по течению речные пираты объявились. К нам, хвала Безымянным, пока не совались, а заявятся – встретим с почетом и лаской.

– Может, потому и не суются, что про катапульту наслышаны… и про храброго хозяина! – Сокол хлопнул Кринаша по плечу и двинулся к выходу, оставив двоих матерых вояк наперебой вспоминать славную осаду Найлигрима.

Возле очага Орешек задержался – он любил игру в «радугу». Захотелось раздвинуть круг игроков, втиснуться между ними, взять из рук соседа коробку с гремящими в ней плоскими костяшками, тряхнуть ее так, чтобы вокруг кисти крутанулась и снова в ладонь пришла…

Нельзя. Сокол. Сын Клана.

А вот Челивис забыл про свою спесь. Сидит бок о бок с матросами, что вернулись с пристани, гремит костяшками, сыплет прибаутками. Вроде ему везет…

А ну-ка, ну-ка, глянем повнимательнее… Ого!

Матросы эти, караси речные, может, и не замечают ничего, а Орешек, пообтершийся в кабаках Аршмира, профессионального игрока всегда узнает. Хотя бы по особому гибкому движению правой кисти… по манере располагать пальцы на коробке… по левой руке, с виду расслабленной от плеча до кончиков пальцев, а на самом деле – напряженной, готовой незаметно вступить в игру…

Орешек встал за плечом одного из игроков, сохраняя вид скучающего зеваки. И на Челивиса зря не таращился, зная точно, что именно хочет увидеть.

Вскоре он понял: надо предупредить Айфера, чтоб с почтенным Сыном Рода играть не садился. Везение у того – рукотворное…

Но каков мастер! Орешек и сам умел жульничать в «радугу», ему ставили руку лучшие портовые шулера… но этот знатный господин мошенничает так" чисто и красиво, что можно только восхититься и позавидовать.

Ай да Челивис!.. Может, он и впрямь едет в столицу принять наследство (не стал бы врать в дороге – примета плохая). Но чем он в Фатимире промышлял – можно догадаться…

Орешек вспомнил всадников, скачущих берегом реки, и Челивиса, сползшего от страха под скамью… В Фатимире, можно предположить, остались люди, которые о чем-то не до конца договорили с везучим игроком. И были бы весьма не прочь изловить его и закончить беседу…

Посмеиваясь, Орешек двинулся к выходу. Разоблачить шулера ему и в голову не пришло. Каждый добывает деньги как умеет.

Холодный осенний ветер ударил в разгоряченное лицо, чуть не вырвал из рук дверь. Орешек полной грудью вдохнул запах мокрой хвои, долетевшей из-за частокола. Это было приятно, но еще приятнее было знать, что в любой момент можно вернуться в светлый, хорошо протопленный «зал». Только тот, кто бродяжил, знает, какое это счастье – крыша над головой в ненастный вечер. Даже временная, не своя…

За углом дома, с подветренной стороны, послышались приглушенные голоса. Орешек насторожился: слуги-то в доме… не воры ли там шушукаются?

Шагнул с крыльца, но остановился, услышав задорный смех Ингилы. Досадливо повел плечом, повернулся, чтобы уйти в дом (не из деликатности: подслушивать Орешек любил и умел; просто – на кой ему чужое любовное чириканье?). Но помедлил, заслышав перебор струн.

Лютня негромко вызванивала мелодию. Голос Рифмоплета то ли выпевал, то ли плавно выговаривал:

Мама в детстве мне песенку пела. «Счастливее всех будет тот,

Кто по радуге, как по крутому мосту, через небо пройдет».

Не забылась мечта, не оставила детская сказка меня,

Семицветной надеждой плясала вдали, ярким чудом маня.

Без оглядки и без сожаленья оставил я старый мой дом,

И чужие дороги меня окружили змеиным клубком.

Повели, заморочили, спутались – слякоть, колдобины, грязь.

За крутым поворотом – с ухмылкой – лихая беда заждалась.

Не заметишь, как выведет тропка в коварную зыбкую мглу.

Где кусты тебе вслед меж лопаток разбойничью бросят стрелу.

Тетива пропоет – и уляжется мертвым меж сумрачных скал

Дуралей, что цветную тропу в черном мире наивно искал.

И отчаялся я, и поверил, что нет на земле красоты…

Но на горестный стон серебристою песней откликнулась ты.

На раскрытой ладони тебя перекресток, как дар, протянул.

Не гадая, не думая, я на твой смех, как на зов, повернул.

Пусть мне радуга под ноги ляжет сама – не сойду я с пути!

Мне судьба – за тобой по камням, по ухабам, по кучам брести,

Лишь бы ритмом любви отзывался в крови твой танцующий шаг…

Ты взглянула в глаза, улыбнулась и звонко сказала: «Чудак!

Понаплел, понапутал – сама уж не знаю, где сказка, где быль…

Но откуда взялась на твоих сапогах семицветная пыль?.. »

Струны смолкли. Орешек прочувствованно вздохнул: песня ему понравилась.

Но Ингила была далека от того, чтобы благодарно размякнуть в мужских объятиях.

– Дурак! – выкрикнула она неожиданно злым, резким голосом. – Ты это так видишь, да? Путь по радуге? А знаешь, что это такое – зимой ночевать в придорожных кустах, потому что крестьяне в ближайшей деревне спустили на тебя собак?.. Возвращался бы лучше домой, к родным!

Рифмоплет ответил холодно и твердо:

– Иногда лучше ночевать в мороз в придорожных кустах, чем вернуться к родным!

Орешек покрутил головой и вернулся на крыльцо, предоставив этой парочке разбираться в своих бурно развивающихся отношениях.

У двери задержался, бросил взгляд на окно наверху. Кажется, в этой комнате он оставил Фаури?

«Надо же! Вечная Ведьма! С ума сойти… »

## 18

– Надо же! Вечная Ведьма! С ума сойти…

Айрунги, чуть сощурившись, снизу вверх взглянул на призрак седобородого старца с колючими глазами. Старец, в свою очередь, не без уважения взирал на забредшего в развалины крепости путника: тот не пытался убежать, не бился в истерике, не впадал в тупое оцепенение. Напротив, со спокойным интересом рассматривал то сменяющихся над каменной площадкой призраков, то золотое ожерелье, светящееся сквозь прозрачную плиту.

Неужели отверженным магам наконец-то повезло встретить человека, способного подняться над животным страхом и грошовой алчностью?

А вот мальчишка, что пришел вместе с этим многообещающим путником, выглядит вполне обычно: вытаращенные глаза, белое лицо… в комок сжался, щенок ничтожный, и явно перестал понимать, о чем его хозяин толкует с ужасными обитателями крепости…

Но призрак очень ошибался. Ильен был достойным внуком своего деда, страх никогда не затуманивал ему мозг. Да, ноги отнимались от ужаса, голова кружилась, но главное мальчик понял четко: ожерелье, лежащее в толще камня, таит в себе страшную опасность.

Один из ваасмирских учителей (не Айрунги, другой) рассказывал Ильену о Грани Миров. Он говорил, что Врата – это прорехи в расползающейся ткани мироздания. Они, к сожалению, множатся, и если Безликие не помилуют этот мир, он тоже будет скомкан и смят, сольется в один клубок с Подгорным Миром…

Наслушавшись учителя, Ильен долго потом не мог спать спокойно. Стоило закрыть глаза, как мерещился растерзанный, разорванный в клочья город, куда островками вплывают какие-то чужие, враждебные леса, бурые болота со скалящимися из тины чудищами…

Проклятая золотая штуковина, что нагло посверкивает из камня, может приблизить гибель мира. Ясно же, что отсюда надо немедленно уходить!

Но Айрунги… что он делает? Неужели не понимает… он же самый умный… о Безликие, он с ними торгуется!..

– Сокровища – это прекрасно. Однако золото можно раздобыть где угодно. В Кровавой крепости есть кое-что более ценное, чем монеты и драгоценные камни.

– Да? Что же это за ценности мы тут проглядели за пять веков?

– Во-первых, доброе расположение Семи Магов…

– Не понял… – растерялся старик. Туманный столб заколыхался, расплылся и вновь сгустился, приняв обличье воина в кожаной куртке. Ильен уже видел смену призраков, но вновь она так ударила по натянутым нервам, что мальчик чуть не закричал. Хотя у призрака был совсем не грозный вид. Скорее, ошарашенный.

– Что ты сказал, путник? Ну-ка, повтори! Доброе расположение?! Ты не первый, кто забрел сюда за пятьсот лет… чего только люди у нас не просили… но чтобы это!..

– А что здесь удивительного? Я с детства слышал о Восьми Ночных Магах – и считаю великими именно вас, а не тех, первых… Преклоняюсь перед вашим мужеством, бунтарским духом, умением бороться до последней черты… а теперь вижу – и за последней чертой!

– Я с тринадцати лет усвоила, – насмешливо перебил женский голос из пустоты, – что, если кто-то меня нахваливает – значит, ему от меня что-то нужно!

– Разумеется! – не смутился Айрунги. – И открыто скажу, на что рассчитываю. Когда вас снова станет восемь и вы вернетесь в этот мир, вы ведь не усядетесь вышивать крестиком!

– Я уж точно не усядусь! – хохотнул воин.

– Могу себе представить, какие планы выносили вы за века… Кстати, вы говорите не так, как, если верить рукописям, говорили пятьсот лет назад. Думаю, о нынешнем мире вам известно довольно много…

– Наблюдательный… – неопределенно хмыкнул воин.

– Верно. Это одно из моих многочисленных достоинств. Вот увидите, я смогу быть полезным. Это и есть плата, которую я прошу: хочу быть в игре. Вам понадобятся помощники. Такие люди, как я. А таких на свете мало, так что повезло не только мне, но и вам.

– Не только наблюдательный, но и скромный! – оценила невидимая женщина. – А что «во-вторых»? Ты же говорил – «во-первых»…

– Да, верно. Есть и «во-вторых». Совсем недавно, прямо перед нами, сюда должен был явиться один человек… Я шел по его следам.

– Был один. Только не человек.

– Н-не человек? Но кто же?..

– Не знаю, – усмехнулся воин. – До сих пор спорим. Но раз что-то непонятное – лучше от него избавиться. Так что ты с ним уже не побеседуешь. Забудь.

– Не человек, да? Очень интересно… Хотя, собственно, мне не он нужен. Он украл одну вещь, доставшуюся нам с мальчиком от близкого человека. Небольшой кинжал с золоченой рукояткой. Грошовая безделушка, но бесконечно дорога как память. Пусть кинжал вернут нам прямо сейчас. В качестве задатка.

– Никаких задатков! – провизжал откуда-то вредный старикашка. – С чего это ты перед серьезным делом заговорил о памятных вещицах? Да, от того типа осталось какое-то тряпье и оружие. Вернешься – заберешь. Только не вздумай нас обмануть, потому что…

Старика перебил доносящийся сверху сипящий голос:

– С-скорее! С-спеши!

Ильен вскинул глаза – и воздух комом застрял в горле. Полнеба над ним закрыла вставшая на дыбы огромная ящерица. Чешуя отливала синевой, пасть ощерилась клыками, два маленьких красных глаза смотрели враждебно и колко. А с середины лба прямо на Ильена пялился третий глаз – громадный, зеленый…

Это было уже слишком. Земля ушла из-под ног мальчика, стена кустов медленно-медленно повернулась перед глазами. И все объяла мягкая, глубокая, уютная темнота…

Почему Ильену плещут в лицо водой, зачем?.. Ах да, это ему снится… Нет, это ему не снится… Он лежит на чем-то жестком, холодном… Над ним склонился учитель с флягой в руках…

Ильен дернулся всем телом: вернулись воспоминания, а с ними – страх.

Учитель не дал ему ни подняться, ни заговорить. Нагнулся еще ниже, жарко зашептал в самое ухо:

– Молчи и делай, что скажу… Мой мальчик, я знаю… Если такую вещь возьмет в руки ребенок… невинная душа… артефакт потеряет вредоносные свойства. Достань ожерелье из выемки. Просто возьми и дай мне.

Страх сжимал душу, шепот учителя становился все горячее, а унаследованный от деда здравый рассудок подсказывал: что-то здесь не то…

Но учитель-то, учитель!.. Если ему не верить – кому тогда верить?

Сделав над собой усилие, мальчик встал, бросил быстрый взгляд на фигуру над каменными плитами (хвала Безымянным, опять воин, а не чудовище!), молча подошел, нагнулся, взял ожерелье…

Айрунги, торжествующе улыбаясь, почти выхватил добычу из рук мальчика.

– Эй, – возмутился было призрак, – ты что, мошенничать вздумал?..

– Не говори ерунды! – твердо и независимо перебил его Айрунги. – У нас уговор – и я намерен его соблюдать. Я сам заинтересован в том, чтобы вернуться с победой и получить награду. Я вам эту Вечную Ведьму за косы приволоку. Но не выношу, когда меня запугивают, давят на меня! Запомни: пес сидящий на цепи, дичи не принесет!

– Да? – хмуро переспросил воин. – Что ж, попробуем поверить… Удачи тебе!..

Ильен на негнущихся ногах двинулся за учителем. Он брел, молча глядя в спину Айрунги. Во рту был мерзкий вкус, в душе – почему-то чувство вины… не перед учителем… может быть, перед самим собой?..

Когда путники оставили развалины Кровавой крепости далеко позади, Ильен заговори:

– Учитель… неужели ты правда будешь им служить? Они же плохие, я читал… они чуть весь мир не погубили…

– Запомни, – веско прозвучало в ответ, – Айрунги Журавлиный Крик всю жизнь служил и служит только одному человеку на свете. И этот человек сейчас перед тобой!

– Но ожерелье…

– … Указывает мне путь, вот и все. Я четко ощущаю, в какой стороне находится Вечная Ведьма. Кому от этого плохо? Тебе, мне, миру?.. Подними голову, мой мальчик, не хмурься! Я человек бывалый, не натворю глупостей, заполучив волшебную вещицу. Держись ближе к Айрунги – не пропадешь!

## 19

– Ну и что же мне теперь с вами сделать? – спросил голос.

Первой пришла в себя Аранша. Живот и грудь еще обжигал изнутри пронзительно-ледяной ком ужаса, а руки уже взводили тетиву арбалета.

– Не стреляй, – шепнул Керумик. Он видел жест наемницы: странная, полная огней тьма немного отодвинулась, теперь троих путников окутывало что-то вроде мягкого прозрачного сумрака.

– Кто здесь? – звонко спросила Волчица. – Куда мы попали? Если у этих мест есть хозяин, мы не причиним ему зла…

– Трое… – задумчиво отозвался голос. – Это много. Одного, пожалуй, можно оставить… ну двух… но трое – это уж слишком.

– Стрелять буду! – предупредила Аранша, вскинув арбалет и пытаясь определить, откуда идет голос.

– Какая смешная! – мягко, почти нежно сказал невидимый хозяин – и сразу же за этими словами раздался испуганный женский вскрик. Аранша потрясенно вскинула перед собой опустевшие ладони:

– Как труха… между пальцев… арбалет… Арлина успокаивающе обняла наемницу за плечи и почувствовала, что та дрожит всем телом.

– Она не стала бы стрелять! – крикнула Волчица в круговерть огней. – Не надо ее наказывать! Отпусти нас!

– Вспомнил! – обрадовался в ответ голос. – Вы – люди, да? То-то ваш язык так легко разгадался… ведь я его уже знаю! У меня жили две такие зверушки, называли себя – Подгорные Охотники. Забавные, все норовили удрать. Жаль только, что жизнь у вас, у людей, короткая Что это за домашнее животное – только его завел, а оно сразу дохнет!

– Домашнее животное?! – охнула Аранша.

– Послушай, почтеннейший, – Арлина старалась говорить как можно убедительнее, – произошло недоразумение. Ты принимаешь нас за животных, но дело в том, что люди – существа разумные…

– Это вам так кажется, – перебил ее скучающе-снисходительный голос. – Пожалуй, я оставлю вот эту… которая хотела в меня стрелять.

– А остальных куда? – не без интереса спросил Керумик.

– Ну… не знаю… убью или вышвырну отсюда…

– Вообще-то лучше бы вышвырнуть… – бормотнул Охотник.

– А… почему я? – брякнула, растерявшись, Аранша. Она не ждала ответа, но голос любезно разъяснил:

– Ты скоро будешь размножаться. Вероятно, это будет интересное и познавательное зрелище.

– Чего-о?! – непонимающе рыкнула наемница… и вдруг осеклась, залилась багровым румянцем – даже в полумраке заметно. Вслед за ней ахнула Арлина, негромко выругался Керумик.

Волчица быстрее других пришла в себя и заявила неведомому хозяину:

– Все-таки не повезло тебе с домашними животными, уважаемый. Я Араншу знаю, она в неволе зачахнет…

– Зачахну! – обрадованно подхватила наемница. – Пить не стану, есть не стану… буду сидеть и глядеть перед собой пока не сдохну!

– И разговаривать не будешь? – обеспокоился голос.

Аранша затрясла головой с выразительным мычанием – словно уже откусила себе язык, чтобы ненароком не порадовать гостеприимного хозяина беседой.

– А… кого из вас мне тогда оставить? – послышался недоуменный вопрос.

Гости наперебой начали уверять, что не годятся для плена – такими уж капризными и нежными уродились! Керумик даже улегся на еле видимый в темноте пол и вдохновенно изобразил гибель в лютых корчах.

Под таким напором человеческих эмоций хозяин дрогнул, растерялся и соболезнующе предложил прикончить бедняжек, чтобы не мучились.

Бедняжки не оценили трогательного порыва, сердечное предложение отвергли и предложили за свою свободу выкуп.

Хозяина рассмешила очаровательная наглость двуногих зверушек, вообразивших, что они смогут угодить ему подарком.

Но тут с пола подал голос Керумик:

– А может, мы для тебя поймаем какого-нибудь зверя по смешнее… и чтоб жил подольше… чтоб он тебя пережил, паучина треклятый! – Последнее было сказано негромко и в сторону.

– Да? – заинтересовался хозяин, то ли не расслышав нелюбезной реплики, то ли не соизволив обратить на нее внимания. – И кого бы ты мне предложил?

– Притворяшку. Это не зверь, а целый зверинец.

– Притворяшку? Не знаю такого… Те два Охотника никогда…

– Значит, тебе дураки попались!

Керумик, похоже, освоился с ситуацией. Он непринужденно уселся на полу и начал рассказывать о звере размером с собаку, который умеет принимать множество обличий. То крылья отрастит, то ласты, а если надо – клыки из пасти выпустит. Но это так, попугать встречных чудищ. Сам притворяшка – робкий, тихий… насекомых лопает, яйца птичьи…

– Хочу! – очарованно отозвался хозяин. Огоньки завертелись, словно ветер закрутил стайку светлячков. – Хочу притворяшку! Иди и поймай! Но вот эта, смешная, побудет здесь, а то вдруг ты погибнешь, я вообще ни с чем останусь…

– Идет! – подозрительно легко согласился Керумик.

– Это что ж выходит – я здесь застряну? – возмутилась Аранша. – Одна?!

– Не плачь! – утешил ее голос (хотя Аранша и не собиралась пускать слезу). – У тебя будет своя будка и кормушка. Смотри!

Темнота отступила, открыв некое подобие бревенчатой крестьянской избы. Одна стена отсутствовала, взгляду открывалось внутреннее убранство избы: тяжелый стол, широкая скамья, на которую брошено что-то вроде лохматого тулупа… плетеные камышовые циновки на полу… все вроде бы настоящее, но что-то не так… ах да, окон нет! Кстати, светильников тоже нет – откуда же свет такой хороший да ровный? И где очаг?

Араншу заинтересовали не тайны «избы», а стоящий на столе горшок, из-под крышки которого струился пар. Она решительно двинулась к «избе», по-хозяйски прошагала по циновкам и, сняв крышку, заглянула в горшок.

– Да чтоб мне околеть! Каша! Брюквенная! Ух, ненавижу! У нас в деревне эту дрянь варили, когда улова не было. Я что, это жрать должна?!

– Не капризничай! – одернул ее хозяин. – Те двое, что до тебя здесь жили, каждый день эту кашу ели да нахваливали.

– То-то они у тебя быстро померли… Госпожа, Керумик, скорее ловите того зверя крылатого, выручайте меня отсюда!

– Да уж, поторопитесь! – насмешливо подхватил голос. – А то, когда вернетесь, можете не узнать свою подружку.

– Почему? – испугалась Арлина.

– В моем доме время течет не так, как за стенами. Вы там побродите не спеша, поохотитесь, вернетесь – а она уже седая, дряхлая.

Аранша застыла в неловкой позе, прижав к груди глиняную крышку.

Волчица в смятении обернулась к Керумику.

– Очень может быть, – неохотно подтвердил тот. – g каждой складке время бежит по-своему. Чаще всего разница невелика, но иногда – ого-го!

Арлина бросилась к наемнице, схватила за плечи, заглянула в глаза:

– Слушай меня! Клянусь детьми, клянусь мужем, клянусь Безликими! Я не уйду из Подгорного Мира, пока не спасу тебя! И я не умру, пока не спасу тебя! Слышишь, не умру! Ты верь, обязательно верь! Ты вернешься к мужу! И не старухой вернешься, я клянусь!

Бледная, без кровинки в лице, Аранша хотела что-то сказать, но не смогла – лишь кивнула, принимая клятву.

Волчица повернулась к Керумику и спросила свирепо, словно парень был в чем-то виноват:

– Ну, говори! С чего думаешь начать охоту? Тот задумался лишь на миг.

– Притворяшки сами не растят детенышей – подбрасывают в норы и логова к другим животным. Маленькое существо учится подражать чужой внешности – или погибает. К хищникам в берлогу мы, ясное дело, не сунемся. Есть в одной из ближних складок речка Тарахтелка – бежит по дну ущелья, камешками постукивает. Стены ущелья высокие, крутые. Там живут большими колониями Скальные Ползуны. Насколько помню, у них сейчас подрастают детишки. Ползуны нас не сожрут, когда мы с их потомством знакомиться полезем.

– Пошли! Скорее!

– Что «скорее»? Мы пока туда доберемся… Это же отсюда – несколько складок…

– Придумай что-нибудь, не то убью!..

– Не надо ничего придумывать, – вмешался хозяин. – Выйдете отсюда и окажетесь на берегу этой самой Тарахтелки.

– Да? – заинтересовался Керумик. – Отсюда так много выходов?

– Выход один. Но он везде, во всех складках…

Арлина ничего не поняла, зато Керумик деловито кивнул и небрежно ухватил госпожу под локоток: идем, мол! Наемница хотела одернуть наглеца, но было поздно: Волчица и этот сомнительный тип исчезли в хитросплетении огненных вспышек.

* * *

Джилинер стиснул кулаки, увидев в резной деревянной раме край скалистого обрыва, заросший низкими разлапистыми деревьями, и двух путников, мужчину и женщину, осторожно пробирающихся меж стволов.

– Волчица! Опять Волчица! Поторопился я сбросить ее со счета!

Джилинер не бросал слова в никуда: он обращался к своему двойнику, что скрывался где-то в зеркальных слоях, терпеливо ожидая, когда можно будет всплыть наверх, показать свое лицо.

– Я-то думал – она теперь годится только с детишками возиться… а она… она…

На зеркальной глади рыжеватый парень что-то предупреждающе сказал своей спутнице и указал кончиком меча вверх, в полуоблетевшую крону. Волчица кивнула, достала из ножен меч и двинулась дальше, время от времени поглядывая наверх.

– Зачем ей понадобился Подгорный Мир? К какому Источнику Силы хочет она припасть? Как вступит в игру?.. Нет, с ней надо скорее покончить. Немедленно, сразу отправить в Подгорный Мир Второго… Впрочем, постой! – воскликнул Ворон таким тоном, словно его двойник ринулся исполнять приказ. – Может, не придется с ней возиться. Смотри!

Под ногами у путников засверкали искорки. Их стало больше, они слились в золотую змейку. Змейка быстро выросла – и вот уже дорогу людям пересекает светящаяся тропка.

Ожидая опасности сверху, путники почти не смотрели себе под ноги. Вот они шагнули на тропу из желтого света. Остановились. Помедлили. Вдруг лица их стали каменными, застывшими. Мужчина медленно повернулся и пошел по дорожке. Женщина последовала за ним – туда, где золотистая полоса, манившая их за собой, стекала вниз, за край пропасти.

## 20

Утреннее солнце сидело на гребне частокола и дерзко таращилось на пробуждающийся постоялый двор.

Спускаясь с крыльца, Орешек прикидывал: не зря ли он надел плащ? Тепло вроде…

Но возвращаться в дом не хотелось. Настроение было испорчено во время утреннего умывания. Дагерта, грех жаловаться, расстаралась: согрела большой таз воды, приготовила льняное расшитое полотенце (наверняка самое лучшее, из какого-нибудь заветного сундука вытащенное), сама с ковшом встала возле таза, готовая высокородному гостю на спинку полить. Высокородный гость с шуточками да улыбочками потащил через голову рубаху, но вдруг остановился, плеснул себе в физиономию пару пригоршней воды и поспешно покинул недоумевающую хозяйку.

Глупо огорчаться из-за ерунды, но что поделать – до сих пор стыдится он своей исхлестанной спины. В крепости слуги привыкли к шрамам Хранителя, а здесь… Конечно, Дагерта не посмела бы задать Соколу ни одного вопроса, но… Тьфу! Уж лучше где-нибудь у реки скинуть рубаху да вымыться как следует! И не нужна ему подогретая вода!

У пристани возвышался корабль, наполовину вытащенный на берег. Вокруг суетились матросы. С палубы, перегнувшись через борт, им что-то кричал Аншасти. Орешек вспомнил, что купца вечером не видно было на постоялом дворе. Он что, так и ночевал на палубе? Ну и человек! Прямо пес сторожевой!..

Обойдя корабль, Орешек двинулся дальше по берегу. Вскоре путь преградила небольшая речка, впадающая в Тагизарну. Что ж, искупаться можно и в ней, только местечко хорошее найти…

И такое местечко нашлось! Деревья приглашающе расступились, открыв черную глубокую заводь. Орешек огляделся – далеко же он забрел! – и не спеша начал раздеваться, Аккуратно повесил на куст плащ с зеленой заплаткой на капюшоне. Привычно скользнул рукой по груди, чтобы расстегнуть перевязь, и хмыкнул, вспомнив, что оставил Саймингу на постоялом дворе. Снял цепочку с серебряным соколом, обмотал вокруг ветки. Стянул через голову рубаху, скинул сапоги, с удовольствием почувствовав под босыми ногами холодную росистую траву. Потянулся, огляделся – а хорошо здесь! Деревья смыкаются над головой желто-зеленым сводом, по другому берегу ивняк опрокинул в воду ветви… В Грайане сказали бы: русалочьи места! Интересно, а в Силуране русалки водятся?..

И тут же выяснилось – водятся!

Черная заводь вздрогнула и пошла кругами, выпустив на поверхность смугло-розовое чудо. В лесную тишину, сплетенную из шума ветвей и журчания реки, ворвался дерзкий, звонкий смех. Крепкие ладошки ловко ударили по воде, подняв вокруг русалки два крыла брызг.

– Замерзнешь, дуреха! Кто же осенью купается? Вон уже синяя вся, как цыпленок за три медяка!

– Где синяя?! – возмутилась столь явным поклепом юная нахалка, высовываясь из воды по пояс. – Где-где-где? Да пускай мой господин глянет как следует! Я же силуранка, меня в детстве мама в Горную Колыбель клала! Это грайанцы – неженки, холода боятся!

– Драть тебя, паршивку, некому! – вырвалось у Орешка из разом пересохшего горла. – Маленькая, а бесстыжая! Сколько тебе, пятнадцать?

– Вот еще! Семнадцать! – Ингила перевернулась на спину и в несколько красивых гребков очутилась на середине речки. – А драть меня некому, это господин правильно сказал. Чтоб выпороть, меня нужно сперва поймать. А не родился еще грайанец, который бы осенью в холодную воду полез! Верно-верно-верно!

Нет, это ей с рук не сойдет! Много она знает о грайанцах, русалка сопливая! Да Орешку и зимой доводилось купаться!

Как был, прямо в штанах, Орешек обрушился в ледяную темную воду. Девчонка повернула голову на шум, ойкнула и поплыла быстрее. Но где было этой верткой щучке тягаться с Орешком! В несколько сильных взмахов он сократил расстояние меж собой и Ингилой. Девчонка была почти у берега, встала ногами на дно, вскинула руки к ветвям – и тут преследователь оказался рядом.

Ингила обернула к нему смеющееся лицо, в котором не было ни тени страха, и ударила ладошкой по воде. Взметнувшийся веер брызг хлестнул Орешка по лицу, смывая память о жене, о близнецах, о далекой крепости, ставшей любимым домом. А вторая пригоршня воды, обрушившаяся на него вместе с насмешливым хохотом, заставила забыть собственное имя.

Рывок вперед – и в объятиях затрепыхалась холодная веселая рыбка, лучшая добыча на свете. Ах, хитрюга, вырывается, да не очень!.. Его руки бережно подняли повыше маленькое гибкое тело – и в глаза плеснул– ясный взгляд, в котором сия-ли насмешка и нежность. Тонкие смуглые руки обхватили его за шею, губы нашли губы… Ах, каким чудесным был этот поцелуй со вкусом речной воды! Как уткнулись в грудь парня маленькие крепкие грудки – так плотно, что слышно было быстрое, частое биение сердца девчонки… А солнце дробилось в воде, а ветер отряхивал с ветвей росу на обнявшихся людей, а кусты смеялись: «Ай да парочка!.. »

Ох, нет, какие там кусты! Вполне человеческий голос насмешливо сказал совсем рядом:

– Ай да парочка! Глянь, как лижутся! Мне завидно, а тебе?..

Орешек рывком отстранил от себя девушку, глянул через ее плечо на берег. Ингила повернула голову и взвизгнула.

Сквозь ветви на них пялились двое: молодой смазливый парень с короткой светлой бородкой и долговязый тип с башкой, похожей на охапку соломы.

Что самое поганое, у длинного был меч. А у красавчика – арбалет. И стрела лежала в желобке.

– Веревка у тебя? – спросил смазливый чуть нараспев. – Скрути-ка этим голубкам крылышки!

Долговязый что-то буркнул, подтянул свои сапоги и шагнул в воду. Орешек стоял, опустив руки, мучаясь от ярости и бессилия. Много ли сделаешь под прицелом?

А вот Ингила, умница, догадалась: вцепилась в ветку, подтянулась на ней (смазливый даже рот разинул от такого дивного зрелища) и резко разжал руки. Освободившееся деревцо качнулось назад, хлестнув красавчика по физиономии. Не так уж сильно и хлестнуло, но тот вскрикнул, выронил арбалет, вскинул руки к лицу…

Ну, Орешку не надо пьесу вслух читать, он и сам сообразит, что ему в этой сцене делать. Крепкий пинок долговязому в пах – завыл, согнулся! – и быстрее в заросли, пока второй гад не опомнился. В этих кустах можно армию спрятать, а Ингила, молодчина, уже сбежала…

Нет, не сбежала! Услышав пронзительный визг, Орешек остановился, обернулся. Увидел: какая-то жуткая старуха выкрутила обнаженной девушке руки, приставила к шейке нож

– Эй, где ты там? Выходи, не то твою подружку порешу! Парень застыл, лихорадочно соображая: как помочь Ингиле?

Промедление оказалось для него роковым. Тяжелый удар обрушился на затылок. В последний раз пронзительно вспыхнуло перед глазами солнце – и мир вокруг померк.

## 21

Толстый изогнутый сук навис на пути идущего впереди мужчины – на уровне лица. Человек, тупо глядевший перед собой и равномерно переставлявший ноги, даже не попытался обогнуть препятствие или просто наклонить голову.

Удар по лбу привел Керумика в чувство. Затуманенные глаза прояснились, он охнул, спрыгнул с золотистой дорожки и за локоть рванул в сторону Арлину. Женщина кубарем полетела наземь, вскочила на ноги – и опомнилась. Перевела взгляд с золотой дорожки на Керумика – и обратно на дорожку, стекающую в пропасть.

– А… а что там, внизу?

– Не знаю. Думаю, дожидается кто-нибудь с разинутой пастью. Пойдем отсюда, не то он еще что-нибудь придумает…

Роща осталась позади, путники очутились среди поросших пышным мхом валунов. Внизу гремела неугомонная река.

– Устала? – заботливо спросил Керумик. – Проголодалась? Вот здесь и отдохнем, здесь ветра нет.

– Ничего, я не устала… Пойдем скорей!

– Голодными все равно далеко не уйдем. Садись, развязывай мешок.

Арлина неохотно подчинилась: набросила плащ на валун, села… а и впрямь ноги гудят, чуть не отваливаются! Набив рот хлебом и сыром, она тоскливо глядела в ту сторону, куда лежал их путь, и краем уха слушала, как Керумик Рассказывает о какой-то дивной маленькой долине с серебристо-синей мягкой травой и жаркими цветами… а сама думала: «Вот мы сидим, жуем, а у Аранши, может, уже несколько дней прошло! »

Не дослушав Охотника, Волчица поднялась на ноги и зашагала по берегу. Керумик догнал ее.

– Не сюда. Возьмем правее, прямо на скрип… ах да, ты слышишь колокольчики… ну, тогда на звон. Всего три складки

– и мы на месте. Одна, правда, противная: там тучи насекомых, здоровенных таких…

– Не люблю насекомых… Ой, какое дерево громадное! Оно хищное? За людьми гоняется? Или, может, разговаривает?

– Да нет, дерево как дерево… растет себе…

– Надо же! – изумилась Арлина. – Оказывается, и в Подгорном Мире бывает что-то обыкновенное… растет себе… – Волчица с симпатией поглядела на гигантское дерево. – Да, я ведь не поняла: а зачем нам куда-то… за три складки? Этот мерзавец, у которого Аранша осталась, обещал, что мы сразу к Тарахтелке выйдем.

– Ну да, вот она, Тарахтелка… но я же тебе говорю: долина с синими травами… ветер сладкий, медовый… а у цветов в венчиках такой нектар! Попробуешь – ввек никакого вина не захочешь! А лепестки нежные, кисловато-сладкие, так во рту и тают…

– Да я не проголодалась… Далеко отсюда колония Скальных Ползунов?

– А на что тебе эти вонючки понадобились?

– Как – «на что»? Притворяшку искать… ну, среди их детенышей!

– Притворяшку?.. Ох, а я думал – ты все поняла… Нет никаких притворяшек. И не бывает.

– Не бывает?.. А… а что же мы за Араншу предложим?

– При чем здесь Аранша? Я ее в Подгорный Мир не звал, сама навязалась.

Волчица остановилась, медленно осознавая всю громадность навалившейся на нее беды.

– Но как же ты… что ж ты натворил, придурок?! Или не слышал, как я поклялась…

– Слышал. Чем ты клялась? Детьми, мужем, Безликими? Все это осталось в прошлой жизни, по ту сторону Грани Миров. А сейчас ты там, где должна находиться по праву. Это и есть твой мир, ты для него создана.

Арлина окаменела – таким чужим и страшным вдруг предстал перед ней этот веснушчатый рыжий парень. Страшнее оборотня.

Керумик неверно истолковал ее молчание и, ободренный, заговорил. Это был страстный, горячий рассказ о восемнадцатилетнем мальчишке, который однажды увидел прекрасную Дочь Клана, далекую, недосягаемую. О том, как мальчишка потерял покой из-за той, на которую и смотреть-то мог лишь украдкой, о том, как пытался выбить клин клином, заставлял себя полюбить другую женщину, но понял, что даже сильный человек не пересилит собственное сердце. Как уходил, словно в спасение, в самые страшные, самые опасные складки Подгорного Мира, чтобы в схватках с неведомыми грозными силами забыть хоть ненадолго о разъедающей душу безнадежной любви. Как однажды, глядя в черное небо с двумя лунами, вдруг понял: это и есть его настоящий мир. Мир, который не сотворили Безликие и над которым они не властны. Мир, куда не ступали Двенадцать Магов и где не хозяйничают их потомки. Мир, где в вихре прозрачных движущихся складок двое могут быть просто мужчиной и женщиной – и никто не запретит им этого. Дивный мир, ежедневно меняющий свое лицо, никогда не застывающий в постылом и скучном однообразии…

– Ты сама это чувствуешь – верно, любовь моя? Ты – своя, здешняя, ты по ошибке рождена за Гранью… Я – король Подгорного Мира, ты – королева… прими же власть над своими землями, государыня!

Керумик был красноречив и пылок, в золотистых глазах полыхала страсть – неподдельная, давно выношенная в сердце и теперь прорвавшаяся наружу.

На беду Охотника, Дочь Клана перестала понимать его выразительную речь в тот самый миг, как прозвучало слово «любовь». Оно обожгло гордость женщины, заставило встрепенуться, вскинуть голову, твердо сжать губы. Сейчас она думала не о том, что любит другого. И не о том, что дома ее ждут двое детей. Нет, высокородную госпожу потрясло то, что ничтожество из Семейства смеет влюблено пялиться в лицо Волчице… О Безымянные, эта тварь еще и разговаривает!..

Завораживающий жаркий голос не давал собраться с мыслями, но едва Керумик замолчал, оскорбленная женщина качнулась вперед, взмахнула рукой – и оглушительная оплеуха обрушилась на физиономию наглеца.

Голова Охотника мотнулась от удара, но парень не вскинул руку, чтобы защититься. Кончиком языка слизнул каплю крови с разбитой губы и спокойно, даже весело сказал:

– Ничего, это пройдет…

– Убила бы тебя! – от всей души выдохнула Волчица. Керумик понимающе кивнул:

– Я так и думал… И что ты будешь здесь делать одна? Побежишь к своему Соколу? Ну беги…

Арлина с ужасом поняла, что мерзавец прав. Она здесь проживет не дольше, чем слепой котенок среди стаи голодного воронья. И Араншу не выручит, и мужу не поможет, и близнят сиротами оставит.

Так что ж теперь, уступить свихнувшемуся рыжему наглецу?.. А это просто не получится! Руки не поднимутся его обнять, губы не разомкнутся для ласковых слов. Даже ради спасения Ралиджа!

Потянуть время, обмануть негодяя – мол, подожди, я должна разобраться в своих чувствах… Но еще неизвестно, согласится ли он на отсрочку. Вон как глаза сверкают – хоть костер от взгляда разводи!..

Ох, но ведь врать можно по-разному!..

Керумик с удивлением увидел, как Арлина спокойно о, кинула голову, смерила его взглядом. Изумрудные глаза холодны и насмешливы… С ума сойти, да она же улыбается!

– Ну, – сказала Волчица, в точности повторяя интонации недавно пленившего их «хозяина», – и что мне теперь с тобой сделать?

Это был голос Дочери Клана. И гордый Подгорный Охотник, который только что был готов бросить к ногам любимой огромный мир, на миг почувствовал себя испуганным простолюдином, навлекшим на себя гнев высокородной госпожи. Он побледнел, отступил на шаг.

– В кого же мне тебя превратить? – Волчица не обращалась к нему с вопросом, просто рассуждала вслух. – Проще всего в камень, но оставлять тебя здесь глупо. В стаю крыс? Разбежишься во все стороны, собирай тебя потом… В собаку? Это можно, только очень крупная выйдет…

– Но-но-но! – опомнился Керумик. – Вот запугивать меня не нужно! Я кое-что разузнал в крепости про твой дар. Он у тебя капризный, а уж превращать людей в разное зверье ты сроду не умела!

– Оглянись! – надменно ответила госпожа. – Разве мы в крепости? Подгорный Мир вливает в меня силу. Мой предок, Первый Волк, позавидовал бы мне сейчас…

– Еще беда! – вдруг перебил ее Керумик. – А ну бегом отсюда, милая!

При этом лицо его так исказилось, что Арлина, пропустив мимо ушей оскорбительное слово «милая», подхватила свой мешок и без оглядки помчалась за Охотником.

У высоченного дерева Керумик остановился, уперся руками в ствол, пригнул спину. Арлина поняла его без объяснений: быстро и ловко вскарабкалась на толстый нижний сук, растянулась на нем, подала Охотнику руку. Керумик больно вцепился в тонкое запястье и влез наверх, чуть не сдернув при этом женщину с ветки.

– Ты в порядке? – озабоченно спросил он. – А где твой арбалет?

– Обронила… – Арлина бросила взгляд вниз – и едва не сорвалась вслед за своим злополучным оружием.

Внизу копошился плотный ком из сбившихся вместе мохнатых бурых тел. Время от времени оттуда высовывались головы на длинных шеях и с огромными зубастыми пастями.

– Жаль!.. – Керумик явно сдержал ругательство. – Арбалет бы пригодился… Ладно, мешки при нас, фляги… Придется поиграть с этой дрянью в игру под названием «кто кого пересидит».

Он удобно устроился возле ствола, прислонившись к шершавой коре, и устало прикрыл глаза. Арлина перелезла на соседнюю ветку и полулежа расположилась в широкой развилке.

На смену страху пришла злость. Женщина ядовито поинтересовалась:

– Ты, кажется, только что объявил себя здешним королем? Преклоняюсь перед твоим могуществом! Какой у тебя величественный трон! А подданные так и вьются вокруг тебя… Может, окажешь им честь и спустишься вниз, о всесильный государь Подгорного Мира?

Керумик лениво приоткрыл один глаз и дал Волчице сдачи:

– А моя госпожа, кажется, обладает великим даром? Она у нас наследница Первого Волка, верно? Почему бы Дочери Клана не превратить эту стаю во что-нибудь более приятное для глаз? Скажем, в клумбу с лилиями. Или в гигантский торт с кремом…

Его прервал панический вой. Стая первой заметила новую опасность.

С силой ударяя по воздуху широкими кожистыми крыльями, с неба снижался огромный иссиня-черный дракон.

## 22

Шершень неторопливо, вразвалочку вышел к костру.

В кои-то веки его бестолочи-подручные что-то сделали сами – и сделали хорошо! Отменная добыча. Господин будет доволен.

Шершень хозяйски осмотрел сверкающую гневными глазами обнаженную девушку. Тоненькая, но ладная… и мордочка смазливая… Нет, такую обидно отдать в рудник. Лучше расстараться да переправить в Наррабан. Хлопот больше, но дело окупится.

– Я приглядела, чтоб парни с ней не баловались, – буркнула старуха, помешивая кашу в котле над костром.

Шершень одобрительно кивнул. Умница бабка! До последнего костра не забудет атаман историю, в которую однажды по дурости вляпался. Прихватили они на грайанской стороне проезжего купца с дочерью. Ну, купчишка обычной дорогой в рудник отправился, а с дочкой вышла закавыка. Уж больно хороша была, мерзавка! Ну, Шершень не утерпел – сам с ней поиграл и ребятам попользоваться разрешил… Кто ж знал, что из-за ее несравненной красы господин пленницу чуть ли не на год при себе оставит! Очень неосторожно, да разве ж господину кто указ!.. Так она, змея, воспользовалась тем, что хозяин ее на груди пригрел, да и наябедничала на Шершня с его парнями. Да еще такого добавила, чего и вовсе не было… Ух, осерчал господин – вспомнить жутко! Даже бабке перепало, хотя уж она-то ни сном, ни духом…

– Найди девчонке какую-нибудь тряпку прикрыться! – приказал атаман старухе и обернулся ко второму пленнику, сидящему на траве. Тот не пошевелился, даже глаз не поднял.

Эх, досада! Ну, почему Шершню не судьба была стать обычным работорговцем, в открытую сбывающим свой товар? Как бы он заработал на этом красивом мускулистом парне с широкими плечами! Хотя, судя по исхлестанной спине, он строптив. Связан по рукам и ногам – стало быть, сопротивлялся… ^прочем, это значения не имеет. Краденой добыче одна дорога – в рудник, а тамошние гниды и трети настоящей цены не дадут. А уж как они там, под землей, будут этого парня обламывать – это их заботы…

Впрочем, парня надо расспросить. Иногда добыча подносит такие сюрпризы, что только диву даешься!

Шершень уселся рядом с пленником, дружески хлопнул его по широкому плечу:

– Ну, что пригорюнился? Может, оно для тебя и к лучшему обернется… Эй, оболтусы, дайте гостю хлебнуть чего покрепче!

Недомерок поднес к губам «гостя» глиняную фляжку. Тот, запрокинув голову, жадно глотнул.

– Ну, вот… Да не переживай! Уж я расстараюсь, пристрою тебя в хорошие руки, в богатый дом. Будут тебя там ценить и беречь, как камень в перстеньке… Давно в бегах-то?

– С полгода уже… – чуть помедлив, признался пленник.

Сзади громко ойкнула девчушка. Шершень обернулся, бросил взгляд на изумленное, испуганное личико (похоже, парень скрыл от подружки, что он беглый) и вернулся к задушевной беседе:

– И не надоело тебе бродяжить?

– И то уж надоело… – признался пленник. Губы его расползлись в доверчивой улыбке, придавшей ему глуповатый вид. – А только бывают хозяева, от которых и улитка деру даст.

– Это верно, – сочувственно поддакнул Шершень. – Вон у тебя спина какая, прямо жалость берет… Это где ж такие зверюги поганые водятся, неужто в здешних краях?

– Не-а, в Грайане, – разоткровенничался парень (похоже, успевший окосеть от глотка из фляги). – На границе крепость такая – Найлигрим. Дарнигар тамошний… у-у, сволочь рыжая… нахлебался я от него…

– Оно и видно. Крепко тебе досталось.

– Мне досталось?! – громогласно возмутился захмелевший дурень. – А ему, думаешь, не досталось? Я ему на прощанье такое учудил… такое… в следующей жизни не забудет награду за меня назначил, зараза!

– Да-а? – уважительно удивился Шершень. – И велика награда?

Но дурень уже сообразил, что ляпнул лишнее, и захлопнул свой болтливый рот. Поздно, дружок, поздно! Награда – это очень интересно, а вернуть беглого раба владельцу – дело вполне законное и угодное богам.

Шершень поднялся на ноги и оглядел поляну. Он любил это место – считал, что оно приносит удачу. Хотя здесь даже дома настоящего не было – так, полуразвалившийся сараи без дверей. На зиму придется перебираться под крыло к господину…

Атаман сделал короткий повелительный жест. Подлете. 1 Красавчик, всем своим видом выражая исполнительность и расторопность. С чего это он так суетится?.. Ах да, на нем же новый плащ! Красивый такой, коричневый, с меховой оторочкой… Сколько раз паршивцу было сказано: без атамана добычу не делить!.. Ладно, сегодня ему это с рук сойдет – хороших рабов приволок.

– Обоих – в сарай! – приказал Шершень. – К девчонке не лезть, не то оборву все, что выпирает…

– Парня бы на цепь, – подсказал Красавчик, – а то шустрый да задиристый. Недомерку пинком чуть все мужское хозяйство не отшиб…

– Лучше обоих на цепь, только не покалечьте!

Девчонка горько расплакалась. Это хорошо, подумал Шершень вскользь. А то иная сидит-сидит, смотрит перед собой сухими глазами – так и умом может тронуться. А так-то лучше, слезами горе наружу вымывается…

Атаман был прав. Вволю наревевшись, измученная Ингила забылась глубоким сном.

Когда она проснулась, сквозь щели в крыше сарая стекали полосы полуденного солнца. Совсем немного, стало быть, про спала – а тоска перестала до боли сжимать горло, перед глаза ми рассеялась черная пелена.

Когда бродишь по свету, с тобой всякое случается… но чтоб в рабство угодить – не допустят такое Безликие!

Обязательно кто-нибудь придет на помощь… или будет случай удрать…

Ингила упрямо тряхнула темной головкой и подобрала босые ножки под подол мерзкого серого балахона, который дала ей старуха. На одной из щиколоток красовалось железное кольцо, от которого к стене сарая отбегала цепь. Девушка вспомнила, как долговязый негодяй, прилаживая кольцо, лапал ее своими ручищами. К горлу подступил тугой ком. Эх, был бы здесь Тихоня – как бы он задал этим сволочам!..

Ее товарищ по несчастью бросил на нее доброжелательный взгляд:

– Проснулась? Вот и хорошо…

Ингила шарахнулась в сторону.

Ралидж был не связан, а прямо-таки скручен: локти заведены назад, меж ними и спиной пропущена цепь, ноги стянуты веревкой. Но даже беспомощный, скованный, он внушал девушке страх, пожалуй, больше, чем похитители. Он сказал главарю, что он беглый раб… а главное – спина, спина… кто посмел бы так люто пороть Сына Клана? Что же это – рядом с Ингилой… самозванец? Какой ужас! Боги такого не потерпят… обрушат на святотатца свой гнев…

А может, уже обрушили? И она, Ингила, под удар попала – за то, что такому грешнику на шею вешалась?..

Эти смятенные мысли отразились на лице девушки. Ответом на них была невеселая улыбка.

– Ты умница, что меня не выдала. Они мой плащ нашли, а цепочку с соколом не заметили на ветке.

– А почему… – Ингила подбирала слова осторожно и неуверенно, словно брела по тонкому льду, – почему мой господин не сказал, что он – Сын Клана?

– Чтоб это ворье ужаснулось своим поступкам, с извинениями вернуло мои вещи и проводило меня до постоялого двора?.. Ты что, девочка, первый день как по свету странствовать пустилась? Да они ж меня немедленно сбагрят по дешевке в ближайшую шахту, чтоб на белый свет не вышел и про их черные дела людям не рассказал. А для полной уверенности язык мне отрежут!

Ингила закивала, с огромным облегчением чувствуя, как черные подозрения начинают отступать.

– А сейчас, – продолжал Сокол (так хотелось верить, что Сокол!), – ничего они мне не сделают, пока не выяснят, велика ли награда.

– Они сунутся к дарнигару, – с энтузиазмом подхватила циркачка, – а тот все поймет и догадается Хранителя выкупить!

– Вот еще! Мне б только время выиграть, а там я уж сам удеру. Не допущу, чтоб весь Найлигрим хихикал за моей спиной! Не хватало, чтоб меня снова продали…

«Снова»! Случайная оговорка заставила Ингилу насторожиться. Так и подмывало спросить Сокола про шрамы на спине, но язык не поворачивался на такую дерзость.

Ралидж догадался о ее сомнениях.

– Девочка, у меня была бурная жизнь. И я столько раз о ней рассказывал, что вся эта история уже в горле застряла… Лучше поешь, а заодно и меня покорми, а то руки связаны.

Циркачка взглянула в ту сторону, куда кивком указал Сокол, и по-детски потерла кулачками глаза.

На коричневом сукне аппетитной грудой лежали толстые ломти окорока, две лепешки, зеленел большой пучок лука, стоял кувшинчик – судя по аромату, не с водой.

– Это они нас так кормить собираются? – восхитилась девушка. – Надо же! Вот ведь гады, сволочи – а какие люди хорошие!

– Ну да, от них дождешься! – хмыкнул Ралидж. – Они и знать не знают… Тихо! Идут! А ну, прячем!..

Он всем телом качнулся в сторону, загораживая разложенную на сукне еду. Сообразительная циркачка поспешно подалась навстречу, прижалась к его плечу.

Вставший в дверном проеме верзила увидел трогательную картину: хрупкая девушка, сломленная горем, припала к своему беспомощному спутнику, словно в поисках защиты.

– И здесь нету… – озадаченно бросил Недомерок через плечо.

– Кончай языком тину баламутить! – нараспев отозвался снаружи светлобородый. – Ты же в сарай не заходил, так как бы оно туда попало? Договаривались вместе жрать, так что не крути и возвращай окорок! И плащ мой отдай!

– Кто крутит?! – возмутился долговязый и вышел из сарая (теперь пленники только слышали его голос). – Я твой плащ за сараем постелил, чтобы бабка не застукала… все нарезал красиво, разложил – как на королевской трапезе. Ненадолго и отлучился-то…

– Как на королевской трапезе? – насмешливо пропел его приятель. – Когда я последний раз был на королевской трапезе, твоей воровской морды там и близко не было. Отдавай, зараза, окорок! И вино!

– Да ты что, Красавчик, сдурел?.. А-а, сам небось окорок и спер! Да я ж из твоей бородатой тыквы кашу сделаю!

От оскорбления Красавчик перестал выпевать слова и начал заикаться:

– Я? Сп-пер? А п-по рылу за т-такие слова, хрен б-болотный?

Судя по доносящимся из-за стены звукам, высокие договаривающиеся стороны перешли от переговоров к решительным действиям. Ралидж с явным удовольствием вслушивался в драку, а Ингила пыталась понять, каким образом связанный и прикованный к стене человек ухитрился заполучить разложенную за стеной сарая еду, да еще вместе с плащом! Видела циркачка в своей жизни фокусы, но чтобы так!..

Внезапно в ссору ворвался голос, сочетавший в себе нежность и благозвучие камнепада:

– А кто из вас, мерзавцы, еловым суком деланные, мой окорок стащил? Порядочной женщине на миг отвернуться нельзя! Да чтоб вас заживо в муравейник закопали и костра не сложили!..

Похоже, бабку в ватаге ценили не в медяк. Красавчик и Недомерок разом прекратили драку и напролом дернули сквозь кусты – только треск пошел по лесу. Старуха ринулась вслед, на ходу громко объясняя, какие именно части тела она оторвет подлым ворам и что прицепит взамен оторванного.

– Вряд ли парни выиграют от такой замены, – сказала Ингила, с уважением внимая бабкиным руладам.

– Судя по скорости, они это понимают, – кивнул Ралидж. – Слушай, пока хозяева про нас забыли, покорми меня, а? – И заскулил голосом матерого нищего: – Рученьками-ноженьками не владе-ею!

Укладывая на лепешку широкий нежно-розовый ломоть, Ингила задумчиво промолвила:

– Не знаю, как попала сюда эта вкуснотища… но… пусть мои слова не обидят Сына Клана… в господине пропадает огромный талант!

– Ты хочешь сказать – воровской?

Ингила хотела горячо заверить, что имела в виду вовсе не это, а талант циркового фокусника… но тут сообразила, что голос у Сокола отнюдь не оскорбленный, а очень даже польщенный. Поэтому она воздержалась от уточнений и поднесла лепешку к губам господина.

Они по очереди откусывали хлеб и мясо и запивали вином, пока не почувствовали, что сыты до отвала.

Ралидж непонятно сказал в пространство:

– Что ж, Заплатка, спасибо за угощение…

– Я остатки в плащ заверну, – хозяйственно сказала Ингила, – и в темный угол запихну, чтоб не видно было…

– Побыстрее, – бросил, прислушиваясь, Ралидж. – Бабуся вернулась.

Подтянувшись, насколько позволили цепи, к дверному проему, пленники следили за сердито бормочущей старухой, укладывающей на поляне валежник, чтобы заново развести потухший костер.

– Она одна, – шепнул Орешек Ингиле. – Попробуй с ней заговорить.

– Зачем?

– Затем, дура, что у нее ключ на поясе.

– От наших цепей?

– Нет, от королевской сокровищницы… Да не молчи, говори что-нибудь!

– А почему я?

– Она еще на тех уродов злится. Женщине охотнее ответит

– Милостивая госпожа-а! – печально воззвала Ингила. – А что теперь с нами бу-удет?

Старуха покосилась на дверной проем, откуда выглядывали головы пленников, и с ленивым презрением произнесла странные слова:

Что будет с человеком – знают боги.

Известно ль придорожному цветку,

Чья на него пята наступит завтра?

Ингила распахнула глаза, решив, что бабка свихнулась. А Орешек почти не удивился. Лишь приподнял бровь и отозвался так же лениво-равнодушно:

Я вижу, госпожу мою однажды

Судьбы причуда завела в театр?

Фраза, на взгляд Ингилы, вполне безобидная, но старуха вскинулась, как от пощечины. Она швырнула наземь охапку валежника, подошла к сараю. Уперев руки в бока, грозно встала над пленниками и рявкнула в своей обычной манере, без витиеватых размеренных фраз:

– Это тебя, полудурка, туда «судьбы причуда завела однажды»! А я там играла, понятно? Про аршмирский театр когда-нибудь слышал, псина ты в ошейнике?

– Слышал, – дрогнувшим голосом ответил Орешек. – Лучший театр в Грайане. Тебя, коряга кривая, к сцене и близко не подпустили бы.

Старуха замахнулась на связанного пленника… но не ударила, опустила руку. Лицо словно озарилось мягким светом.

– Ну, я тогда моложе была… красивая такая… В «Принце– изгнаннике» играла. Моим партнером был сам Раушарни Огненный Голос!

– Вей-о! И кого ты там играла? Четырнадцатую прислужницу королевы Арфины?

– Дурак! Говорят тебе – молодая была, стройная, пышноволосая… Играла Прекрасную Луанни.

– Ой, не могу! Ой, ты и врать, бабуся!.. Какая б ты там молодая ни была, но Луанни – это ж такая роль!.. Жабу тебе болотную играть, а не Песню Флейты!

Почернев от гнева, старуха бросила руку на рукоять кистеня, торчащего из-за пояса:

– Ты, ублюдок чумной крысы! Ты что там вякаешь? Я твой поганый язык с корнем выдеру и ножом к стене приколю!

Ингила отпрянула, а Орешек, неустрашимый до наглости, просиял улыбкой навстречу разгневанной разбойнице:

– Великолепно! Монолог в духе нежной и кроткой Луанни! Какое интересное прочтение роли! Еще кистень выхвати и над головой помаши! Жаль, Раушарни не видит!

Бабка недобро сощурилась:

– Ах так? Тебе надо – в духе Луанни?.. Ладно, гаденыщ получай!

Она убрала руку с оружия, выпрямилась, взгляд уплыл куда-то поверх голов… И в воздухе затрепетал голос – нежный, глубокий, полный сердечной боли:

Нет, мой любимый, не проси, не надо!

Не страх в моих словах, и не гордыня,

И не наивная девичья слабость…

Чтоб быть с тобой, прошла б я босиком

По снегу или углям раскаленным!

Но плата непомерная за счастье —

Своей любовью мир тебе затмить,

Из нежных слов и ласк соткать тенета

И спутать крылья сильные твои!

Враги считают, что глупа Луанни,

Годится лишь на роль приманки сладкой,

Чтоб в клетку заманить тебя… Постой,

Дай мне договорить! Ведь поцелуи

Твои лишат решимости меня…

Отвага тает… Путаются мысли…

Прощай! Взгляни туда, на горизонт!

Ты видишь, там рассветная полоска

Так ярко и победно заалела?

Пусть так же солнце славы и величья

Разгонит ночь судьбы твоей жестокой!

В седло, мой принц! В бессмертие скачи!

Женщина смолкла, словно обессилев в борьбе с собой И тут же ей ответил мужской голос: низкий, хрипловатый, изнемогающий от страсти:

Но если власть, и слава, и величье

Не стоят слезки девочки моей,

Грустящей тихо у ручья лесного?..

Ты говоришь, любовь твоя – приманка?

Злорадный смех врагов тебя тревожит?

Но кто они для нас с тобой, Луанни?

Так… стайка пауков из темной щели…

Моя красавица, во всех балладах

Звенят слова: «Любовь костром пылает».

Избитая, затасканная фраза…

А я сегодня понял: да, костром!

Смотри, Луанни, как я в это пламя

Бросаю без тоски, без сожаленья

Мечты, что в черном холоде изгнанья

Спасали от отчаянья и боли!

Бросаю замыслы, что и меня

Порой пугали царственным размахом,

Бросаю память о печальном детстве,

Об одинокой юности… В огонь!..

А это что?.. Жемчужина ценнее,

Чем все, что я швырнул в костер любви:

Месть за отца… Смотри, моя Луанни:

Рука не дрогнет… На костер ее,

Кровавую, жестокую химеру!..

Ну вот и все. Теперь я чист, Луанни.

Я – это я. Без мишуры, без блеска.

Я остаюсь у нашего ручья…

Женщина, которую сейчас нельзя было назвать старухой, вгляделась в лицо мужчины так, словно ничего дороже ей в жизни видеть не приходилось и не придется, и ответила:

Нет, милый! Память, и мечты о славе,

И жажда мести, что меня пугает,

В огне любви великой не исчезнут…

А знаешь, почему? Все это – ты!

«Я – это я», – сказал ты… Нет, любимый!

Не сможешь ты самим собой остаться,

Отвергнув все, чем жил, страдал, дышал!

Ты не судьбу сейчас приносишь в жертву —

Ты разрушаешь самого себя!

В развалины души ворвется стужа,

Любовь умрет – поверь, мой ненаглядный!

А это страшный грех – убить любовь!

Уж лучше за спиной оставь Луанни,

Забудь свою «девчонку у ручья».

Как сор, швырни в траву воспоминанья!

Я соберу их – каждое мгновенье! —

И буду помнить, помнить за двоих!..

Отзвучали последние слова, на поляне воцарилась тишина. Ее разбили звонкие хлопки в ладоши.

– Молодцы! – пронзительно закричала Ингила. – Ох, какие молодцы!..

Старуха и Орешек, как по команде, обернулись к своей маленькой «публике» и величественно кивнули. Связанный по рукам и ногам Орешек при этом выглядел весьма комично, но не замечал этого.

– У меня было такое платье… – блаженно улыбнулась старуха. – Белое, с огромными васильками… Я сидела в траве, вокруг были такие ромашки… А Раушарни стоял рядом…

– Во имя Хозяйки Зла! – заявил вдруг Орешек с явным отвращением. – А я-то, дурак, почти поверил, что ты и впрямь играла Луанни…

Обе женщины с негодованием уставились на грубияна.

– Да, ты могла бы сыграть, – с полупрезрительной снисходительностью протянул Орешек. – У тебя неплохо получается… выразительно… но надо же чувствовать сцену! Травка… Ромашки… Когда эту пьесу играли мы – усаживали Луанни на большой валун!

Женщины недоуменно переглянулись. Какая разница, на чем сидит героиня пьесы?..

– Стало быть, Раушарни стоял рядом с тобой? На коленях стоял?

– Ты что, сдурел? Он же принца играл! Ему нельзя было на коленях!..

– Ага-а! – протянул Орешек въедливым тоном судьи, поймавшего преступника на противоречивых показаниях. – Он дальше говорит: «Позволь припасть пылающим челом к ручьям твоих прохладных белых ножек!.. » И кланяется Луанни в ноги! Это как же его должно скорчить, если ты сидишь на полу, а ему, бедняге, и на колени встать нельзя?

– Кланялся! – завопила старуха. – Я вот так сидела… колени к подбородку… – Она плюхнулась на траву, коричневая домотканая юбка веером легла вокруг грубых стоптанных сапог. – Вот так свои ноги обнимала… А он – лицом мне в колени… У него лютня в руках была, он на лютню чуть опирался… изящно так…

– Да сроду Раушарни такой трюк не проделать!

– Дурень, он ведь моложе был, спина лучше гнулась!

– Все равно б не вышло! Он высокий, с меня ростом… это как же ему нужно было гнуться?

– Да, ростом он, пожалуй, с тебя… А ну вставай! Вставай, кому сказано! Сейчас примеримся…

Старуха вошла в сарай, рывком за цепь заставила Орешка подняться на ноги.

– Вот я сажусь… Да стой ровно, пенек неуклюжий!

– Сама бы так постояла… со связанными-то ногами! – зло ответил Орешек и через голову бабки бросил Ингиле странный взгляд. Словно просил сделать что-то… Но что?

Девушка в отчаянии огляделась – и сразу взгляд наткнулся на вбитое рядом в стену кольцо со змеящимся длинным обрывком цепи…

Правильно! У нее-то руки свободны… Вот только как добраться до цепи, чтобы бабка не заметила?

Тем временем Орешек неловко ткнулся головой в сторону старухиных колен, упал, перевернулся на бок и, не вставая, заорал во весь голос:

– Грымза! Актриса с большой дороги! Корова старая! В ромашках она восседала! А принц через нее кувыркался!

Под эти крики Ингила подвинулась к соседнему кольцу. Это осталось незамеченным для бабки, которая продолжала упрямо возражать:

– Сам дурак! Говорю тебе – он на лютню…

Старуха недоговорила. Два крайних звена цепи аккуратно хлестнули ее по макушке. Всхлипнув, старуха осела к ногам Ингилы.

Когда вредная карга очнулась, она была уже опутана веревкой, а рот ее был завязан полосой от подола юбки. Разбойница завозилась и свирепо замычала, но не устрашила этим пленников, которые уже освободились от цепей.

– Пошли! – скомандовал Ралидж, отшвыривая ненужную Уже связку ключей и набрасывая на голые плечи свой плащ с меховой оторочкой.

– Ты, бабушка, не сердись, – почти виновато сказала Ингила. – Ты хорошо роль сыграла, правда-правда-правда! Я чуть не разревелась!

– Еще извинись за то, что она тебе к горлу нож приставила! – бормотнул Орешек.

Бывшие пленники покинули было поляну, как вдруг Орешек хлопнул себя по лбу – мол, забыл! Поспешно вернулся к дверям сарая, нагнулся над связанной старухой и произнес серьезно, с глубоким чувством:

Тебе лишь кажется, что я свободен.

Да, руки не в цепях… но разум, сердце

Всегда к тебе одной стремиться будут,

И этого уже не изменить.

Моя душа с тобою остается.

Прощай, моя последняя любовь!

И в несколько прыжков догнал негодующую Ингилу.

– Зачем моему господину понадобилось издеваться над старухой?

– И не думал издеваться! – удивился Орешек. – Просто не хотелось оставлять сцену скомканной. Уверен, бабка меня поняла правильно.

– А для кого было стараться? Зрителей-то нет…

– Зрители есть всегда. Они смотрят на нас каждое мгновение – до погребального костра. Только мы об этом все время забываем… Да, а куда мы идем? Меня-то без сознания сюда приволокли…

– Ничего, я запомнила дорогу. По пути прихватим одежду, чтоб не в таком позорном виде на постоялый двор заявиться… – Циркачка, чуть склонив головку набок, бросила на спутника задорный взгляд и спросила с лукавым намеком: – А может, заодно… искупаемся? Очень бы не помешало после всех этих приключений, а?

Орешек ухмыльнулся и, не ответив озорнице, весело запел:

Угощала курочка

Ястреба пшеном.

Радовалась, дурочка,

Что они вдвоем.

Рассыпала зернышки…

Ну а поутру —

Беленькие перышки

По всему двору…

Ингила отвела в сторону загадочный, многообещающий взгляд – мол, там видно будет! – и перевела разговор на другое:

– Мой господин так красиво читал стихи… Если б я не знала, что имею дело с Сыном Клана, и впрямь бы поверила, что он играл главную роль в «Принце-изгнаннике»… на сцене аршмирского театра…

Прикусила язычок, быстро глянула в лицо спутнику: не рассердился ли за дерзкие слова? И увидела: Сокол улыбается мягко, задумчиво.

– Ну что ты… такая роль!.. Я мечтал, но не довелось… В этой пьесе я играл слугу. У меня были целых три строчки:

Мой господин, пора! На горизонте

Уже зари сиянье разлилось,

И кони бьют копытом в нетерпеньи…

Ингила округлила глаза, отшатнулась. Да кто же он, этот человек?

## 23

Дракон снижался, черный и тяжелый, как грозовое облако. Удары широких крыльев поднимали ветер, от которого задрожала листва на дереве.

Стая завыла, кинулась врассыпную. Но крылатый хищник оказался невероятно проворным. Скользнув над самой землей, он выбросил вперед лапы с длинными когтями, подцепил извивающееся бурое тело, перехватил пастью, встряхнул в воздухе… Верещание стало пронзительным, перешло в визг – и оборвалось.

– Прижмись к ветвям! – крикнул Керумик. – Он плохо видит!

Арлина распласталась на толстой ветке, боясь пошевелиться.

Может, дракон и плохо видел, но со слухом у него явно все было в порядке. Прервал погоню… резким, сильным движением развернулся… в два взмаха крыльев очутился под деревом… встал на четыре крепкие лапы, вглядываясь в листву…

Люди затаили дыхание. Они были уверены, что жуткий хищник слышит удары их обезумевших сердец.

Дракон поднял в воздух переднюю пару лап, вытянул вверх тяжелое тело, а затем начал подниматься на хвосте, как змея. Даже в эту ужасную минуту Арлина не могла не удивляться силе плоского хвоста, удерживающего в воздухе грузную тушу.

А потом изумление перешло какую-то запредельную грань и превратилось в ледяное спокойствие. Потому что дракон приоткрыл пасть и заговорил – внятно, выразительно, даже красиво:

– Мое зрение и впрямь оставляет желать лучшего, но я не понимаю, почему мой физический недостаток нужно обсуждать вслух, да еще в присутствии дамы?

Вытянутая клыкастая морда не шевелилась, словно кто-то другой говорил изнутри, из драконьего чрева. Громадный зеленовато-черный глаз в упор глянул на женщину.

– Но кого я вижу! Отважная Дочь Клана вновь посетила наши края! Какая честь для Подгорного Мира! Но почему – на дереве… и в столь несолидной позе?.. Как я догадываюсь, это Керумик затащил Волчицу на верхотуру? Прости его, высокородная госпожа, он глуп и вряд ли когда-нибудь поумнеет!

«Я сошла с ума, – равнодушно, словно не о себе, подумала Арлина. – На самом деле никто со мной не разговаривает, драконы вообще не разговаривают. Сейчас он меня слопает».

Дракон опустился лапами на землю, поднял вверх хвост, бережно обвил его гибким концом плечи закаменевшей, несопротивляющейся женщины. Арлина не успела вдохнуть воздух, чтобы заорать, как очутилась на земле. Мягкая хватка тут же разжалась.

– А тебе, молокососу, придется слезть самому, – адресовался дракон наверх. – Я с тобой возиться не намерен.

Раздался треск ветвей – и на землю обрушился Керумик. То ли неудачно пытался спуститься, то ли просто от потрясения сверзился с дерева.

– Цел? – поинтересовался дракон небрежно. – А по-человечески слезть было нельзя? – Громадная голова повернулась к женщине. – Не скажет ли моя госпожа, почему она взяла в проводники этого безнадежного недотепу?

– Я… а… м-на… – «вразумительно» отозвалась Арлина, потому что от нее явно ждали ответа.

– По-моему, меня не узнают. – В голосе дракона звучало огорчение. – Хотя это можно понять: я несколько изменился с нашей последней встречи. Позволю себе представиться: Эрвap Двойной Удар из Рода Тагиторш.

Арлина коротко, судорожно вздохнула и потеряла сознание.

Громадное гладкое крыло изгибалось удобно, словно спинка кресла. Арлина полулежала, расслабившись и глядя в низкое серое небо.

Все в порядке. Просто она забыла главное правило Подгорного Мира: ничему не удивляться. Здесь еще и не то может быть.

Дракон говорит, что он – Эрвар… То есть Эрвар говорит, что он – дракон… То есть… А, какая разница! Главное, никто не собирается ее сожрать!

А Керумик, чудак, что-то выспрашивает, что-то пытается понять…

– Я же тебе рассказывал про Узлы, – объяснял ему дракон своим красивым голосом. – Ну, где складки пересекаются, накладываются друг на друга…

– Я два раза был в таких местах, – отозвался Керумик. – Конечно, после того, как складки распутались. Ужас, что там творилось! Живое, неживое – все в кашу перемешано…

– А я в самый Узел угодил. До сих пор вспомнить жутко. Будто сила какая-то все протирает сквозь громадное сито: скалы, деревья, животных, меня… Тогда-то мой разум каким-то образом совместился с телом дракона, который барахтался рядом. Я себе тогда крыло сломал, бок ободрал… Когда все закончилось, понял: тут мне и сдохнуть. Летать-то не могу… К счастью, вокруг хватало мертвечины. Кое-как протянул, пока крыло не срослось… Видел свое человеческое тело… так, ошметки… Я, между прочим, и свой труп тогда сожрал, голод шуток не понимает. А как потом учился летать – вы бы это видели!

– Бедняга! – Голос Керумика дрогнул. – До чего ж тебе не повезло! Я так и чувствовал, что с тобой случилось что-то похуже смерти…

– Дурак! – с великолепным презрением отозвался дракон. – Таракан двуногий! Это мне-то не повезло? Может, это ты у нас знаешь, что такое облака под крылом? Или можешь любого врага пополам разорвать?

Волчице не понравился оборот, который принял разговор. Она завозилась, поудобнее устраиваясь на упругом крыле.

Над ней нависла огромная голова на гибкой шее:

– А вот и госпожа в себя пришла…

Голос доносился сквозь неподвижную решетку клыков, даже черный длинный язык не шевелился в такт словам.

Арлина соскользнула с крыла на землю, привычно вскинула руки – поправить волосы… и замерла, разом вспомнив все, что было.

– Эрвар! Ой, Эрвар, дорогой! У нас же такая беда! Аранша… ты помнишь Араншу? Мы с ней колдуна ловили, в ущелье с силуранцами сражались…

– Ну, помню. Славная деваха, смелая… А что с ней стряслось?

Путаясь и сбиваясь, перескакивая с пятого на десятое, Волчица рассказала обо всем. Она не щадила и не выгораживала Керумика.

А тот слушал ее рассказ без тени смущения, словно речь шла не о нем. Когда госпожа замолчала и дракон повернул голову к бывшему напарнику, парень с ухмылкой произнес:

– По-моему, все очень удачно получилось. Я думал, эта навязчивая стерва погибнет, не успев толком осмотреться. Но так, ясное дело, для всех лучше: Аранша жива, ее кормят, о ней заботятся… моя совесть чиста!

– Со-овесть? – задохнулась Волчица. – От кого ты слышал это слово? Не думала, что оно тебе знакомо!

Керумик усмехнулся и поправил под локтем мешок, чтобы усесться поудобнее.

– Я слышал это слово в детстве. От мамы. Но от нее же слышал и другое: моя медь дороже чужого золота. И еще: оттого, что сосед ест, я сыт не буду. И еще: чужую боль не отболеешь… Продолжать?

На дракона он даже не смотрел. Принял к сведению, что это не чудовище, а старый приятель, и успокоился. А гигантский чешуйчатый зверь, распластавшись по камням, закутал огромную голову в крыло – виден был только один глаз, немигающе глядящий куда-то вдоль реки.

Арлина поняла, что последние надежды рухнули. С чего она взяла, что Эрвар ей хоть чем-то поможет? Он уже давно не человек. Не сожрал – и на том спасибо… Опять-таки Керумику он давний дружок…

Отчаяние свело горло, холодом отозвалось в груди. Но гордость помешала взмолиться о помощи. Глаза женщины были сухи и замкнуты, когда она встала и забросила мешок через плечо.

– Благодарю почтенного Эрвара за то, что разогнал… этих… Посидела бы с вами, поболтала, да времени нет. Дела меня торопят.

– Дела? – искренне не понял Керумик. – Какие?

– Мне нужно вернуться, – безжизненным голосом объяснила Волчица. – Убить «хозяина». Или уговорить его отпустить Араншу.

– Да ты что?! – охнул Керумик. – До сих пор ничего не поняла? Какая еще Аранша? Забудь! С каждым твоим шагом, с каждым вздохом этот мир тебя переделывает. Скоро сама поймешь, что незачем тебе возвращаться. Сама! И про мужа забудешь! И про детей!

– Он говорит правду, – глухо донеслось из-под крыла. – В Подгорный Мир влипаешь, как муха в мед…

– Вот! Эрвар знает, что я прав! Он тоже не тот, что был раньше, – я не про крылья говорю! И я уже другой… здешний… А ты еще быстрее изменишься, ведь ты избранница Подгорного Мира, его любимая приемная дочь! Ну и зачем тебе нужна будет какая-то Аранша? Напоминать о том, что ты выбросишь из головы?.. Идти на смерть – ради этого?! Не дам! Не позволю! Хоть на веревке тебя отсюда уволоку!

– Попробуй только! – глухо сказала Арлина, положив руку на эфес. – Посмейте только – вы, оба! Не знаю, что будет потом, но сейчас я – человек! И живу по-человечески! Надо – буду за это драться!

– Ой, страшно! – хохотнул Керумик. – До чего же грозный воин!

Охотник поднялся на ноги и неторопливо шагнул к женщине. Губы скривились в снисходительной усмешке. Он протянул к Арлине руки – и Волчица впервые с ужасом заметила, какие они сильные, эти длинные руки, какие у них крепкие запястья, какие выпуклые, жесткие мышцы открывают закатанные рукава.

– Мне всего-то и надо – удержать тебя здесь на несколько дней… – Керумик пытался говорить ласково, но голос звучал хрипло, жадно. – А Потом уже все… потом ты сама… тебе понравится… Эрвар, морда твоя клыкастая, пригляди, чтоб она в реку не кинулась…

Арлина не дрогнула, не убрала руку с эфеса. Бледная, с закушенным в кровь ртом, она твердо выдержала голодный взгляд золотистых глаз.

И тут случилось нечто неожиданное.

Из-под чешуйчатого брюха вылетела лапа. Точно и тяжело обрушилась на плечи Керумика. Повалила Охотника на камни, уткнула лицом в мох.

– Во-первых, насчет клыкастой морды, – очень ровно и спокойно сказал Эрвар. – Хамства я и раньше никому не спускал, а уж теперь-то, когда хвостом сваи могу забивать… Во-вторых, насчет этой женщины… Мы с Волчицей от Черных Прыгунов вместе отбивались. Она меня, израненного, выхаживала, от смерти спасла… Госпожа сейчас сказала: пока она человек, она будет за это драться! Оказывается, и я пока еще человек. Совсем немного, на кончик когтя, но человек. А ты?

Керумик ничего не ответил. Да и что можно ответить, если тебя мягко и размеренно возят физиономией по слою сырого мха?

Дракон смилостивился и убрал лапу.

– Словом, так, – подытожил он. – С госпожой обходимся вежливо – мы оба. Хочешь, чтобы она осталась с тобой, – изволь уговаривать со всей обходительностью. А вздумаешь тянуть к ней лапы – выясню, каков ты на вкус. И Араншу, с которой я бок о бок дрался, пойдем выручать все вместе. И ты пойдешь! В первых рядах побежишь! С бодрым боевым кличем!

Керумик поднялся на ноги. Лицо его было багровым и грязным, из рассеченной брови струилась кровь. Но у парня хватало ума не произносить гневные монологи. В золотистых глазах еще не потухло бешенство, но большой рот уже растянулся в дурашливой ухмылке.

– Все, все понял! – пропел он с показной готовностью. – Прошу госпожу не держать на меня зла. Я хороший. Я просто образец терпения, смирения и кротости.

– Образина, – мягко поправила Волчица, отнюдь не обманутая веселым тоном. – Образина терпения, смирения и кротости… Эрвар, дорогой, а как мы Араншу вызволять будем?

– Во всяком случае, не так, как это собиралась сделать ты. Мне доводилось кое-что слышать об этом «хозяине», убить его нельзя, даже если за это дело возьмусь я. И вряд ли удастся его уговорить. Остается одно: дать ему то, что было обещано…

– Но ведь никаких притворяшек нет! Этот мерзавец брякнул, что на ум пришло!

– Пусть госпожа постарается не перебивать меня… Дать то, что обещано… или подсунуть нечто такое, что может сойти за обещанное.

– Подсунуть? Это как?

– Не знаю… Это следует обдумать. В Подгорном Мире есть все, но не обо всем знают Подгорные Охотники.

Черная гребенчатая голова совсем закуталась в крыло. Арлина почувствовала, что ее с трудом держат ноги, и опустилась на толстый древесный корень. Керумик развязал мешок, достал флягу и лепешку, начал закусывать. Лицо его было беспечным, но легкая дрожь в руках говорила о том, что Охотник не забыл о позоре, пережитом на глазах у любимой женщины.

Наконец голова дракона вынырнула из-под крыла.

– Припомнилась мне одна история… – начал Эрвар задумчиво.

Керумик тут же отправил недоеденную лепешку в мешок и всем своим видом выразил готовность внимать каждому слову, как гласу богов. Арлина с удовлетворением отметила, что полученная трепка не прошла для парня без пользы.

– Был у меня напарник по имени Сарилек Желтый Стебель. Сидели мы как-то в одном силуранском кабаке, добычу прогуливали… собственно, уже прогуляли. Неожиданно перед нами возник некий субъект и начал размахивать кошельком: проводники в Подгорный Мир, видите ли, понадобились! Сначала я принял его за порождение хмельной фантазии, а когда понял, что ошибся, хотел было заехать ему по уху, чтоб не мешал усталым Охотникам радоваться и развлекаться. Но Сарилек вовремя пнул меня под столом ногой: углядел на поясе незнакомца пряжку в виде лебедя. Сына Клана пришлось выслушать со всем уважением. Лебедь пожелал, чтоб его проводили до Обманных гор… Керумик присвистнул:

– Ну, туда бы я ни за какие деньги новичка не повел… тем более Сына Клана…

– Ни за какие деньги? А за сто золотых?

– Ну у тебя и шуточки! Это ж – по пятьдесят монет каждому! Да иной купец за всю жизнь таких деньжищ и в руках-то…

– Ты не понял, – мягко перебил Эрвар. – Каждому по сто золотых.

Керумик онемел, а дракон беспрепятственно продолжил:

– На этой сумме мы с напарником сломались. Возможно, у меня и оставались сомнения, но Сарилек придушил бы меня за попытку открыть рот. А Лебедь добавил, что оставил письменное распоряжение: в случае его гибели в Подгорном Мире виноватых не искать. И деньги вперед выложил.

– Да? – отозвался вновь обретший голос Керумик. – И не боялся высокородный господин, что вы с Сарилеком его прямо за Вратами удавите?

– Не боялся, – ответил Эрвар после недолгого молчания. – Конечно, мы приготовились честно отработать свои деньги… Но он – не боялся! Он вообще ничего не боялся! Видел бы ты его глаза… пустые, мертвые, словно золой с погребального костра припорошенные… Люди с такими глазами не помнят, что такое страх. И себя не помнят: тело еще ходит, дышит, а душа уже в Бездну скользит. Вообще странный был человек: молодой, а седой совсем. Имени своего не назвал, так мы его все господином и величали…

Арлина раздраженно повела плечом: разговор уходил от того, что ее волновало. Но перебить дракона женщина не решилась.

– Явился он в условленное место – и притащил с собой тюк из черной ткани. Большой, продолговатый. Сарилек начал расспрашивать, но господин в ответ – ни словечка. Ну, за такие деньги можно с расспросами и заткнуться… Прошли Врата, угодили в Гиблое болото. Бредем в трясине по грудь, а этот сумасшедший Лебедь тащит на плечах свой тюк. Пару раз споткнулся, с головой ушел в вонючую жижу, а ношу на вытянутых руках над собой удержать ухитрился. Мы помогли господину. Чувствуем – в тюке что-то твердое, не очень тяжелое… Я по натуре любопытен, а тут меня так разобрало – хоть деньги возвращай! Когда выкарабкались на берег, обобрали с себя пиявок и развели костер, я заявил: если мне сейчас же не скажут, что это мы в Подгорный Мир тащим, я поворачиваю назад. Здешние места не располагают для игры в «угадки». Сарилек меня поддержал. Господин видит, что выхода у него нет. Берет нож, распарывает черную ткань…

Внезапно Эрвар вскинул голову, настороженно вытянул гибкую шею.

Керумик молча взялся за меч. Арлина повторила его движение, ничего не понимая, но не решаясь задать вопрос.

Наконец дракон опустил голову на передние лапы.

– Почудилось… Ветром потянуло – померещился человеческий запах. Пожалуй, становлюсь слишком нервным… или это на меня подействовала встреча со старыми друзьями?

– Дальше рассказывай! – потребовала Арлина. – Что там было, под черной тканью?

– Статуя. Из светлого камня – не знаю, как он называется, но довольно легкий… Сначала показалось, что перед нами изваяние ребенка, но потом мы поняли – это женщина, только маленького роста, нашей госпоже по грудь будет. Обнаженная, волосы струятся по плечам и груди. Хрупкая, изящная, черты лица тонкие и такие… такие… нет, не могу объяснить! Скажу одно: мы с напарником молча сели у костра и глядели, глядели в ее огромные невидящие глаза. Потом, когда пришли в себя и вспомнили, как нас зовут, господин рассказал, что статую создал знаменитый ваятель, приехавший из Ксуранга. А моделью ему послужила любовница господина, которую Лебедь любил больше жизни и души. Два года назад эта удивительная красавица погибла. С того черного дня господин не знал ни мгновения покоя: искал в древних рукописях способ оживлять мертвецов, потому что жизнь без возлюбленной стала для него невыносимой пыткой.

– Глупо, – отозвался Керумик. – Как вернешь человека из золы погребального костра?

Дракон вновь напряженно поднял голову:

– Там кто-то есть! Вон там, у скалы… хруст в кустарнике..

– Ну и что? – быстро спросил Керумик, не без оснований опасаясь, что бывший напарник погонит его обследовать подозрительные кусты. – Какая-нибудь зверюга ломится, нам что за дело?

Арлина пересела поближе к дракону и почувствовала себя в полной безопасности.

– Керумик прав: если там и вправду кто-то крадется, уж к тебе-то сунуться не посмеет… Рассказывай!

Дракон не сразу нашел оброненную нить повествования.

– Ах да… я не понял – то ли рукопись, то ли рассказ кого-то из Охотников… но господин узнал, что в Обманных горах есть пещера… собственно, сеть пещер, пронизывающая •одну из гор насквозь. И провал, вроде колодца… а оттуда – то ли пар, то ли дым… Помнит ли госпожа Дымную Прорубь?

– Разве такое забудешь?

– Там нечто подобное, но, в отличие от Дымной Проруби, провал убивает лишь обычных людей. Тот, кому богами дарована магическая сила, может безбоязненно войти в пещеру. У нашего Лебедя волшебный дар имелся… какой именно, мы с Сарилеком так и не рискнули спросить…

– И какая с того провала польза? – Керумик всерьез заинтересовался рассказом.

– Господин сказал, что, если на край провала положить изображение живого существа и сосредоточенно думать об этом существе, изображение оживет.

– Статуя! – восхитилась Арлина. – Он решил оживить свою любимую!

– Конечно… Не буду рассказывать, как мы шли к Обманным горам, с какими чудовищами дрались, из каких ловушек друг друга вытаскивали… Складки лежали исключительно неудачно, нас даже в Хищные Лужи закинуло!

– Ого! – посочувствовал Керумик. А Арлина подумала, что Эрвар изменился не только внешне. Раньше он не пожалел бы времени, расписал бы героический путь сквозь складки, привирая через два слова на третье.

– Так или иначе, до цели мы добрались живыми и даже невредимыми, на что, по правде сказать, мы с Сарилеком не очень рассчитывали. А господин… вы бы его видели! Во всех передрягах ни разу не дрогнул. Глаза холодные, равнодушные, в них застыла одна мысль: вперед!.. А как до цели дошел – вроде бы заколебался. Но преодолел недолгую слабость, взял статую и скрылся в пещере. Мы с напарником устроились рядом в ущелье, костерок развели, сидим, отдыхаем… Полдня так прождали, а к вечеру появляется Лебедь. Мы его сначала и не признали – другой человек! В лице, в глазах не осталось и следа ледяной невозмутимости. Живые глаза. Только до краев полны ужасом. Лицо серое, губы дрожат, руки трясутся. Сразу начал наш костер затаптывать, скомандовал: «Уходим! » Нас, Охотников, Подгорный Мир приучил доверять напарникам без расспросов. Мы подхватили свои мешки, помогли господину погасить огонь. Сарилек все же не удержался, на ходу спросил: «Не получилось, господин мой? » Тот затравленно оглянулся через плечо, передернулся и ответил: «Получилось… Скорее, прочь отсюда! »

Дракон повел головой на гибкой шее. Арлина не поняла: то ли он изображает в лицах, как озирался перепуганный Сын Клана, то ли оглядывается на подозрительный кустарник.

– Шли ущельем до сумерек, а ночью мы с Сарилеком взбунтовались. Обманные горы – не то место, где можно разгуливать в темноте. Остановились, запалили крошечный костерок, сунулись к Лебедю с расспросами – и поняли: человек не в себе. Дрожит всем телом, лязгает зубами, смотрит мимо нас… Уложили мы его у огня, влили в рот вина из фляги. Бедняга задремал, только время от времени вскидывался и кричал во мрак: «Уведите ее отсюда! Не подпускайте ее ко мне! » Потом затих. К рассвету в ущелье заполз туман, густой, холодный и какой-то недобрый. Мы с напарником потушили костер, нагнулись над господином, чтобы разбудить… а он мертв!

– Кто его убил? – деловито спросил Керумик.

– Я не лекарь, но, по-моему, его убил страх… Переглянулись мы с Сарилеком и без слов друг друга поняли: нужно отсюда удирать…

– Как – удирать? – не поняла Арлина. – А погребальный костер?

– Какой еще костер, госпожа моя? Некогда было с такой ерундой возиться!

Арлина была потрясена до глубины души. Услышанное было для нее столь же диким и немыслимым, как слова Эрвара о том, что он съел собственный труп. А дракон невозмутимо продолжал:

– Надо было спешить, но Сарилек замешкался, чтобы снять с господина плащ. Свой-то он за два дня до этого спалил в Роще Огненных Фонтанов. А у Лебедя плащ был добротный красивый, ярко-зеленого цвета, да и фигурой Сарилек и господин друг от друга не отличались, – словом, обнова подошла моему напарнику так, что лучше некуда… А потом побрели ущельем – и уж поверьте мне на слово, в пути о поэзии не беседовали и птичек не слушали… даже если бы в том проклятом ущелье хоть одна птичка подала голос. Но все живое на нашем пути словно вымерло. А туман все гуще, все непрогляднее, мы уж и друг друга не видим… да и не смотрим по сторонам, дай Безликие не переломать ноги на камнях. Бреду и не без интереса прикидываю: удастся отсюда свои кости целыми унести или не удастся? Отвлекся на мгновение от этих увлекательных мыслей и слышу: напарник мой что-то бубнит сзади. Сам с собой разговаривает? Прислушался я… нет, он ко мне обращается! Конец фразы удалось разобрать: «… и лучше дай мне руку, а то мы в этой сметане друг друга потеряем… » Хотел я ему крикнуть, чтоб меня догонял пошустрее, но тут он вдруг спросил растерянно: «Эрвар, да ты ли это?.. » Молчание, а затем робко так, неуверенно: «Госпожа?.. » И – крик! Короткий такой вопль – и боль в нем, и смертный ужас… Крик пробил туман – и оборвался. Я – с мечом в руке – назад! Но разве в этом белом месиве что-нибудь увидишь! Враг вплотную подойдет, а ты его до удара не заметишь! Но все-таки разглядел я у самых своих ног зеленое пятно. Стою над неподвижным напарником, а туман расползается, тает, клочьями завивается. Не успел я понять, что случилось, как остались мы в пустом ущелье – я и бедняга Сарилек…

– Он что, тоже от страха умер? – уточнил Керумик.

– Может, и от страха. А только грудь у него была страшно раздавлена. Словно гнули вокруг тела стальную полосу… или словно обнял его кто-то с немыслимой, нечеловеческой силой…

Некоторое время все молчали, затем дракон заговорил с деланной бодростью:

– Но я хотел рассказать не о Сарилеке, а о провале. Надеюсь, госпожа уже догадалась, к чему я веду речь?

– Нет, – честно ответила Арлина, все еще переживающая трагическую гибель преданного своей любви Лебедя и злосчастного Сарилека.

– У Волчицы есть чародейный дар, я же помню! Можно было бы слепить из глины какую-нибудь тварь посимпатичнее. Госпожа отнесла бы наше творение в пещеру, опустила в провал… Только надо все время думать о безобидной зверушке, которая от страха перед хищниками принимает разные обличья.

– Думаешь, может получиться?!

– Думаю, имеет смысл попробовать. Даже если наше чахлое созданьице проживет несколько дней и сумеет принять лишь пару обликов – и это будет великолепно! Все, что нам надо, это подсунуть зверушку хозяину, схватить в охапку Араншу и убежать как можно дальше, пока наш «товар» не показал себя во всей красе.

От возмущения Керумик даже забыл страх перед драконом:

– Из всех затей, про которые мне доводилось слышать, это самая что ни на есть… Дракон шевельнул лапой.

– Гениальная, – закончил Керумик тем же твердым тоном. – Но она решительно не подходит для высокородной дамы. Никуда я госпожу не пущу!

До этих слов Арлина еще сомневалась, принимать ли предложение Эрвара, но теперь ее колебаниям настал конец.

– Ой, как ты это грозно сказал! Скажи-ка еще раз! Не пустишь, да? Купи себе рабыню и ей приказывай!.. Эрвар, ты покажешь мне дорогу к той пещере?

Колючие ветви осторожно раздвинулись. Острые шипы глубоко вонзились в кожу, но Второй не дрогнул. Глаза его не отрывались от речного берега, где на замшелых валунах растянулся дракон, а к его крылу доверчиво прильнула женская Фигурка. На спутника женщины, сидевшего чуть поодаль, Второй не обращал внимания.

Тварь, созданная черным колдовством Джилинера, обладала нечеловечески острым слухом и разобрала каждое слово, сказанное на берегу.

Женщина, которую приказано убить, собирается к Обманным горам.

Второй не помнил, что некогда – до погребального костра – он был Подгорным Охотником. Но и не удивлялся тому что в памяти всплывали сведения о Подгорном Мире, позволяя выжить в этих невероятных краях. Просто принимал все без размышлений.

Как не вовремя появился дракон! Без него женщина была бы уже мертва. Спутник-человек не смог бы защитить ее. Но дракон… тут надо подумать…

(Второй, в отличие от Первого, время от времени пытался думать. Иногда это у него даже получалось.)

Ясно было одно: приказ господина необходимо исполнить. Женщина должна умереть, как недавно умер силуранский прорицатель.

Но сейчас придется иметь дело не со старикашкой, который скончался от ужаса, увидев в двух шагах самого себя. Между жертвой и Вторым стоял дракон.

Но нельзя разгневать господина – это страшнее, чем иметь дело со всеми драконами Подгорного Мира. Придется идти за жертвой к Обманным горам. Женщина должна умереть.

## 24

– До чего же нам не повезло, что Нуренаджи стал наследником силуранского престола! – сердито сказал Джангилар. – Если Нуртор умрет… думаешь, Нуренаджи будет свято соблюдать мир с Грайаном?

– Это так же трудно себе представить, как тролля в бане, – кивнула Нурайна.

Король и его сестра сидели в полутемной комнате, окна которой были закрыты ставнями. Сквозь щели в ставнях пробивались полосы света. Жрецы, предсказывающие погоду, в один голос заверяли, что день будет прекрасным – теплым, солнечным. Хорошо бы, а то ведь сегодня весь Джангаш, побросав дела, столпился вокруг Храма Всех Богов. Шутка ли – два короля будут свершать совместное жертвоприношение!

Потому-то Джангилар изнывал взаперти среди старинной мебели, потертых ковров, нелепых ваз и оружия по стенам (причем молодой король, изнывающий от скуки, уже успел внимательно рассмотреть каждый нож). Предполагалось, что Джангилар перед торжественным обрядом предается возвышенным размышлениям и очищается душой. Это уединение с королем могли разделять лишь родные по крови – и Нурайна торчала здесь, горько жалея о зря потраченном времени.

Вчера, во время вечерней трапезы, пока звучали длинные речи, которые никто не слушал, пока два короля, восседая рядом за столом, вполголоса беседовали о дворцовой коллекции оружия, Нурайна успела выяснить, кто из приближенных Нуртора будет заниматься разработкой мирного договора. И теперь ей не терпелось заняться въедливым, доскональным обсуждением всех его статей – от вопроса о дорогах через Чернолесье и до размера пошлин на товары, идущие через Силуран в Урхавен…

Вместо этого сиди взаперти, просветляйся душой за компанию с братом… Утешает лишь зловредная мысль, что где-то в другом крыле старого дворца вместе с Нуртором скучает Нуренаджи, не может пакости устраивать…

Нурайна рассеянно подставила ладонь под солнечную струйку и нахмурилась. В памяти снова всплыл тяжелый, недобрый сон. Как вскинулась она тогда над подушками! Как прижала к груди до боли стиснутые кулаки! Как устремила взор в темноту, чуть рассеянную огоньком маленького светильника! Как засуетились вокруг встревоженные, заспанные служанки, уговаривая успокоиться, глотнуть кисленького ягодного отвара и спать дальше…

Но как уснешь, если перед глазами то же, что и сейчас: широкие ступени Храма Всех Богов, смятенная толпа, негодующие придворные, багровый от гнева Нуртор… И Джангилар – еще сверкает глазами от ярости, но уже приходит в себя, начинает понимать, что натворил. И тело у ног грайанского короля: русобородый молодой парень то ли мертв, то ли оглушен жестоким Ударом. Кровь струится среди мягких завитков бороды, пачкая вышитого на груди альбатроса…

Какой неприятный сон! С чего он привиделся? Конечно, Джангилар своенравен и горяч, но чтобы распускать руки!..

Женщина покосилась на крепкие руки брата, на золотой перстень с большим рубином. Если таким – в висок…

Ну зачем мучить себя из-за глупого сна? Наяву-то, храни Безликие, все хорошо! Силуранская столица встретила гостей торжественно и пышно, Нуртор с Джангиларом как-то сразу нашли общий язык…

Словно прочитав ее мысли, король сказал задумчиво:

– Племянник, положим, дрянь, но дядя – человек неплохой. А какую коллекцию оружия собрал – просто завидно! Ах да, ты слыхала: у него украли боевой топор, принадлежавший еще Гайгиру?

– Что-то мне рассказывали… – подняла голову Нурайна. – Секира Предка… И вроде бы вчера после трапезы кто-то из наших принял участие в розысках…

– Это я виноват: похвастался, что со мной приехал Фариваш Зеленый Туман из Клана Акулы. Он умеет находить потерянные или похищенные вещи. Представляет себя этой вещью, как бы переселяется в нее душой – и рассказывает, что видит и слышит вокруг себя. Иногда так интересно получается!

– А на этот раз не вышло?

– Не вышло. Начисто опозорились мы с Фаривашем. Заладил одно: мол, вокруг него вода… Кто же оружие в воде хранит? Или ворюга утопил добычу в Тагизарне?

Нурайна представила себе высокородного Фариваша – толстого, рыхлого, круглолицего, – который старательно пытается вжиться в образ боевого топора. Улыбка скользнула по губам женщины – и исчезла. Нурайна встала, отошла к окну и сделала вид, что глядит сквозь щель в ставнях, – лишь бы Джангилар не заметил волнения сестры.

Почему Нурайна решила, что ночное видение было обычным сном? Почему забыла о своем даре Второго Зрения? Неужели… неужели она видела будущее?

Жертвоприношение сорвано! Джангилар убивает или калечит одного из вельмож Нуртора – на ступенях храма, на глазах у толпы!

После этого о мирном договоре и вспоминать-то не придется! Хоть бы дали Безымянные вернуться домой!

Так, спокойно… Прежде всего – как можно подробнее вспомнить свое видение. С чего начался этот ужас?

Какая-то фраза, неуместная, нелепая и режуще фальшивая, но безобидная по сути… что-то о верховой езде…

Да-да, они стояли рядом… оба молодые… один – тот са-МЬ1Й Альбатрос со светло-русой бородой… его спутник виден вполоборота, лица не разглядеть… невысокий, плотный, в дорогом бархатном плаще.

Вот этот второй и начал разговор, когда с ним почти поравнялись два короля, торжественно поднимающиеся по ступеням.

– А грайанские лошадки неплохо перенесли дорогу. Хорошие лошади, красивые, смирные… хотя я-то люблю злых, горячих…

А русобородый ответил неожиданно четко и громко:

– Грайанцы вообще неважные наездники. Потому и придумали эти подпорки… ну, стремена…

И вновь, как ночью, Нурайна отчетливо увидела на лице Джангилара недоумение и растерянность, быстро сменившиеся яростью.

«О Безликие, что это? Откуда эта дикая, нерассуждающая ненависть? Я знаю брата… да, он не оставил бы дерзкую фразу без внимания. После обряда предложил бы русобородому наглецу проверить, кто из них двоих лучший наездник. Хоть со стременами, хоть без них… Но такая свирепость!.. »

– Что ты там интересного увидела? – Джангилар подошел к сестре, встал рядом. – Или, как мне, надоело дышать пылью среди этого хлама? Знаешь, силуранцы считают, что это старье охраняет от бед. Смешной народ, верно?

Джангилар, похохатывая, начал рассказывать о нелепых, на его взгляд, силуранских обычаях. Женщина смотрела ему в лицо вежливо и внимательно, улыбалась в нужных местах… но если бы король мог заглянуть в ее мысли, он бы крайне удивился. Потому что увидел бы там собственную физиономию, До неузнаваемости искаженную злобой.

Вновь и вновь Нурайна заставляла себя вспоминать эту Дикую сцену. Растерянность на лице брата… да-да, именно Растерянность, словно он вдруг вспомнил о чем-то… Голос Русобородого – твердый, четкий, словно не для собеседника, а для…

Для Джангилара!

Правильно! И выражение лица у Альбатроса было слишком напряженным для светской болтовни! Может, и не пред. чувствовал удар в висок, но знал, мерзавец, знал, что сейчас произойдет!

Разрозненные части головоломки складывались в единое целое. На короля напущены чары. Кем напущены? Ну, это не загадка. Не так уж много в Силуране чародеев. Пожалуй, здесь вредит тот же самый маг из Клана Лебедя. Верджит Вооруженный Всадник. Он, оказывается, не только сон на людей наводить умеет!

Фраза о наездниках должна будет сработать, как спусковой крючок арбалета. Она превратит Джангилара в бешеного зверя… Что ж, если так – смелый человек этот русобородый! Вызвать на себя ярость Дракона… Или Альбатрос не герой, а дурак, которому ничего толком не объяснили?

Ладно, сейчас не до таких пустяков. Как спасти брата… а заодно и две страны, которым грозит война? Рассказать обо всем Нуртору? Не поверит. В лучшем случае сочтет ее рассказ бредом избалованной дамы, в худшем – грайанской провокацией. Да и чем Нурайна докажет истинность своих слов? Тем, что ей привиделся тяжелый сон? Меньше надо кушать за ужином, красотка!

Что еще можно предпринять? Вывести из игры тех двоих, что ждут на ступенях храма? Интересно, как? Силой вытащить из толпы Альбатроса и его спутника, который явно тоже не из Отребья? М-да… Убить? На глазах у всех? А потом бодро идти составлять мирный договор?.. Что же делать, что?.. Подослать к ним человека с ложным известием – мол, высокородные господа, у вас дома стряслось несчастье, поспешите туда, пока не поздно?.. Какая чепуха, Нурайна ведь даже не знает имен этих негодяев… А время уходит, как кровь из раны. Сейчас появятся жрецы, с пением отопрут двери, чтобы вести Джангилара в храм…

И тут с ясностью отчаяния Нурайна поняла, что есть лишь один выход. Самой разрядить заряженный арбалет.

Женщина обернулась к королю, который уже оставил свои разглагольствования и лениво разглядывал висящую на стене палицу, окованную стальными кольцами. Чуть побледнела – и твердо сказала вслух, ничуть не смущаясь неуместностью фразы:

– Наши лошадки неплохо перенесли дорогу. Хорошие лошади, красивые, смирные… хотя я-то люблю злых, горячих…

– Ты что это?.. – сдвинул брови Джилинер.

Не дрогнув, Нурайна отчеканила тем же самым тоном:

– Грайанцы вообще неважные наездники. Потому и придумали эти подпорки… ну, стремена…

Недоумение сменилось на лице молодого короля растерянностью – детской, беспомощной… а затем красивые, правильные черты исказились лютой злобой, превратились в морду плененного хищника, который бросается на прутья клетки.

– Ты… сука… – выдохнул он негромко, но с такой ненавистью, что она обожгла Нурайну. Рука Джангилара сорвала со стены палицу, коротко и мощно замахнулась…

Удар пришелся по воздуху в том месте, где только что была голова женщины. Тяжелая палица, обрушилась вниз, в щепки разнесла угол дубовой столешницы.

Нурайна, за миг удара лисицей юркнувшая под стол, проворно вынырнула с другой стороны – и в ее левое плечо врезалась тяжелая ваза из толстого синего стекла. Удар был сильным, но женщина даже не обратила на него внимания, потому что обезумевший брат, не выпуская из рук палицы, перемахнул через стол. Пришлось вновь рывком уйти на другую сторону.

Будь на Нурайне мужская одежда, ловкая и тренированная женщина могла бы играть в эту игру хоть до вечера. Но сейчас бархатный подол путался в ногах, сковывал движения. Вывернувшись из-под стола, она сорвала со стены алебарду и обернулась навстречу смерти, окованной стальными кольцами. Повернув алебарду, древком встретила летящий в лицо удар, отвела его в сторону. Джангилар покачнулся, устоял на ногах, вновь вскинул палицу…

Внезапно король остановил замах, замер, лишь подергивался угол рта. Затем Джангилар медленно перевел взгляд с бледного лица сестры на палицу в своей руке.

– Я… что это… Нурайна, как же это я… Женщина содрогнулась, услышав этот напряженный, с придыханием голос. Она отшвырнула алебарду, обняла брата, притянула его голову к своей груди, как делала, когда он был малышом.

– Все в порядке, мой дорогой… успокойся, сядь на скамью.

Глухо стукнула о вытоптанный ковер оброненная палица Джангилар высвободился из объятий сестры, запрокинул голову, прижал ладони к вискам:

– Это безумие, правда? Нурайна, скажи: я схожу с ума?

Сестра короля до боли стиснула зубы и молча поклялась что силуранский колдун поплатится за свои жестокие шутки прежде, чем она вернется на родину. А потом самым мягким, самым проникновенным голосом, на какой только была способна, сказала:

– Что ты говоришь, дорогой! Конечно, нет! Это все усталость, волнение! Тебя гнетут такие заботы… такая ответственность… судьбы двух государств…

Все заботы Джангилара сводились к тому, чтобы перепить силуранского государя на вчерашнем пиру. Однако Нурайна вложила в свои слова столько глубокого чувства, что убедила не только брата, но даже себя.

– Я… я и впрямь устал… – Король провел рукой по лбу. – Вот… то ли чудится мне, то ли правда где-то далеко воют на много голосов, а что воют – не разобрать…

Нурайна встрепенулась, начала поспешно поправлять помятую в драке одежду брата.

– Это не вой, а песнопения! Сюда идут жрецы! Хорошо, что издали слышно… да стой спокойно, у тебя воротник завернулся!

– Петь-то им зачем? – Джангилар быстро приходил в себя. – Безликие своих жрецов и без скулежа слышат! Кстати, о дурацком шуме: охрана за дверью, надо полагать, слышала нашу… э-э… возню. Конечно, никто не посмеет спросить… но все же… может, тебе проболтаться, что мы тут от скуки немного позанимались карраджу?

– Какие занятия, какая скука?! Мой господин забыл, что он здесь должен был устремляться мыслями к возвышенному… ох, рукав в пыли, ну-ка я его сейчас… Теперь моего короля вместе с государем Силурана поведут на ритуальное омовение…

– Помню, все помню! И про омовение, и когда что говорить… Ну, накрутили эти силуранцы! У нас все проще…

Пение становилось все громче, приближаясь к дубовым высоким дверям…

Предсказатели погоды не солгали – день и впрямь выдался не по-осеннему ясным. Крыша Храма Всех Богов, как раскрытая ладонь, ловила солнечные лучи; отделанные металлом фигурные карнизы бросали зайчики в возбужденно гудящую толпу.

– Какая красота! – восхищенно ахала Нурайна. – Я видела в Нарра-до храм Единого-и-Объединяющего… тоже впечатляет… но здесь, здесь!..

Собеседники Нурайны, двое силуранских вельмож, обменялись кислыми взглядами. Их раздражало щебетание этой бесцеремонной особы, неожиданно втиснувшейся между ними и хозяйски положившей ладони им на локти.

Коренастый Волк в бархатном черно-зеленом плаще отвечал взбалмошной грайанке учтиво, но немногословно, надеясь, что та почувствует себя лишней и удалится. Но женщина оказалась либо сказочно глупой, либо немыслимо избалованной, не привыкшей считаться с мнением окружающих (что вполне объяснимо: любимая сестра короля!).

Второй силуранец – русобородый красавец с вышитым на камзоле альбатросом – был не столько раздражен, сколько озадачен. Он знал о Нурайне больше, чем его приятель. Принц Нуренаджи называл эту женщину самой опасной в свите Джангилара. А она ведет бестолковую, пустую беседу и никак не желает отвязаться от своих жертв. Почему она появилась именно здесь и сейчас? Почему вцепилась именно в них? Неужели проникла в замыслы Стаи?..

– В том наррабанском храме стоит статуя Гарх-то-Горха, – продолжала чирикать женщина. – Большущая! И скрыта занавесом, чтобы ни один взгляд ее не осквернил! Воздвигать статуи – и прятать их… глупо, да?

– Очень глупо, – кивнул Волк. Что-то в его голосе заставляло думать, что он имеет в виду не наррабанцев с их статуями. – Скоро покажется процессия. Может, госпоже будет лучше видно, если она поднимется вон туда, к мраморному единорогу?

– А еще наррабанские жрецы разводят и дрессируют крыс! – жизнерадостно сообщила Нурайна, проигнорировав совет. – Это у них считается – священное животное Единого! Гадость, правда?

– Га-адость! – из глубины души выдохнул Волк, глядя мимо грайанки.

– А ваш знаменитый священный бассейн… я же его еще не видела! Правда ли, что по уровню воды в нем жрецы предсказывают будущее?

– Верно, госпожа моя, – вмешался Альбатрос, почувствовав, что его приятель сейчас сорвется. – Бассейн не виден из-за левого крыла храма. А жаль, зрелище и впрямь удивительное. Правда, там толпа, но я могу кликнуть слуг, они расчистят для госпожи дорогу к бассейну…

– Не надо! – поспешно сказала Нурайна, видя, что силу-ранец ищет взглядом своих рабов, стоящих поодаль. – Позже не только взгляну на бассейн, но и войду в воду… это приносит удачу, верно? Вот как хорошо я знаю силуранские обычаи!

– Н-не совсем… Паломники погружают в бассейн только кончики пальцев. Входить в воду могут лишь лица королевской крови.

– А я – какой? – обиделась Нурайна. Собеседники растерялись, а она округлила глаза, сделала загадочное лицо и спросила глубоким, низким голосом: – А правда ли, что в глубине храма есть черная колонна, а в ней заточена гибель Джангаша?

– Не Джангаша, – веско поправил Волк, – а любой армии, которой удастся захватить нашу столицу!

Мужчины оживились. При всей своей нелюбви к болтовне силуранцы – от короля до нищего – охотно рассказывают иноземцам эту легенду. Потому что она предупреждает: «Не ходи войной на Силуран! »

Временно забыв о неприязни к собеседнице, вельможи наперебой стали повествовать о том, как семьсот лет назад (когда страной правили не Вепри, а Вороны) один из королей ухитрился оскорбить могущественного демона. Разъяренный демон поклялся уничтожить Джангаш – стереть в пыль все живое и неживое в столице. Жрецам, Истинным Магам и Ночным Колдунам пришлось объединиться для боя со страшным противником. Им удалось заточить демона в одну из колонн Храма Всех Богов – с тех пор эта колонна почернела… Прошло семь веков, но демон по-прежнему лелеет планы мести. Силуранским королям – и только им! – ведомо заклятие, освобождающее грозную злую силу. Если чужое войско захватит Силуран и ворвется в столицу, если все будет потеряно, если уцелевшим горожанам будет грозить рабство… тогда и только тогда произнесет король слова, которые нельзя взять назад. И прянет на волю демон, и ляжет Джангаш черными руинами, и не останется в живых ни своего, ни чужого! Ибо таков девиз силуранских королей: «Если не мое, то ничье!.. »

Сказку эту Нурайна уже слышала и ни единому слову не верила, но сделала потрясенное лицо, переводила взгляд с одного собеседника на другого, ахала, вскидывали пальцы к губам… и с помощью этой нехитрой тактики протянула время до того мгновения, когда переливчатое пение рогов возвестило приближение королей.

Силуранцы в панике переглянулись: избавляться от подозрительной собеседницы было поздно. Позади гудела толпа. Стражники едва справлялись, оттесняя от ступеней храма всех, кроме высокородных господ.

По широкому проходу сквозь расступившееся живое море приближался высокий слепой жрец в белоснежной одежде. Он держал венок, свитый из колосьев пшеницы, и короткий обнаженный меч. Жрец ступал уверенно, словно зрячий, и, чуть откинув голову, красивым низким голосом выводил гимн богам. За ним следовали два жреца в алых одеяниях. Несмотря на ясный день, оба несли пылающие факелы.

Нурайна чуть поморщилась. Силуранские религиозные ритуалы казались ей надуманными. Жрец – это посредник между богами и людьми, это глас, долетающий до Безымянных. А какого цвета на жреце одеяние и какими предметами он во время моления размахивает… неужели Безликих интересуют подобные мелочи?

Но на толпу, надо признать, все это производит впечатление. Люди гудят, волнуются, чуть ли не на плечи друг другу влезают, чтобы все разглядеть. Лишь Дети Кланов, стоящие ближе всех к проходу, ведут себя сдержанно, смотрят спокойнo, негромко переговариваются…

А вот и оба государя, все ближе и ближе… серьезные, сосредоточенные, смотрят прямо перед собой.

Нурайна не глядя почувствовала, как напряглись оба силуранца рядом с ней. У женщины пересохло в горле, но на лице оставалась маска жизнерадостной дурочки, которой выпала удача увидеть редкое зрелище.

Волк заговорил, обращаясь к русобородому:

– А грайанские лошади неплохо перенесли дорогу. Хорошие лошади, красивые…

Но конец его фразы был заглушен неприлично громким женским голосом:

– Да-да, особенно королевский конь – злой, горячий…

Торжественность шествия была несколько смазана. Все уставились на дерзких нарушителей порядка. Даже медленно шагающие короли обернулись, ища взглядами наглецов.

И тут Альбатрос произнес громко, с отвагой отчаяния, не заботясь о том, что выученная наизусть фраза прозвучит нелепо и неуместно:

– Грайанцы вообще неважные наездники. Потому и придумали эти подпорки… ну, стремена…

Но одновременно с ним – так же четко и громко – заговорила Нурайна:

– Джангилар вообще прекрасный наездник. Хоть без стремян, хоть со стременами…

Две фразы попали в единый ритм, слились воедино и превратились в бессмыслицу. Толпа хохотала.

Оба короля не сказали ни слова, не стали превращать ритуал в балаган. Но Нуртор, повернув голову, бросил на своих разговорчивых придворных увесистый взгляд, сулящий им серьезные неприятности в ближайшем будущем. И примерно столь же нежным взором Джангилар одарил свою сестрицу, которая с какой-то стати расшумелась, словно шлюха в компании пьяных матросов.

Ох, придется как-то объяснять брату свое недостойное поведение! Но это ладно, это потом… А сейчас Джангилар поднялся по ступеням, обернулся к толпе, приветственно поднял руку…

Толпа взревела, приветствуя двух государей. Даже Дети Кланов, поддавшись общему настроению, кричали что-то восторженное.

Молчали лишь три человека.

Коренастый Волк в бархатном плаще глядел себе под ноги и угрюмо пытался понять смысл идиотского спектакля, в котором он принял участие по настоянию принца. Никогда еще Сын Клана не чувствовал себя таким дураком. Что-то очень важное и опасное прошелестело совсем близко – и ускользнуло, не задев его крылом…

А русобородый и Нурайна твердо и неуступчиво глядели друг другу в глаза. Между этими двоими не было недомолвок и сомнений – лишь тяжелая угроза, спокойное и беспощадное обещание мести.

## 25

Возвращение Ралиджа и Ингилы прошло незамеченным – к счастью для Ралиджа. Циркачка-то разыскала свое пестрое одеяние, на которое разбойники попросту не позарились, а вот Сокол нашел лишь цепочку, захлестнувшуюся за ветку. Ни рубашки, ни сапог… Ну и вид был у высокородного господина: из штанин торчат босые ноги, плащ наброшен на голые плечи… зато на груди – бляха со знаком Клана!

Понятно, что Орешек поспешил проскользнуть по лестнице наверх, в отведенную ему каморку, которую здесь именовали Комнатой Для Знатных Постояльцев (таким тоном, словно речь шла о королевской опочивальне). Поспешно одеваясь, он прислушивался к доносящимся снизу голосам. Вернее, к одному голосу, звонкому и пронзительному: Ингила вовсю отчитывала Тихоню. За что она ему платит? Как надо, так его рядом и нет! Любая сволочь может хозяйку в мешок засунуть и в рабство продать, а эта двуногая причальная тумба будет возле кухни крутиться да пузо на солнце греть!..

На эти явно несправедливые обвинения Тихоня то отмалчивался, то отвечал негромко и неразборчиво. Орешек вскользь пожалел беднягу, но тут же начисто о нем забыл, поглощенный ужасной мыслью: ему не во что было обуться! Рубашка-то сменная в мешке нашлась, позаботился об этом Орешек, пока Дожидался корабля в трактире «Рыжая щука»… но сапоги, сапоги!.. Это что ж теперь, босиком – до Джангаша?!

Подобная перспектива привела Сокола в ужас, и он возопил, как грешная душа в Бездне. Примчавшаяся на зов хозяйка прониклась трагизмом ситуации и погнала одного из слуг в деревню, к сапожнику. Сапожник прибежал в смятении и трепете: честный ремесленник в глаза-то не видел ни одного Сына Клана, не то чтобы обслуживать… Он проворно снял мерку и поклялся всей дратвой на свете, что к утру сапоги будут готовы… а пока не угодно ли высокородному господину примерить башмаки? Грубые, неуклюжие, зато почти по ноге…

Ну вот, другое дело! Теперь Ралидж был готов к любым приключениям – при условии, что первым приключением будет хороший ужин.

Спустившись в зал, Сокол застал там капитана «Шустрой красотки», вокруг которого сгрудилась пестрая компания. Лица у всех были унылые и безнадежные.

Обернувшись к господину, капитан специально для него повторил новость, которой только что осчастливил всех присутствующих: судно повреждено весьма серьезно, вряд ли его удастся починить до ледостава. Команде придется зимовать здесь, на постоялом дворе Кринаша. А пассажирам судьба – ждать зимы. Твердой дороги…

Общее напряженное молчание нарушил Челивис:

– Но мне нельзя… до зимы… Мне же наследство принимать! Там другие родственники есть, перехватят…

– Мне тоже нельзя задерживаться, – негромко сказала Фаури. – Ни в коем случае нельзя.

– А нам с Тихоней просто не по кошельку здесь торчать, – деловито отозвалась Ингила. – Нам, чтоб жить, работать надо. Придется пешком до Джангаша… от деревни к деревне… Дождь, грязюка непролазная…

– Меня с собой возьмете? – оживился Рифмоплет. – Я на лютне могу… и стихи читать…

– Пожалуй, и я напрошусь к вам в попутчики, – вышел из задумчивости Пилигрим. – Мое дело откладывать нельзя… это – святое!

– Вместе идти безопаснее, – рассудил Ралидж. – Места тут нехорошие. Ингила уже рассказала, в какую историю мы вляпались?

– Рассказала! – негодующе отозвался поэт. На его лице было ясно написано, что, окажись он в тот опасный миг рядом с Ингилой, сумел бы отстоять девушку от целой армии негодяев.

– Дороги развезло, в лесу легко заплутать… – прикинул Ралидж. – Надо нанять в деревне проводника… хоть на часть пути…

Тут вмешался молчавший прежде Ваастан:

– Если у господина деньги лишние, незачем их мужичью бросать. Я не хуже проводить смогу.

– Знаешь здешние места?

– Места-то не очень… Зато мне известен один секрет…

Ваастан замолчал. Кринаш наполнил кружку, подтолкнул по столу к наемнику. Тот кивнул, шумно выпил и солидно продолжил:

– Лет шесть назад пил я с одним Подгорным Охотником. Хорошо погуляли, весь кабак вокруг нас вертелся. Как следует развеселились и начали в «радугу» играть. И так мне удача подвалила! Вытряхнул я Охотника дочиста. Всю свою роскошную шкурку он на пол к моим сапогам сбросил! А потом заявил, что если я поставлю на кон весь его проигрыш, он в ответ поставит одну тайну. Ну, я ему говорю, что в Подгорный Мир не суюсь. Тамошние секреты мне нужны, как гусю подковы. А он начал уверять, что тайна очень даже здешняя, силуранская… а кабак тот стоял на проезжей дороге между Фатимиром и Яргимиром, тогда еще Яргимир Силурану принадлежал…

– Знаем-знаем-знаем! – Ингила приплясывала от нетерпения. – Про тайну давай, интересно же!

Ваастан неодобрительно покосился на легкомысленную девчонку, бросил взгляд в опустевшую кружку, огорченно крякнул и продолжал:

– Проиграл Охотник – и рассказал мне про один замок… как раз в здешних краях он и находится. Называется – Замок Трех Ручьев…

– Есть такой, – кивнул Кринаш. – Не то чтоб совсем рядом, но есть. Там властителем – Сын Клана Спрута.

– Да ну? – изумился Ралидж. – Что Спруту делать в вашей чащобе? Три ручья – это вроде бы мелковато для Морского Клана…

– Предку нынешнего Спрута подарил этот замок Гайгир, – разъяснил хозяин – Изгнанники тогда не разбирались – Морские Кланы, не Морские … есть где осесть, так и ладно!

Ваастан, недовольный тем, что его перебили, выдержал многозначительную паузу и продолжил:

– Охотник сказал, что на заднем дворе, за хозяйственными постройками, есть место, куда не забредают слуги: им это просто незачем. И хвала Безликим, что не забредают, потому что проходит там складка Подгорного Мира. Такая узенькая, что и Ворот не нужно. Просто шагнул – и в Подгорном Мире очутился. Еще несколько шагов сделал – и опять в Мире Людей… Да только не в Замке Трех Ручьев, в чем и штука! Окажешься в лесу неподалеку от Джангаша!

– И ты пробовал? – недоверчиво протянул Айфер.

– Пробовал! – отрезал Ваастан так твердо и спокойно, что никто не усомнился в его искренности.

– Вей-о! – восхитился Орешек. – Вот спасибо! Это сколько ж мы времени сбережем!

– Ну, друг, ты меня просто спас! – воскликнул Пилигрим.

– И меня! – с чувством выдохнула Фаури.

– И нас-нас-нас возьмите! – взмолилась Ингила. – По этим деревням ничегошеньки не заработаешь! Пока до ближайшего города дотащимся – с голоду помрем! Пожалейте маленькую актрису и ее талантливых друзей!

– Ну, вам, циркачам, спешить некуда! – буркнул Челивис. – Только представьте себе картину: является в замок наша развеселая пестрая компания, просится на ночлег, потом зачем-то всей оравой прется на задний двор – и дружно исчезает!

– Правильно! – ледяным тоном отчеканил Сокол. – А чтоб орава была поменьше, ты, почтеннейший, с нами не пойдешь. Оставайся тут зимовать, матросов в «радугу» обыгрывать…

То ли подействовал грозный голос Сына Клана, то ли сыграло свою роль многозначительное упоминание о «радуге», но Челивис присмирел и скромно попросил взять и его с собой

– А ты, почтенный Аншасти? – спросил Сокол через головы собеседников.

– Куда уж мне от товаров! – несчастным голосом откликнулся купец. – Зимовать так зимовать!

Все, кроме бедняги Аншасти и капитана, почувствовали Прилив бодрости. Радовались путники, перед которыми забрезжила надежда. Радовались хозяева, заполучившие гостей на всю зиму. Радовались матросы – вынужденная зимовка считалась продолжением плавания и неплохо оплачивалась. Радовались даже рабы, Молчун и Верзила, которые очень не любили скучные зимние месяцы на опустевшем постоялом дворе.

И вдруг веселый гомон рассекли холодные слова:

– Хороший ты человек, Ваастан. Благородный человек. Широкая душа.

Все разом обернулись на голос постояльца, о котором успели забыть, потому что в день прибытия он заплатил за отдельную каморку и почти не выходил оттуда.

Тот, кого они прозвали Никто, стоял, прислонившись к перилам лестницы и скрестив руки на груди. Даже здесь, в помещении, на нем был неизменный плащ с наброшенным на голову капюшоном.

– Ты ведь мог никому не говорить о складке, – сказал он невыразительно. – Мог один отправиться в Замок Трех Ручьев – и быстро оказаться в столице. А ты тащишь за собой нас всех, целую толпу. Ну, спасибо тебе.

– Я сначала так и хотел сделать, – отозвался Ваастан. – А потом думаю: мы же все вместе дрались с троллями… вроде выходит – товарищи по оружию…

Ралидж с изумлением услышал в голосе наемника смущенные, чуть ли не виноватые нотки… но перед кем было извиняться Ваастану? Не перед этим же чучелом в капюшоне!

Но неловкая пауза смялась, потерялась в оживленном гвалте: Дагерта начала разносить миски с ужином.

За едой продолжалось веселое обсуждение планов. Решено было выйти в путь на рассвете.

Не зажигая света, Ралидж сбросил одежду и забрался в Постель, заранее приготовленную заботливыми руками Дагер-ты. Кутаясь в одеяло, он подумал, что следующую ночь придется провести с куда меньшими удобствами: до Замка Трех Ручьев, по словам Ваастана, за день не дойдешь…

Под боком что-то мягко шевельнулось. Орешек оцепенел

Живая, теплая, гибкая лента скользнула вдоль тела, толкнулась под мышку. Неужели кожу и впрямь тронули перья? Не двигаться, только не двигаться!

В щель между ставнями скользили лунные лучи, высвечивая край смятого одеяла, локоть Орешка, грудь… и медленно поднимающуюся из-под бока толстую серовато-белую полосу

Пернатая змея!

Орешек не заорал, не рванулся с кровати – и это спасло ему жизнь. Подлая гостья из Подгорного Мира могла убить за малейшее движение.

Почему она ползет на грудь? Может, почувствовала дыхание?

Вздох застрял в горле Орешка.

Какая она теплая, эта пернатая гадина. В лунном луче видна безобразная голова с массивным полукруглым клювом. Говорят, она может перекусывать кости… Но самое страшное – жало пониже клюва…

Осторожно, очень медленно выдохнуть воздух… Так же плавно, неслышно вдохнуть, чтобы не потревожить, страшную гостью, которая уже почти заползла на грудь и начала там уютно устраиваться.

Чего боятся эти твари?.. Да ничего они не боятся! Кроме, кажется, Клыкастых Жаб, те их жрут… Впрочем, Орешка Клыкастая Жаба тоже сожрала бы в два глотка…

Произнести ту фразу… волшебную? Он тогда эту дрянь в клочья… нет, не выйдет, надо говорить вслух, подлюка ужалит на первом слове, у нее реакция…

Плавный выдох… плавный вдох…

У нее реакция, а у Орешка что – трясучка похмельная?! Его же тренировал сам Аунк! Что теперь, до старости лежать в объятиях этой нахалки? Он же нож на лету ловит!..

Почуяв неладное, пернатая змея встрепенулась, выбросила жало, но ударить не успела: рука скользнула наперехват, крепкие пальцы впились в уродливую голову, стиснули и раздавили твердый череп под перьями…

Держа в руках обмякшую тварь, Орешек встал, подошел к окну. Может, все это ему снится? Неужели на его груди толь-ко что свивала кольца опасная хищница, охотница на крупную дичь? Как-то не ощущал Орешек себя дичью…

Хотя именно дичью и надо было себя ощущать! Откуда эта наглая гостья появилась в его постели? Орешек четко помнил, что ему пришлось откинуть щеколду, прежде чем войти в комнату. Как же тогда змея внутрь пробралась? И кто за ней дверь закрыл? На окнах-то ставни… Ох, чувствует, чувствует Орешек чью-то нежную заботу… Но кому мешает Хранитель захолустной крепости, разыскивающий своего приемного сына?

Двинулись в путь засветло – по жухнущей осенней траве, сквозь недовольную их нашествием полуоблетевшую сырую листву, сквозь злые осенние ветви.

Дорога была знакома Ралиджу и Ингиле: сначала вдоль Тагизарны, потом берегом той речушки, где Сокол ловил русалку (у Ингилы в глазах плясали веселые довольные огоньки, когда она шла по местам своей боевой славы).

Чуть дальше «русалочьей заводи» от пестрой компании отстал Айфер: обнаружил, что потерял серебряный браслет с левой руки. Когда выходили за ворота – браслет был, это он помнит твердо. Стало быть, нужно вернуться и поискать… Нет, дожидаться его не надо, он догонит, он по лесу шустро ходит…

Догнал их Айфер и впрямь довольно быстро. Чуть запыхавшийся, с браслетом на мощном запястье… и чем-то, похоже, озабоченный. Без интереса выслушал поздравления по поводу находки и бросил выразительный взгляд на Хранителя: мол, надо поговорить… Сокол приотстал от остальных и, шагая рядом с Айфером, выслушал рассказ наемника.

Айферу пришлось вернуться до самого постоялого двора. Браслет он заметил на тропе возле забора. Нагнулся за своим добром – и услышал за забором голоса. Чужие. Незнакомые. Злые такие. Двое каких-то типов к хозяину прицепились. Мол, нет ли среди его постояльцев такого парня: восемнадцать лет, смазливый, черные волосы по плечам, нос с горбинкой?

Кринаш им отвечает: дескать, нет у него других забот, как чужие носы разглядывать! А уж кто там смазливый, ему и вовсе без интереса – баба он, что ли? Ты, говорит, кривой, жену свою сюда бы привел, пусть бы она прикинула, кто тут по-смазливее…

Чужаки зарычали, как волки, начали хозяину угрожать, да не на таковского напали! Кринаш их так отбрил, что любо-дорого! Ты, говорит, за меч-то не хватайся, кривой, если не хочешь вместе со своим дружком в выгребной яме искупаться. И арбалет, мол, в покое оставь: пока прицелишься, я выспаться успею. Видел я, говорит, таких вояк: обвешаются оружием и носы задирают, будто каждый в одиночку вражью армию сгубил! Я, дескать, когда десятником был, таких слабаков на плацу до обморока гонял!..

Айфер собрался было на помощь хозяину бежать, если те двое в драку полезут. Но все обошлось. Чужаки сбавили тон, стали Кринашу деньги сулить.

А тот в ответ: умные слова и слушать приятно. Были, были у него постояльцы! И молодые были – сколько лет, про то не спрашивал… Да только сегодня утром все собрались и ушли. Остался один купец, но ему уж точно не восемнадцать. Матросы еще остались… ах, матросы не нужны?.. Куда ушли постояльцы? Да вроде в Джангаш направлялись. Какой дорогой? Да нет тут никаких дорог! Он, Кринаш, может сказать одно: любой разумный человек, если уж не может добраться в столицу рекой, должен пойти в деревню и нанять проводника. А уж как вчерашние гости поступили – про то он, Кринаш, не ведает…

На том разговор и кончился. Чужаки в деревню засобирались, а Айфер поскорее ушел, чтоб им на глаза не попасться…

– Надо же! – покачал головой Хранитель. – За Рифмоплетом нашим – погоня! Что ж он такое натворил?

– Что бы ни натворил, – хмуро отозвался Айфер, – а парень он хороший! С троллями дрался – не трусил… и стихи такие душевные… А ведь те двое в деревне хоть время и потеряют, но потом все одно на наш след выйдут. Надо бы парнишку остеречь, – а, господин?

– Пожалуй, – чуть подумав, кивнул Ралидж. – Может, мы с тобой и ошибаемся, а только не похож Рифмоплет на злодея! Что ж, предупреди его…

Повеселевший Айфер прибавил шагу, догоняя поэта. А Орешек усмехнулся при мысли о том, в какую странную компанию забросила его судьба. Один другого чуднее!..

Но все-таки – кто же подбросил ему в постель пернатую змею?

## 26

Джилинер хмуро разглядывал свое отражение в зеркале. Чародей был недоволен собой. Чего он дожидается? Пора дать Третьей приказ убрать силуранского короля… а затем превратить коронацию его преемника в нечто потрясающее, незабываемое… ну и работы будет летописцам! Все готово, даже Секира Предка спрятана в надежном месте, чтобы в нужный момент эффектно прилететь по воздуху прямо в руки неожиданному претенденту на престол. Все продумано до мелочей, но…

Вздохнув, Джилинер признался себе, что не рискует ничего предпринять до тех пор, пока живы два человека…

Этот самозваный Сокол прямо-таки рожден для того, чтобы срывать чужие грандиозные замыслы! Но еще опаснее его жена, зеленоглазая Волчица… Кстати, что сейчас делает эта женщина?

Маг положил руки на резную раму зеркала, сосредоточился, вызывая в памяти дерзкие зеленые глаза и буйную гриву черных волос.

Отражение комнаты на серебристом стекле задрожало, подернулось рябью. Но прежде чем одно изображение успело смениться другим, из зеркальной глубины вырвался пронзительный, полный ужаса женский визг.

Арлина, побледнев, пронзительно визжала, не сводя глаз с толстого чешуйчатого тела, которое, извиваясь, заскользило мимо нее.

– Не надо бояться, солнце мое, – покровительственным тоном успокоил ее Керумик. – Они не кусаются.

– Это так, – солидно подтвердил дракон. – Безобидные, безмозглые существа. Я их ел.

Арлина была так потрясена, что оставила без внимания нахальное обращение Керумика. В другое время она бы позаботилась, чтоб это самое «солнце» у него в глотке застряло! Но сейчас она с трудом уняла визг.

«Совсем раскисла», – подумала Волчица с раскаянием, но тут же гордо вскинула голову. Нечего ей стыдиться! Кто хочет над ней посмеяться – пусть сначала пересечет Ущелье Злого Ветра, где мощные потоки воздуха обтесали камни до зеркальной гладкости. Или пусть пройдется по зеленому лужку, усыпанному яркими цветами… только это окажутся не цветы, а расправившие крылья огромные насекомые, ужасно злые и кусачие.

Каждая складка готовила для людей сюрприз – чаще всего неприятный. А эта?..

В уши ударил рев прибоя. Свирепая пена вскипала внизу на камнях, словно злобилась, что не может добраться до незваных гостей. Люди стояли на небольшом утесе посреди безбрежного океана – а вокруг, как горох на блюде, рассыпаны были скалы причудливой формы. Они высились так близко, что, казалось, можно перепрыгнуть на соседний «островок».

Голый камень без единой травинки – лишь внизу, повыше линии прибоя, густая и пышная бахрома чего-то, похожего на водоросли.

Тварь, испугавшая Арлину, уже почти соскользнула с утеса. Сейчас она уже не казалась страшной – так, бревно с громадными плавниками…

– Они выбираются на утес, чтобы погреться на солнышке, – объяснил дракон.

– Да уж… на солнышке… – протянула Арлина. – Где они здесь солнышко нашли?

Она уже привыкла к двум разноцветным лунам над головой, к их бегу наперегонки через низкое небо. Но никак было не притерпеться к жиденькому свету, сочащемуся сквозь сито вечных облаков. Единственным, чего ей не хватало в Подгорном Мире, были яркие, жаркие солнечные лучи.

– Куда теперь? – деловито спросил Керумик, оглядывая хоровод скал вокруг островка.

– Взлечу, осмотрюсь. Соседняя складка должна быть где-то…

Дракон не договорил. Из широкой трещины в скале донеслось пыхтение, почти заглушившее гул прибоя.

Два меча скользнули из ножен.

Из расселины неровными толчками, пузырясь и опадая, поднималась какая-то серо-зеленая масса. При взгляде на нее Арлину чуть не стошнило.

– Это что за пакость? – встревожился дракон. – А ну, прыгайте оба ко мне на спину! На такие штуки безопаснее глядеть с воздуха!

Он не договорил.

Из густого серо-зеленого месива начали выныривать юркие, гибкие тела. Одно, другое… десятое… и не счесть! Большие, размером с собаку шестиногие ящерицы выбрались на верхушку утеса и без раздумий атаковали чужаков.

Дюжины две злобных тварей напали на Эрвара – бурые, верткие, совсем маленькие рядом с гигантом-драконом. Облепили, залезли под крылья, вскарабкались на спину, ловко уворачиваясь от ударов хвоста. Их узкие острые челюсти, привыкшие отдирать крепкую чешую обитателей моря, ловко прокусывали прочную черную кожу. Взвыв, дракон покатился по утесу, как пес, которого люто замучили блохи.

Арлина и Керумик не могли прийти на помощь своему клыкастому другу – им приходилось думать о собственном спасении.

Подгорный Охотник, вертясь, словно на горячих углях, расшвыривал ящериц, рубил мечом, топтал сапогами. На смену мертвым из ущелья лезли новые и новые твари. А раненые ящерицы из последних сил тянулись к ущелью – скатиться в пузырящуюся серо-зеленую массу, спасительную, целительную…

Арлине, в отличие от ящериц, скрыться было некуда. Она вжалась спиной в холодный гранит и отмахивалась мечом, как палкой, начисто забыв все уроки Аранши. Шаг назад… еще шаг… а дальше отступать некуда – обрыв, прямо к ревущим волнам… удачный удар – ящерица с писком летит вниз… ох, сколько же их, что делать?..

И тут Волчица заметила, что по стене к морю тянется что-то вроде наклонного карниза. Высоко… страшно… но хоть со всех сторон эта дрянь не полезет!

Стиснув зубы, она шагнула на карниз. Ничего… есть куда ногу поставить… Шаг… еще шаг…

Самая нахальная ящерица сунулась на карниз. Арлина ткнула ее кончиком меча – тварь сорвалась вниз. Но следом за ней уже ползли другие.

Шаг… еще шаг… главное – вниз не смотреть…

Разумеется, непослушные глаза тут же посмотрели именно вниз. И увидели кое-что пострашнее крутизны и высоты. Выползая из белой пены, по стене карабкались невероятно толстые и длинные щупальца – о боги, какому же чудищу они принадлежат?!

А ящерицы по карнизу подбираются все ближе. Все труднее удерживать их на расстоянии взмаха меча.

Но почему так близко море? Ах да, прилив! Вот и полоса водорослей скрылась под водой…

Внезапно ящерицы, заверещав, начали отступать. Арлина завизжала еще пронзительнее ящериц: справа и слева, почти у самых ее сапог, по обрыву карабкались щупальца. Волчица попыталась, нагнувшись, ткнуть ближайшее острием меча. Щупальце отступило, но при этом так резко дернулось, что вышибло меч из руки женщины.

Бежать некуда… меча нет… соседний островок вроде бы рядом, а не допрыгнешь… не допрыгнешь… не…

Отчаяние заставило Волчицу рвануться вперед. Ноги резко оттолкнулись от карниза…

Это был не прыжок, а полет! Арлина перемахнула через вздымающиеся волны, вцепилась в холодный гладкий камень, сильным и гибким движением перекинула тело на край утеса, встала на колени – и только тут поняла, какой трюк проделала.

Сердце рвалось из груди. Руки тряслись, все тело болело, и было чудесно ощущать все это, чувствовать себя живой. Забыв о своих спутниках, Арлина закрыла глаза и с наслаждением вслушивалась в шум прибоя, в гул ветра меж скал, в перезвон колокольчиков…

Колокольчиков? Откуда здесь колокольчики?

Поняла – и вспомнила все. Вскочила, замахала руками над головой:

– Эрва-ар! Керуми-ик! Прыгайте сюда! Здесь складка! Скла-адка!

Даже в горячке боя Керумик ее услышал. Сорвал с груди вцепившуюся в рубаху ящерицу, отшвырнул в сторону и проорал в ответ:

– Да как тут прыгнешь? Далеко же!..

Он не успел сообразить – а как женщина попала на соседний утес?

Эрвар, который и в драконьем обличье думал быстро, проревел:

– Прыгай, сопляк, не то в море сброшу! Гляди, что творится!..

Керумик выругался, увидев, что ящерицы в панике отступают к ущелью, а утес со всех сторон оплели щупальца неведомых морских гигантов.

Разбежавшись, Охотник прыгнул, вложив всю силу в толчок. Почти долетел до утеса, руки ударили по камню, заскользили вниз…

Арлина, упав на живот, вцепилась в руку Керумика, потащила его так, как вытаскивала бы из пропасти мужа – не щадя себя, не думая, что сама может сорваться в море. Вскарабкавшись с ее помощью на верхушку утеса, Охотник вскочил и обернулся туда, где стряхивал с себя последних ящериц дракон.

– Эрвар! Давай к нам! Эрва-ар!

Неуклюже волоча за собой левое крыло, дракон заковылял к обрыву и без раздумий бросился вниз. Потрепанные в бою крылья не сразу поддержали его, черная туша скользнула к самой воде. Из волн метнулось щупальце, оплело лапы дракона. Но грозная голова на гибкой шее качнулась навстречу противнику, страшные клыки с маху вонзились в покрытую чешуей плоть. Рывок – и в пасти крылатого хищника заизвивалось оторванное тугое щупальце, а искалеченная тварь молча ушла на глубину.

Не выпуская своей добычи, дракон взмыл вверх и плюхнулся на верхушку утеса. Керумик и Арлина, подбежав к нему, осмотрели раны Эрвара, обнаружили под левым крыло вцепившуюся ящерицу, оторвали ее и выбросили в море. Дракон тем временем разорвал щупальце на куски и жадно проглотил.

– Ну, – спросил он, подкрепившись, – чего мы ждем?

– Складка проходит прямо над обрывом, – объяснил Керумик. – Страшно как-то… со скалы в море…

Не тратя лишних слов, дракон поднял свой сильный хвост и дал напарнику такого тумака, что тот кубарем полетел с утеса – и, не долетев до воды, исчез. Следом храбро прыгнула Арлина – и исчезла в полете. Дракон последовал за друзьями.

С поросшего мелкими кустиками склона трое друзей глядели на высящуюся на горизонте темную гору. Ее окутывал слой тумана, словно гора накинула легкий белый шарф.

– Вход в пещеру там, только отсюда не видно, – деловито сказал дракон. – Волчице придется идти туда в одиночку. Госпожа не боится?

Ответом было молчание. Встревоженный Эрвар повернул голову.

Арлина, разрумянившаяся, с блестящими глазами, всматривалась в окружающий унылый пейзаж так, словно не могла наглядеться досыта.

– Как здесь чудесно! – дрогнувшим голосом сказала она. – И в этой складке, и везде… Знаете, друзья, я уже привыкла к этому небу… и к солнцу… А что на каждом шагу приходится драться – так в этом главная красота и есть! Ты ведь это имел в виду – да, Керумик? Я только теперь начинаю понимать…

– Так! – серьезно сказал Эрвар. – Этого следовало ожидать…

Керумик отвернулся, пряча торжествующую ухмылку.

## 27

От бодрого настроения, с которым пестрая компания отправилась в путь, к вечеру не осталось и следа. Веселье из них вытянул лес – хмурый, неприветливый. Он не прятал людей под своими кронами от зарядившего с полудня мелкого дождя – позволял каждой струйке просочиться сквозь ржавую листву и стечь на бредущих меж стволов людей. И каждая ветка норовила вцепиться в одежду, и каждый корень выползал из земли, чтобы сунуться путникам под ноги. И даже сама земля – вязкая, тяжелая, перемешанная с умирающей травой и бурыми листьями – была самой коварной из ловушек: липла к сапогам, превращая простую ходьбу в тяжелую работу.

Хуже всего пришлось Фаури. Хрупкая Дочь Клана не ныла, старалась высоко держать голову и даже время от времени улыбалась вымученной улыбкой (хорошо, что барышня при этом не могла видеть себя со стороны). Впрочем, выдохлась не только рысь. Даже Ингила, бродяжившая всю жизнь, давно перестала развлекать спутников задорными шутками и песенками.

Немного легче стало, когда выбрели к отрогу горного хребта. Невысокая гряда мрачно растолкала деревья и вытянулась к западу от реки, как отдыхающий от полета дракон. Почва стала каменистой, не так жадно обнимала сапоги. Пожалуй, тут смог бы проехать даже верховой.

– Здесь и заночуем, – скомандовал Ваастан. – Найдем пещеру или щель какую… Этот отрог ведет к Безнадежным горам.

– Каким? – удивилась Фаури. – Я читала «Землеописания» Алзура… он много пишет о силуранских горах, но нигде не упоминает про Безнадежные.

– На картах и в описаниях, ясная госпожа, хребет иначе называется: Бездонный Сундук. Там несколько каменоломен, одна другой прибыльней. Редкой красоты камень добывают – для облицовки дворцов, для статуй, самые ценные сорта на поделки разные идут. На кораблях камень целыми глыбами в чужие страны везут. Доходное дело! А почему хребет Безнадежным прозвали – про то легко догадаться.

Все угрюмо помолчали: догадаться и впрямь было несложно.

– Ночевал я в деревне по ту сторону хребта, – вновь заговорил Ваастан. – Хозяева рассказали: как ветер оттуда, так в деревне дышать нечем. Дымом тянет, да не простым дымом… Столько трупов каждый день на погребальном костре сгорает…

– Ой, а мы тут не напоремся?.. – испугалась Ингила.

– Нет, все каменоломни выходят на другую сторону хребта, туда и возчики за камнем подъезжают… Говорят, горы источены ходами и переходами. Рабов так под землей и держат.

– А ведь те мерзавцы… вчерашние… нас с Ингилой как раз туда сбыть и– собирались, а? – полувопросительно сказал призадумавшийся Орешек.

– Не меня! – задрала нос циркачка. – Я – ценный товар! Меня хотели в Наррабан отвезти! Я, может, к весне бы уже для Светоча во дворце плясала!

– Что ж ты в Джангаше для Нуртора не пляшешь? – ехидно поинтересовался Рифмоплет. – Чем тебе здешний дворец нехорош?

– А заморское всегда краше своего! Здесь-то меня не ценят, а уж там бы…

Орешек хотел предложить нахальной девчонке, пока не поздно, вернуться и поискать Красавчика с Недомерком. Но внезапно посерьезневшая циркачка взмахнула рукой, призывая всех к молчанию.

Путники разом смолкли. Тихий гул ветра в вечерних кронах… Отрывистые сонные голоса устраивающихся в гнездах птиц… Ленивое журчание оставшейся позади безымянной речушки…

И странный звук – то ли всхлип, то ли короткий стон. Словно кто-то чуть не заплакал навзрыд – но зажал себе рот, чтобы его не услышали.

– Нежить… – испуганно шепнула Фаури. – Морочит…

Она обернулась к Ингиле и вцепилась в руку циркачки, словно ища поддержки. Но девчонка и сама порядком перетрусила.

– Не надо бояться, светлая госпожа, – успокоил Пилигрим барышню. – Взгляни, сколько нас! На такую толпу даже разбойники не посмеют напасть. А нежить – что ее бояться? Пусть она нас боится!

Айфер с Ваастаном, переглянувшись, достали из ножен мечи и исчезли за деревьями. Все напряглись, разом почувствовав, что одиноки в этом бескрайнем недобром лесу, где возможны самые неприятные встречи.

Где-то близко послышалась возня, неразборчивое верещание, короткая брань Ваастана – и меж стволами замелькало странное, пестрое, нелепо ковыляющее существо. Как затравленный заяц, оно бросилось влево, вправо… и влетело прямо в объятия Тихони.

– Держи крепче, он кусается! – крикнул, возвращаясь, Ваастан. – Там ель поваленная, так он под корнями…

Внезапно Ингила всплеснула руками и налетела на Тихоню:

– Ты как его держишь, дурень! Не сделай ребенку больно!

При этих словах общий страх исчез. Все придвинулись ближе.

Пленник и впрямь оказался ребенком – но ребенком очень странным. С крохотного личика глядели угрюмые, враждебные глаза взрослого человека. Тощее тельце с неестественно вздернутым левым плечом было облачено в нелепый яркий наряд, словно сшитый из разноцветных заплат. Это одеяние было перепачкано и местами разорвано.

Найденыш и впрямь казался одним из загадочных колдовских созданий, живущих в лесу… до того мгновения, когда его обняла Ингила. Его пестрые лохмотья прижались к разноцветному наряду циркачки – и все стало ясным и понятным.

– Малыш, почему ты один? – заглянула Ингила в лицо мальчику. – Да не бойся, я ведь тоже бродячая актриса! Правда-правда-правда! И Тихоню не бойся, он добрый, только с виду страшный! Где взрослые? Ведь был же с тобой кто-то?..

Мальчишка вскинул на Ингилу полные боли глаза и горько, неудержимо расплакался. Он пытался справиться с собой, но плач рвался наружу, сотрясая худенькое тельце.

Фаури оттолкнула Тихоню, опустилась на колени и начала гладить найденыша по волосам. От ласки тот разревелся еще сильнее.

Подошедший Айфер быстро оценил ситуацию и рявкнул на мальчика. От окрика тот перестал рыдать… ну, почти перестал: слова выталкивались из горла вперемешку со всхлипываниями. Но все же сумел рассказать, что зовут его Ульдек Серебряный Дятел. Он шел с мамой и отчимом. Куда – он не знает: дорогу показывал отчим. Отчим вообще очень умный: он – акробат, а мама – танцовщица. Сам Ульдек показывает фокусы, у него хорошо получается. И публику смешит: он так забавно хромает! А совсем недавно… недавно…

Тут слезы опять хлынули ручьем. Путникам с трудом уда-Лось разобрать, что на актеров напали какие-то люди, связали и увели маму и отчима. Смеялись, говорили: «Неплохой товар! » Самому Ульдеку удалось убежать. Наверное, его не очень-то и ловили, кому нужен калека! Он пробовал красться за теми, кто утащил маму, но быстро отстал. Потом услышал голоса решил, что злые люди все-таки вернулись за ним, и спрятался под корнями вывороченной ели. Вот и все.

– Охотники за людьми, – негромко пояснил Айфер, хотя это всем и так было понятно.

– Нас не тронут, – шепнул Пилигрим, склонившись к Фаури. – Нас много, мы вооружены…

Не ответив, она поднялась с колен и обеспокоенно огляделась:

– А где Ваастан?

Никто не заметил, что где-то на середине рассказа мальчика наемник отошел от своих спутников и исчез за деревьями.

Все вопросительно загалдели, но не успели всерьез встревожиться, как услышали знакомый голос:

– Эй, давайте все сюда! Я пещеру нашел!

Пещера оказалась сухой и довольно просторной. Усевшись на подстилке из свеженаломанных ветвей, все почувствовали себя увереннее и спокойнее.

– Что будем делать с мальчиком? – спросила Фаури. – Не можем же мы бросить его здесь…

– Не можем, – кивнул Пилигрим. – Возьмем с собой до замка, а там будет видно…

– Земля сырая, следы долго сохраняются… – сказал Ралидж, стоя у входа и вглядываясь в сгущающийся сумрак. – Айфер, ты вроде говорил, что в лесу кого угодно выследить сумеешь?

– Ну! – кивнул наемник.

– И Тихоня хорошо следы читает, – оживилась Ингила. – Даже в сумерках! Он мне сам говорил!

– Вот я и думаю: может, нам пройтись по следам тех мерзавцев? Вряд ли они ушли далеко – добычу тащат…

– Ни в коем случае! – раздался на всю пещеру возмущенный голос.

Все вздрогнули. Человек, которому они дали прозвище Никто, был так молчалив и необщителен, что все о нем быстро забывали. И когда он внезапно подавал голос, все пугались, словно голос этот звучал из пустоты.

– Ни в коем случае! – повторил Никто. – Наша сила в том, что нас много! Если разбредемся по лесу – нас переловят, как кроликов… Ваастан, неужели и ты?..

– Нет, – угрюмо отозвался наемник. – Здесь останусь.

– Хоть один умный человек… – облегченно вздохнул Никто. – В конце концов, с нами женщины! Мы обязаны о них позаботиться!

Ингила презрительно фыркнула.

– Мы не разбежимся по лесу, – спокойно ответил Ралидж. – Возьму с собой двоих, не больше. Погляжу, куда след ведет. Айфер, ты здесь останешься, женщин и впрямь поберечь надо. Раз Тихоня умеет следы читать, так мы с ним и вдвоем управимся.

– Не вдвоем, – внезапно сказал Челивис и поднялся на ноги. – Я лишним не буду.

Вей-о! Впервые за время путешествия высокомерный и нагловатый Сын Рода проявил беспокойство о ком-то, кроме своей драгоценной персоны!

– В эту игру я еще не играл, – ответил Челивис, встретив вопросительный взгляд Сокола. – И… и мальчишку все-таки жалко.

Пилигрим подался вперед, словно хотел вызваться, но оглянулся на бледное личико Фаури, которая изо всех сил старалась держаться храбро… и вновь опустился на подстилку из ветвей.

– А я? – возмущенно вскинулся Рифмоплет. – Я что же, здесь останусь?

– Я же не войной иду на этих гадов, – покачал головой Сокол. – Догнать… разведать… может, по-тихому вытащить пленников… Для этого троих вполне хватит.

Рифмоплет сник.

– Пусть мой господин возьмет беднягу, – снисходительно заступилась Ингила. – У него же на физиономии написано, что уже замыслена поэма. Героическая. Разве ж он в пещере усидит?

Ралидж усмехнулся и кивнул.

Тихоня и впрямь оказался мастером читать следы. Даже в сгустившихся сумерках не пропустил место, где женщина ухитрилась сбросить веревки и прыгнуть в кусты. К сожалению, похитителям удалось схватить беглянку, но, судя по переломанным вокруг ветвям бересклета, погоня продолжалась долго и порядком задержала мерзавцев.

И теперь Ралидж с друзьями сумел нагнать похитителей а толку-то что?

В склоне горы чернела пещера, из глубины которой, словно налитые кровью глаза чудовища, светили огни факелов Каменный свод оскалился железными прутьями: массивная решетка готова была в любой миг упасть сверху, перегородив вход. У входа разговаривали невидимые в сумраке люди. Орешку, лежавшему в кустах на склоне повыше пещеры, оставалось лишь слушать их беседу, благо каждое слово доносилось до него вполне отчетливо.

– Тебе что, трудно меня выручить? – возмущался знакомый голос, при звуках которого Орешек до крови прикусил губу. – Кусок от тебя отломится, если эти двое пару дней здесь посидят? Мне их сейчас к господину тащить несподручно, а ему из Наррабана как раз заказ пришел на партию акробатов, танцоров и прочих таких жонглеров.

– Да мне их и три дня подержать не трудно, – отозвался ленивый басок. – А только на кой нам это надо? Тебе и мне – а, Шершень? Понятно, за умельцев платят дороже, но ведь мне все время рабочие руки нужны! Рабы дохнут, добыча падает… Слушай, продай эту парочку мне! Заплачу, понятно, меньше, так ведь не господину, а тебе! И дальше можно так торговать – напрямую, а?

– Да ты что? – ужаснулся Шершень. – Господина обманывать?! Я и ахнуть не успею, как окажусь на самом дальнем твоем ярусе. Прибавлю тебе пару рабочих рук!

– Трусишь-то чего? Откуда господин узнает, если промеж себя все порешим?

– Кто? Господин? Этот – узнает! Его обманывать – самому себе костер складывать! У него когти совиные: вцепится – не выпустит!

– Ладно, ладно! Считай, я пошутил… Хорошо, пусть твоя парочка у меня посидит. Прямо здесь, в клетке. Завтра велю, чтобы их покормили.

Заскрипев, решетка обрушилась вниз, концы толстых прутьев лязгнули о камень. Смутные тени, удаляясь от пещеры, исчезли в ночи. По ту сторону решетки переливался багровый свет и звучали неясные голоса.

К Ралиджу подошел Рифмоплет. Он вместе с Тихоней ухитрился прокрасться к самому входу в пещеру, и теперь, с трудом пряча в голосе горделивые нотки, стал рассказывать:

– За решеткой стоит большая клетка. Туда пленников и посадили. В стене, на подставках, два факела горят. Под ними сторож устроился, дряхлый такой дедок. Прямо на полу набросано тряпье всякое. Он там и сидит, как в гнезде.

– Над головой – колокол, – мрачно уточнил из-за его плеча Тихоня. – Сигнальный. Начнем решетку ломать, а дед трезвон поднимет…

– А из пещеры – ход в глубь горы! – азартно перебил его Рифмоплет. – Черный такой, ничего не видно!

Облака разошлись, и огромная, почти полная луна обрушила на лес водопад лучей, разом высветив незадачливых «освободителей».

Ралидж, встав, задумчиво стряхнул с одежды сухую траву.

– Похоже, нам здесь делать нечего… Ладно, пошли отсюда. Дня два этих бедолаг никуда из клетки не денут. Завтра подумаем, чем им помочь.

– Хоть скажем мальчишке, что его родители живы… – отозвался Челивис.

Все побрели прочь от пещеры. На душе у них было препаршиво. Они отправились в погоню, чувствуя себя лихими героями, которым только бы настичь врага… Вот и настигли…

Их невеселые раздумья прервал короткий вскрик и энергичное ругательство: Рифмоплет по колено провалился в какую-то яму.

– Нора? – вопросительно бросил Челивис.

– Нет, – глухо ответил Тихоня. – А ну, пусти-ка…

Он вцепился в ветви растущего возле ямы куста – и куст неожиданно легко отошел в сторону, унося на корнях широкий пласт земли и мха и открывая в склоне черный лаз.

Всё четверо склонились над непонятной дырой. Затем переглянулись.

– Для воздуха! – сказал Рифмоплет и, морщась, стал растирать ушибленное колено. – Раз в горе подземный поселок должны быть туннели для воздуха.

– Широкий… – задумчиво прикинул Ралидж. – Пожалуй, смогу пролезть…

– Зачем? – не понял Рифмоплет.

– Не знаю. Скажу, когда оттуда выберусь… если выберусь… – Тут Ралиджу изменило самообладание, он зашипел, как змея, которую метлой гонят с садовой дорожки. – Зачем, зачем… Да затем, что не могу я вернуться и мальчишке этому, Ульдеку, в глаза посмотреть! Догнали тех гадов, поглядели на пленников – и назад!..

Пока он вполголоса бушевал, Челивис встал на четвереньки и заглянул внутрь.

– Тогда я первым, у меня плечи уже…

Это было сказано просто, без малейшей бравады. Орешек поперхнулся посреди фразы – так непохож был этот Челивис на прежнего, надменного до наглости Сына Рода. Словно их спутника подменили… или словно он прекратил играть какую-то дурацкую роль.

– А если там решетка? – сообразил Тихоня. – Развернуться не сможешь…

Циркач задрал подол рубахи. Вокруг волосатого тела была обмотана длинная веревка.

– На всякий случай, – пояснил он.

– Великолепно! – обрадовался Челивис, сбрасывая на траву плащ и расстегивая перевязь с мечом. – Давай сюда, на пояс… Если дерну – тащи меня назад.

Вытаскивать пришлось почти сразу после того, как сапоги Челивиса исчезли в дыре.

Извлеченный наружу Сын Рода имел весьма раздосадованный вид. Его щегольской наряд был перепачкан, но огорчение Челивиса было вызвано не этим.

– Там прут, – со злостью сказал он. – Поперек входа. Ржавый. Толстый.

Тихоня заглянул в черный зев дыры, затем молча отвязал веревку от пояса Челивиса и начал прилаживать себе на пояс.

– Не влезешь, плечи широкие… – сочувственно сказал Рифмоплет.

– Влезу, – буркнул циркач. – Дважды дерну – путь свободен.

И в самом деле, квадратное тело каким-то образом втиснулось, вмялось в лаз.

– Останешься караулить, – сказал Ралидж Рифмоплету, аккуратно кладя свой плащ на траву. – Не смей спорить! Нужно, чтоб кто-то нам отход прикрывал…

– Тихоня знак дает! – азартно перебил Сокола Челивис и юркнул в лаз, как лиса в знакомую нору.

Чуть выждав, Ралидж последовал за ним. Ползти было легко, только в одном месте он разорвал рукав о короткий обломок железного прута и подумал: «Ай да Тихоня! »

Внезапно под левым локтем дернулось что-то мягкое. Орешек чуть не вскрикнул, но вовремя сообразил, что между ним и стенкой лаза – сукно и мех.

Заплатка! Вот дрянь! Не лежалось ему у норы, за хозяином пополз! Только его здесь не хватало!

Свободной рукой Орешек притянул к лицу шуструю одежку и тихо выдохнул в капюшон несколько ругательств – таких свирепых и выразительных, что у любого уважающего себя плаща весь мех должен был бы поседеть…

Лаз вывел в широкий коридор, тускло освещенный далеко отстоящими друг от друга факелами. Точнее говоря, коридор шел внизу, а Орешек и его друзья очутились на длинном желобе-карнизе, тянущемся поверху вдоль стены. Орешек сначала не понял, для чего этот желоб предназначался, но потом сообразил: для стока воды, чтобы дожди и тающие снега не заливали коридор.

Ага, теперь направо… Где-то там пещера и клетка с пленниками.

Орешек полз, пока перед ним не возникли из полутьмы подошвы сапог Челивиса. Внизу четко выделялось световое пятно. Под двумя закрепленными в скобах факелами восседал в куче тряпья востроносый дедок трухлявого вида. Он тряс небольшую коробку – играл сам с собой в «радугу». При каждом удачном броске старикашка счастливо хихикал. Клетки с пленниками с желоба не было видно.

Ах, как неудачно дед сидит – не спрыгнешь на него! И колокол прямо под рукой у этого старого дурака!..

Раздались тяжелые шаги, эхо заметалось по коридору. Дед насторожился, коробка тут же исчезла среди тряпья.

Прямо под желобом, на котором лежал Орешек, прошли четверо с факелами, у каждого – короткий меч. Хвала богам караул вверх не глядел.

– Привет, Дед-Мухомор! – окликнул старика тот, кто судя по всему, был в четверке главным. – Не спишь?

– Как можно, как можно! – дребезжащим голосом залебезил старикашка. – Глаз не смыкаю!

Верзила шагнул вбок и пропал из поля зрения Орешка Судя по тому, как запрыгали по пещере пятна света, караульный повыше поднял свой факел.

– Они что, так и сидят, словно каменные?

– Так и сидят, только баба немножко поплакала… а теперь тихая.

– Если что – звони в колокол, мы уж разом… Да не хлопай ушами, пень гнилой, а то враз на нижние ярусы угодишь!

– Да ты что, храни Безликие!.. Понял, я понял…

Караул, стуча сапогами, пошел дальше (выходит, пещера была сквозная, коридор тянулся и по ту сторону). Старикашка проводил ушедших взглядом, извлек из ветоши заветную коробку и загремел костяшками.

Внезапно Орешку пришла в голову дерзкая до нахальства идея. А что, может сработать! Жаль, нельзя пошептаться с друзьями! Остается надеяться, что они сами обо всем догадаются…

Орешек, невидимый в темном коридоре, по-кошачьи бесшумно спрыгнул с желоба на пол и негромко, но весело воскликнул из мрака:

– Эй, Дед-Мухомор, каково караулится?

Лежащие на желобе сообщники Орешка пережили несколько весьма неприятных мгновений, решив, что Сокол сошел с ума.

Встревоженный старик вскинул руку к веревке колокола, но трезвон поднимать не стал: уж очень приветливо звучал незнакомый голос.

Орешек спокойно вышел на свет. За свою внешность он мог не опасаться: странствие по лесу и ползание по желобу отнюдь не добавили щегольства его одежде, а именно это ему сейчас и требовалось.

– Кто таков будешь? – подозрительно спросил сторож.

– Королевский виночерпий, – ответил Орешек, без приглашения усаживаясь рядом со стариком на ветошь. – А скажи-ка ты мне…

– Из надсмотрщиков, что ли? – перебил его сторож неприязненно.

– Угадал, дедушка.

– То-то я гляжу – рожа наглая… С какого яруса?

– Со второго, – наугад ответил Орешек. – Я что спросить-то хочу…

– Со второго? А как сюда пришел? Заперто везде… – Рука сторожа вновь взялась за веревку.

– Ой, дедуля, не шуми, я ж к тебе со всей душой… а заперто – так то для дураков заперто! – фыркнул Орешек.

– И за каким болотным демоном ты сюда приперся?

– Так я ж и говорю, а ты не слушаешь… Тут мне подземный ветерок в уши надул, что у тебя имеется коробка для «радуги»…

Дед убрал руку с веревки и возмущенно затряс тощей бороденкой:

– Какой такой ветерок? Плюнь этому ветерку в морду! Я порядки помню: под землей – ни выпивки, ни денег, ни этой гремучей заразы! Так что, парень, вали к тем, кто тебя послал, и…

– Порядки, дед, – назидательно сообщил Орешек, – для дурней заведены. А умный эти порядки завсегда подправит. Другой раз в гости наведаюсь – прихвачу баклажку. Наррабанского не обещаю, но «водичку из-под кочки» мне сверху передали чистую да крепкую. По башке бьет, как кузнечным молотом. А что до денег, так я… Э, пустой это треп! Раз в «Радугу» не играешь… – Орешек замолчал и встал.

– Э-э, парень!.. – в смятении воскликнул дед, переводя взгляд с собеседника на колокол. – Ты… это самое… ты куда?

– На бал во дворец! – отрезал Орешек, поворачиваясь к старику спиной. – А я-то тебя за умного считал…

– Покажи деньги, – негромко сказал старик вслед странному ночному гостю.

Орешек остановился, жестом фокусника извлек откуда-то кошелек, подкинул на ладони:

– Так играем или нет, старый ты гриб? Не сводя взгляда с кошелька, дед вытащил из-под тряпок коробку.

– Другое дело! – просиял Орешек. – А насчет денег ты зря сомневался. Думаешь, нас с дружком со второго яруса просто так выпустили? Задаром?

– С дружком? – переспросил вконец сбитый с толку старик. – С каким еще дружком?

– А с таким, у которого тоже деньжата водятся. Мы сразу-то вдвоем не сунулись, боялись тебя, почтенный, испугать… Эй, Тощий, давай сюда! Старик – свой человек!

– Не ори! – спохватился «свой человек». – Караул наведешь… Небось недавно тут?

– Мы оба тут недавно, – сказал, возникая из темноты, умница Челивис. – Голос его стал грубее, надменные манеры Сына Рода исчезли напрочь. – Ух, прямо руки чешутся, как хочется костяшки побросать… Слышь, дед, а караул часто ходит?

– Частенько… Да вы, парни, не тревожьтесь, их издали слыхать. Спрячетесь в темном углу, ветошкой накроетесь – вроде груда тряпья лежит…

– Золотой ты дед! – совершенно искренне сказал Орешек. Краем глаза он глянул на большую, с массивными прутьями клетку, в которой прильнули друг к другу две несчастные, потерянные фигуры, едва различимые в полумраке. – У тебя деньги-то есть? А то и в долг поверим, коробка ведь твоя…

– Еще чего! – оскорбился старик. Он встал, ушел за клетку, долго постукивал там какими-то черепками. Наконец вернулся и гордо предъявил три медяка.

– А у нас и серебра малость найдется, – сообщил Челивис, который успел за время отсутствия сторожа перетряхнуть свой кошелек и припрятать большую часть денег.

Услышав про серебро, старик на глазах помолодел: спина распрямилась, плечи расправились, глаза засверкали.

– Садись, не тяни, – махнул рукой Челивис и устроился под факелами так, что сторожу пришлось сесть спиной к клетке с пленниками.

Принимая из рук деда коробку, Орешек сделал сообщнику знак, у аршмирских шулеров означающий «играем на проигрыш, не жалеем денег». Челивис ответил надменным взглядом: мол, соображаю, не учи… Но тут же в этом взгляде мелькнуло изумление. До игрока дошло, что его партнер – Сын Клана! – слишком много знает.

Старик не заметил этой безмолвной беседы. Он вообще перестал замечать что бы то ни было, кроме гремящей коробки и падающих на пол костяшек. Лиса-удача, вертя хвостом, бегала по кругу, но чаще других выигрывал старик. От азарта у него тряслись руки. В эти мгновения у него за спиной мог бы проползти дракон или протанцевать свадебная процессия – сторож не обернулся бы. И уж разумеется, он не заметил, как с желоба на клетку тихо спустилась темная фигура, растянулась ничком…

Пленники, люди бывалые и сообразительные, ни вскриком, ни резким движением не выдали своего потрясения. Лишь с надеждой поглядывали наверх – туда, где неведомый спаситель, вцепившись в толстые металлические прутья, стал с усилием их раздвигать.

Работа шла медленно, успел подойти караул. Отзвуки шагов издали долетели в пещеру. Тихоня заблаговременно перебрался назад, на желоб. Орешек и Челивис растянулись вдоль стены. Дед-Мухомор забросал их вонючим тряпьем. Четверка стражников остановилась побалагурить со сторожем. Орешек лежал, слушал и тихо радовался, что затеял игру в «радугу». Сначала-то он собирался попросту отвлечь деда разговором и стукнуть его по башке. Хороши бы они сейчас были без такого союзника!

Впрочем, по башке сторож все-таки получил. Позже. После того как Тихоня раздвинул прутья. Старик этого не услышал: Челивис и Орешек наперебой тараторили разную веселую ерунду. Тем временем акробат подсадил жену наверх, та ловко протиснулась меж прутьев. Тихоня прошептал женщине несколько слов, она кивнула, влезла на желоб и проворно поползла в темноту. Когда циркачка исчезла из глаз, Тихоня протянул руку ее мужу. Акробат в два счета вскарабкался на крышу, выслушал шепотом своего спасителя и молча заскользил по желобу. Почти сразу за ним двинулся и Тихоня.

Именно в этот момент Орешек подхватил переброшенную партнером коробку и аккуратно стукнул сторожа по голове за ухом. Тот ткнулся носом вперед и потерял сознание.

– Живой? – без особого интереса спросил Челивис, вставая на ноги и прикидывая, как по прутьям клетки вскарабкаться на желоб.

– Живой. Вот я его сейчас свяжу… тряпку разорву и свяжу…

– Зачем?

– Ну… когда найдут, все-таки меньше ему влетит. Коробку спрячу, выигрыш ему за голенище ссыплю…

– Еще чего – выигрыш! Ведь жульничал, ветошка старая! Да как неловко жульничал, прямо в глаза бросалось!

– Ну и что? А мы разве честно играли?

– Да его все равно на эти… нижние ярусы отправят!

– С серебром-то? Не думаю. Откупится!

Челивис фыркнул – мол, как господину угодно! – и полез наверх. Орешек задержался, чтобы связать сторожа и убрать коробку.

Получилось так, что он покинул подземелье последним. И как раз на его долю выпал ужасный сюрприз: лаз обрушился, осыпался прямо перед его лицом!

Не без труда выбравшись обратно на желоб, Орешек усилием воли задавил в сердце отчаяние и страх, заставил себя думать.

Раскапывать лаз? Но землю и камни прядется высыпать вниз, в коридор. И как только мимо пройдет караул…

Ладно, все ясно. Что еще можно сделать?

Этот ход наверняка не единственный: подземелье большое, в нем работает много народу… надо же его проветривать…

Ну так надо двигаться поживее, пока охрана не обнаружила связанного деда!

Орешек пополз по желобу, волоча за собой плащ, и вскоре действительно обнаружил круглый, довольно широкий лаз. Он поспешно юркнул внутрь, гоня от себя мысли о решетке, которая может встретиться на пути.

Решетка не встретилась. Все оказалось гораздо хуже. Ход вывел не на склон горы, а в соседний коридор. Там тоже был желоб, и Орешек вжался, втиснулся в него: внизу раздавались размеренные глухие шаги. Прямо под ним взад-вперед ходил охранник.

В стене напротив Орешек увидел длинный ряд ниш, забранных решетками. Можно было не гадать, что это такое: воздух в коридоре был тяжелым от дыхания множества глоток, густым от зловония немытых тел: он был наполнен храпом, негромкими сонными стонами, чьим-то отрывистым бредом.

Молодец. Приполз. Прямо туда, куда надо… О Безликие, за что же так?..

Гора всей тяжестью навалилась на несчастного парня, стиснула, сжала со всех сторон. Нет ничего страшнее детских страхов, когда они внезапно встают перед взрослым человеком – как услышанные Орешком давным-давно жуткие рассказы о подземных поселках рабов.

И в этот миг Орешек почувствовал, второй раз за эту ужасную ночь, как дернулось у него под локтем опушенное мехом сукно.

Приподняв руку и освободив прижатый телом плащ, Орешек с тоскливым недоумением глядел, как Заплатка по-змеиному тянется вверх по стене. Но тут же в карих глазах парня вспыхнули понимание и надежда: над головой темнело отверстие, не замеченное в панике. Именно там исчезал сейчас край коричневой ткани.

Орешек не рассуждал, он просто приподнялся на руках, встал на колени, тихо скользнул в черное отверстие с каменными стенами.

Сначала ему показалось, что он не сможет одолеть эту почти вертикальную трубу, но потом лаз стал наклонным. Вскоре парень понял, что ползет навстречу струе свежего воздуха – сырого, холодного, невероятно вкусного. Как мог Орешек до сих пор дышать густой вонью, царящей там, внизу? Не воздух, а прокисший студень!

Луна плеснула в лицо потоком яркого серебра. Орешек с наслаждением поднялся во весь рост, огляделся. Он стоял на Ане то ли пересохшего колодца, то ли неглубокой заброшенной шахты. Под ногами похлюпывала черная грязь.

Конечно, он выберется наверх. Обязательно выберется. Но сначала – глубокий вдох, спокойный выдох, снова вдох…

Перестали трястись руки, не дрожат ноги, сердце бьется ровнее, пятна перед глазами не плавают.

Теперь можно и наверх. Только выудить из грязи Заплатку – ишь, лежит, словно обыкновенная тряпка! Встряхнуть, накинуть на плечи, застегнуть… Конечно, в плаще карабкаться из колодца несподручно, но вдруг Заплатка обидится, если бросить его на дне хоть ненадолго? Вдруг отправится искать более заботливого хозяина? Кто знает, что у них на уме, у этих плащей…

Вей-о! Да чтоб в этот колодец Многоликую со всеми ее демонами!.. Да чтоб ему наизнанку вывернуться! Чтоб его землетрясение по камешку… До чего стены скользкие, а? Наверху есть за что зацепиться, так не дотянешься…

Орешек поймал себя на том, что по привычке бранит проклятый колодец вслух, и поспешил прикусить язык.

Но было поздно. Наверху его услышали.

В пронзительном лунном сиянии над краем колодца возникло лицо. Ошеломленный Орешек разглядел и узнал его. Но ведь это же…

Орешек не успел окликнуть стоявшего наверху человека: тот шагнул в сторону и исчез. Тут же появился вновь – и воздух застыл в горле Орешка от изумления и ужаса: в вытянутых руках человек держал чудовищных размеров глыбу. Какая же нужна силища, чтобы такое поднять?!

Миг – и гигантский обломок скалы полетел на голову Орешку.

Парня в который раз спасла школа мастера Аунка. Извернувшись гибким движением, Орешек упал между стенкой колодца и врезавшейся в дно глыбой. И замер, застыл. Наверное, сверху он выглядел раздавленной куклой.

Наверху было тихо. Интересно, этот гад ушел или все ешь любуется делом своих рук?.. Ладно, не до старости же с этой каменюкой обниматься…

Бросив взгляд наверх, Орешек встал. Для этого ему пришлось приподнять край глыбы, зажавшей полу плаща, и парень еще раз изумился нечеловеческой силе убийцы.

Вей-о! Да ведь этот мерзавец ему отличную услугу оказал. Глыба могла стать смертью – а стала ступенькой к жизни

Дотянуться с нее до выбоины в стене… подтянуться… вот и край колодца!

Взгляд скользнул вокруг – и наткнулся на невысокую фигурку в одежде, посеребренной лунным светом. О Безликие, неужели горная фея?

Но чудесная сказка закончилась, не начавшись. Женщина тоже заметила его, замахала руками, позвала негромко, но взволнованно:

– Сюда! Скорее все сюда! Это ведь он, да? Он?!

Из белесого моря, в которое луна превратила кустарник, вынырнули Рифмоплет, Челивис, Тихоня и незнакомый мужчина в цветастом наряде циркача. Они обступили Орешка, наперебой вполголоса загалдели, а темноволосая женщина, вблизи совсем не похожая на фею, все пыталась поцеловать ему руку.

– Я знал, знал! – выбился из общего гама голос Рифмоплета. – Такие не погибают! Я первый сказал – Сокол в другом месте выберется… надо склон осмотреть…

– Ну уж нет! – возмутился Челивис. – Это я первый сказал – склон осмотреть! Кстати, я прихватил меч господина.

– Вот уж спасибо так спасибо! – от души сказал Ралидж, принимая из рук Челивиса Саймингу. – Кстати, вы не видели здесь… ну… кого-нибудь чужого?

Все переглянулись и дружно замотали головами.

– И все-таки здесь кто-то был… – задумчиво сказал Ралидж – и сам удивился своим словам. Почему – «кто-то»? Он же узнал этого человека!

Нет, он наверняка ошибся. Не мог же, в самом деле, это быть купец Аншасти!..

## 28

Если бы Орешек и Ингила вновь увидели поляну, на которой звучали возвышенные строки «Принца-изгнанника», они нашли бы там лишь одно изменение: сарай щеголял новенькой дверью. Впрочем, сейчас дверь эта была приоткрыта и не мешала двоим пленникам уныло глядеть, как бабка прилаживает над костром чугунный котел.

– Не бойся, мой мальчик! – успокаивающе сказал Айрунги. – Эти идиоты нас даже не обыскали. Ожерелье при мне. Мы всегда сумеем сбежать.

– Ой, не надо! – встрепенулся Ильен. – То есть… я хотел сказать… да, конечно, сбежим. Только, ради Безымянных, надо бы ожерелье в покое оставить! Ты же обязательно что-нибудь придумаешь! А эта вещь…

– Ладно, ладно, там видно будет… – рассеянно отозвался Айрунги. Куда внимательнее он вглядывался в манипуляции бабки над котлом. – Эй, почтенная! – повысил он вдруг голос. – Что ж ты своих друзей так скверно кормить собираешься?

– Вот возьму сейчас палку и меж ушей причешу! – меланхолично отозвалась старуха, не оборачиваясь к пленникам. – Тебе-то что за печаль? Тебя угощать не стану!

– И хвала Безымянным! А палкой мне не грози. Мне хуже палки – глядеть, как ты заячью тушку зря извести намерена. Это что ж за блюдо получится: вода, заяц – и все!

– Соль еще… – растерялась под таким напором бабка, но тут же вспылила: – А ты кто таков, чтоб учить? Повар, что ли?

– Да, повар! – гордо воскликнул Айрунги. – И еще какой повар… чтоб тебя, дуру старую, Хозяйка Зла в твой же котел запихнула!

Старуха пропустила мимо ушей оскорбление – так заинтересовали ее слова пленника. Раб, мастерски владеющий каким-нибудь ремеслом, – товар ценный. Можно рискнуть и продать такого не на рудник за бесценок, а понимающим людям за приличные деньги.

Оставив котел, она подошла к сараю, присела у порога.

– Врешь небось. Если повар, почему на постоялом дворе у Кринаша бродячим лекарем назвался?

– А чтоб погоню со следа сбить!

И Айрунги унылым голосом сплел историю о том, как его нанял на год некий знатный и могущественный господин. Пораженный талантом Айрунги, господин решил оставить повара у себя навсегда. А что может сделать маленький человек? Ведь никому не докажешь, что ты не раб, за большие деньги купленный в дальней стороне! Остается одно – бежать… с помощью вот этого славного мальчика, который сжалился над бедолагой поваром. А по пятам за ними – ищейки господина, который не представляет своей дальнейшей жизни без телячьего жаркого с яблоками по-наррабански и без сладкой запеканки «Поцелуй горной феи»…

– Все равно врешь… – неуверенно протянула бабка. – раз такой мастер – скажи, с чего ты на меня взъелся? У меня ж только и есть, что соль да заяц! Тут уж как ни крутись, а ничего путного не сваришь.

– Оглянись, глупая женщина! Ты же в лесу!

– Ну и что? Было б лето – я б щавеля набрала, а так…

– Щавель – это хорошо, но и осенью можно набрать много съедобных растений… а уж корешки, корешки! Они как раз сейчас набирают настоящую силу. Можно так заправить похлебку… ах, какой аромат пойдет по лесу! Зайцы сбегутся к костру и в очередь встанут, чтобы ты их в котел засунула!..

Не ответив, старуха встала и исчезла за углом сарая. Ильен бросил тревожный взгляд на учителя. Тот сидел, небрежно прислонившись к стене и устремив безмятежный взор мимо костра, в лесную чащу. Если бы не связанные за спиной руки, он казался бы хозяином здешних мест.

На порог упала тень. Над пленниками встала старуха с арбалетом в одной руке и ножом в другой. Тяжелая короткая стрела обещающе глядела в лоб Айрунги.

– Вот что, повар, – неласково сказала бабка, – ты сейчас свое мастерство покажешь. Да смотри у меня! Дернешься разок – и тебя самого жарить придется. До золы. Что у Кринаша было – такого не вытворять!

– А что у Кринаша было? – изумился Айрунги, распахнув чистые честные глаза. – Я там перепугался до смерти! По сей день ничего не понимаю. А мальчишка мой с тех пор по ночам от страха кричит.

Ильен закивал, старательно изображая испуг. Не очень-то У него это получилось. Впрочем, бабка все равно не сводила глаз с Айрунги. Она осторожно положила арбалет на землю, ловко разрезала веревки на руках у пленника и снова подхватила оружие.

– Вставай! Пошли!

– А корзинка найдется? Для кореньев…

– Обойдешься подолом балахона.

– Ух, сколько всего наберем! – жизнерадостно воскликнул Айрунги, вставая. – В одной старинной пьесе сказано: «О добрый лес! Под пологом зеленым так щедро ты дары свои рассыпал… »

– Заткнись!!! – взвизгнула старуха. – Еще строчка – и стреляю! Чтоб я ни про какие пьесы больше не слышала!

Айрунги недоуменно покрутил головой, но замолчал и не спеша пошел впереди бабки, всем видом изображая смирение. Они исчезли из поля зрения мальчика.

Ильена уколол страх: не задумал ли учитель сбежать в одиночку, бросив его в этом сарае?

Какая подлая, трусливая, недостойная мысль! Но… почему она появилась?

Раньше Ильен ни на миг не усомнился бы в учителе – самом умном, самом смелом, самом благородном… самом… самом…

Что же изменилось? Сам Ильен? Или учитель? Или просто пришлось по-новому взглянуть на хорошо знакомого человека?

Учитель стал резким, раздражительным, подолгу о чем-то задумывается. Перестал рассказывать о чудесных тайнах мира. Все время гладит сквозь одежду проклятое ожерелье. Избегает смотреть Ильену в глаза.

Может, это из-за того, что у Ильена больше нет разгадки великой тайны. Кинжал с позолоченной рукоятью остался в развалинах Кровавой крепости, у семи призраков. Что, если раньше Айрунги обхаживал глупого мальчишку ради дедушкиного пергамента, а теперь относится к ученику как к обузе, которую не жаль и бросить по пути?..

Как ответ на тягостные раздумья, из лесу донеслись голоса учителя и мерзкой старухи. Ильен облегченно вздохнул, глядя, как Айрунги выходит на поляну, по-хозяйски усаживается у огня, вытряхивает из полы балахона какие-то корни и начинает скороговоркой нахваливать их бабке, которая угрюмо стоит позади с арбалетом.

– Да положи ты свою смертоубийственную дуру! Тут не для нее, а для твоего ножа работа будет. Это все нужно почистить и порезать.

– Не командуй! – мрачно сказала бабка, садясь на траву и кладя рядом арбалет. – Если отравить нас вздумал, так смотри: от каждого корня по кусочку первым проглотишь!

Айрунги отшучивался, пытаясь развеселить свирепую старуху, а Ильен продолжал тревожно вглядываться в спину учителя. Впервые мальчику пришла в голову мысль: а можно ли доверить этому человеку тайну Души Пламени? Раньше это было ясно. Кому же, как не ему? А теперь грызло сомнение: почему этот мудрый ученый так старательно и без тени смущения подстроил похищение пергамента? Почему так охотно пошел на сделку с отвратительными привидениями? Почему с такой радостью нацепил на себя недобрую колдовскую штуковину?

А может быть (от этой мысли мороз прошел по коже), Ильен сам придумал себе мудрого и благородного наставника?..

От невеселых размышлений мальчика отвлекли доносящиеся из-за деревьев голоса.

– Наши идут! – засуетилась бабка. – Давай на место по-быстрому…

Оставив арбалет на траве, она затолкала Айрунги в сарай, быстро связала ему руки за спиной и захлопнула дверь. В сарае стало темно, только тонкие полосы света из щелей перечеркивали лица пленников.

Снаружи загремел замок.

Едва бабка отошла от двери, Айрунги несколькими быстрыми движениями распутал веревку.

– Здорово! – восхитился Ильен, разом забыв о своих подозрениях. – Это как?..

– Простой трюк, позже научу. Дай-ка я тебя развяжу… Я им кое-что подсунул в костер. Ветер вроде не в нашу сторону, но если все же потянет дымом, постарайся дышать пореже.

Как только руки мальчика освободились, он метнулся к стене, припал взглядом к широкой щели:

– Они у костра сидят – бабка, длинный и заика… бабка похлебку по мискам разливает… Ой, что это с ними?!

С сидящими у костра творилось нечто непонятное и жуткое. Мирный обед превратился в страшный сон. Горячий воздух возле костра сгустился, стал плотным, из него, как из глины, стали лепиться кошмары, какие приходят к человеку в болезненном бреду.

Недомерок мучительно застонал, вскинул руки к горлу. По судорожным движениям, по исказившемуся лицу можно было догадаться, что он чувствует на шее удавку, борется с убийцей… или с палачом?

Красавчик рухнул на колени, устремил взгляд в огонь. Лицо его побелело, губы тряслись, но в голосе не было даже тени заикания:

– Господин, я больше никогда… пощади, господин!

Бабка сидела на траве, тыча перед собой пальцем во что-то невидимое, и причитала тонким голоском испуганной девочки:

– Карабкается, карабкается… кара-абкается!..

К каждому из них пришел свой ужас, каждый трясся от своих видений, они забыли друг о друге, поглощенные навалившимися на них призраками.

Внезапно эти три разрозненных мирка объединились, слились в один: со стороны сарая донесся пронзительный вопль, перешедший в душераздирающий вой. От такого воя даже вожак волчьей стаи забился бы под ближайшую корягу.

Этот вой ворвался в помраченное сознание надышавшихся ядовитым дымом людей, встряхнул, заставил обернуться на грозные звуки.

В зыбкий, колеблющийся мир кошмаров вплыл, как нос корабля, угол сарая. Сквозь деревянную стену проступила человеческая фигура, властно вскинула руки над головой, шагнула к костру.

Разбойники в смятении попятились.

– Я – великий чародей Айрунги! – разнесся над поляной твердый, уверенный голос. – Вы посмели поднять на меня руку, жалкие слизняки? За это вы жестоко поплатитесь! Спешите к своему ничтожному главарю и скажите, что гибель его близка! Я приду за вами следом – и месть моя будет беспощадной!

Эти грозные слова вырвали сознание людей из плена кошмаров. Почувствовав, что руки и ноги их слушаются, все трое молча рванули прочь, ломая кусты, падая, поднимаясь, скуля на ходу от страха.

– А что я мог сделать, раз на двери замок? Поневоле пришлось сквозь стену… Повернись, я тебе руки развяжу… А теперь мы с тобой поставим один опыт. Если все будет так, как я надеюсь…

Длинные сильные пальцы учителя вцепились в ладошку мальчика. От рывка Ильен поднялся, на непослушных ногах сделал, ничего не понимая, два шага. Стена сарая придвинулась вплотную – и вдруг стала полупрозрачной, обняла тело, как полоса тумана. Еще шаг – и мальчик оказался на поляне, где догорал костер под забытым котлом.

– Я так и знал! – раздался над ухом потрясенного мальчика довольный голос. – Я так и знал, что мы оба пройдем сквозь стену, если я буду держать тебя за руку!

На миг в душе Ильена вспыхнула ясная, ничем на замутненная радость от соприкосновения с чудом. Но тут же мальчик опомнился:

– Учитель… Но как же… ожерелье…

– А что ожерелье? Главное – не бояться его! Хорошая вещь… волшебная… Мы, конечно, постараемся им пореже пользоваться…

Ильен заглянул в глаза учителю и молча ужаснулся: да ведь тот счастлив! Прямо светится изнутри!

– Учитель, призраки-маги нас предупреждали…

– А ты их больше слушай, этих покойных мошенников! Боятся, наверное, что мы сбежим с ожерельем. Вот и запугивают… А знаешь, оно как живое. Потрогай, как оно нагрелось. Теплое, почти горячее…

Айрунги выпростал ожерелье из-под балахона. Ильен неохотно протянул руку, коснулся гладкой желтой поверхности. Металл был не просто холодным – ледяным, таким, что заныли пальцы. Но мальчик не успел ничего сказать – в мозг внезапно хлынули видения.

… Над большой деревней бушует лютая гроза. Видно, что грянула она внезапно и стремительно: меж домов мечется обезумевшее стадо, которое только что пригнали пастухи; люди пытаются под проливными струями загнать по дворам перепуганных коров. Неожиданная гроза свирепеет все сильнее, молния ударяет в соломенную крышу, рядом вспыхивает соседний дом…

… По зеленому болоту, на поверхности которого распростерлись широкие листья неведомых растений, бредут по брюхо в воде громадные животные с жуткими зубастыми пастями. Хищники лениво огрызаются друг на друга – это что-то вроде игры. Внезапно один из них настораживается, шагает по мутной воде в сторону – и все вокруг зверя меняется. Тварь стоит среди золотистых сосен в чистом, светлом лесу. Сквозь деревья видны невысокие бревенчатые домики. Чудовище поводит длинной гибкой шеей. Теперь в его облике нет и следа благодушной лени. Запахи чужого мира взбудоражили хищника – он готов охотиться, убивать…

… Длинный черный коридор с низким каменным сводом слабо освещен факелами, закрепленными в скобках далеко друг от друга В глубоких нишах гремят кирками изможденные полуголые люди. Ильен не успевает разглядеть подробности этой мрачной картины: слышен глухой гул, по потолку бежит глубокая трещина, четко различимая даже в полумраке. Начинается паника, люди пытаются выскочить из ниш. Теперь видно, что они прикованы за лодыжки тонкими цепями к железному пруту, идущему вдоль коридора. Двое надсмотрщиков, то и дело тревожно поглядывая наверх, кидаются снимать с рабов цепи. Успевают освободить двоих-троих, а затем, отчаянно крича, бросаются наутек. Подземный гул становится громче, каменный свод проседает, стены смыкаются, сминая людей в кровавую кашу…

Ильен с полными слез глазами отступил от учителя. Мальчик не мог заставить себя выговорить хоть слово. Молчал и Айрунги. И все же меж этими двоими не было неясности: оба видели одно и то же и знали это.

– Нам пора! – фальшиво-бодрым голосом возвестил Айрунги, убирая ожерелье под одежду. – Жаль, нельзя прихватить с собой зайца: еще опасно к костру подходить. Нам сейчас… – Айрунги прислушался к своим ощущениям, погладил сквозь ткань балахона ожерелье и решительно ткнул пальцем перед собой: – В ту сторону!

И решительно зашагал туда, куда звал его колдовской амулет. Ильен поспешил следом, растерянный, испуганный, глубоко несчастный…

## 29

Туман был повсюду – вился вдоль стен подземного коридора, клубился посреди небольших пещерок, сочился из трещин и расселин. Странный это был туман – светящийся, переливчатый, беспокойный. Ни на миг он не желал зависать однотонным серым маревом. Серебристо-жемчужные струи вели замысловатый, прихотливый танец. Они обвивали, оплетали Арлину, словно приглашали ее потанцевать с ними.

Но Волчице было не до танцев: она боялась споткнуться и смять глиняную фигурку, которую несла перед собой. Второй раз наверняка не удастся вылепить эту лукавую добродушную мордочку, эти пухлые короткие лапки, этот куцый хвостик на круглом толстеньком задике… Арлина все утро провозилась с комком серо-желтой глины – и вот вам, пожалуйста! Такой обаятельный звереныш получился!

Керумик предложил обжечь удачную фигурку на костре, но Арлина и Эрвар, поразмыслив, от этой идеи отказались. Притворяшка должен легко менять облик. Если уж принимать всерьез эту безумную затею, то лучше оставить фигурку мягкой…

Пронизавший гору коридор делал все новые повороты. Арлина была возбуждена, но страха не чувствовала – скорее, предвкушала странное блаженство, которое охватывает душу и тело после каждого лихого приключения. Керумик прав: Мир Людей такого дивного ощущения дать не может!

Внезапно Волчица остановилась, поймав себя на том, что совсем не вспоминает об Аранше. Как-то вылетело из головы, из-за чего она тащится с куском глины в это опасное место. И даже без оружия: Эрвар припомнил, что покойный высокородный идиот, когда статую в пещеру поволок, меч у входа оставил…

Про Араншу она, выходит, и не думает… так ради чего этот риск?

И ослепительным, ярким открытием пришел ответ: да просто ради риска!

В том-то и коварство Подгорного Мира, что за самые опасные передряги он награждает ни с чем не сравнимой радостью.

Радостью, которая заставляет забыть обо всем, что было и что будет.

Да что за отрава такая разлита в здешнем воздухе? Как же Арлине будет этого не хватать, когда она вернется в Мир Людей!

При мысли о возвращении тоскливо заныло сердце. Арлина сжала зубы и попыталась думать о близнятах. «Хорошие мои, маленькие мои… » – шептала вслух женщина, но слова растворялись в тумане, уплывали со светящимися полосами. Руки еще помнили мягкую, теплую тяжесть родного тельца, но лица малышей никак не вставали перед взором Арлины.

Детеныши. Всего-навсего детеныши.

Чем же может прельстить ее Мир Людей? Что она там оставила такого, без чего и жить нельзя?

И вдруг женщина чуть не выронила глиняную фигурку, потому что хитрая память показала ей того, кто уже три года был смыслом и сутью ее жизни. Того, кого она не забудет в Бездне и за Бездной.

Красивое, веселое лицо с белозубой улыбкой, с насмешливыми карими глазами, с ямочкой на твердом подбородке. Вокруг этого, лучшего в мире лица каштановым ореолом растрепались волосы.

Ралидж! Он же сейчас идет прямо к смерти!

Но ведь она, Арлина, для того и живет на свете, чтобы у любимого все было хорошо…

Она забыла лица детей? Как глупо! Ведь они так похожи на отца!

И пусть Подгорный Мир не дразнит сладкими приманками. Арлине некогда. Ей мужа спасать надо.

Может, потом ей будет плохо… может, она будет тосковать по тому, что оставит здесь… Но это касается только ее, а значит – это чепуха, не стоящая внимания. В этом мире и во всех иных мирах нет ничего важнее, чем жизнь и счастье Ралиджа!

Но Ралидж не простит, если она бросит здесь Араншу. Значит, наемницу надо выручать – тоже ради любимого.

А Керумик – дурак. Как он мог подумать…

Арлина – женщина одной страсти, одного чувства – дерзко усмехнулась и пошла вперед по увитому туманными струями коридору.

* * *

Из провала тянуло холодом. Туман над ним был плотным, серым и каким-то колючим.

Арлина поежилась, подошла к самому краю обрыва, поставила там свою глиняную игрушку, отошла на несколько шагов и села на камень. Весь ее дерзкий задор исчез в этом недобром месте, Арлина почувствовала себя маленькой девочкой, которая провинилась и ждет наказания.

Нельзя поддаваться нелепому страху! Зачем она сюда пришла?.. Ах да… притворяшка… милый, славный зверек, не злой, не кусачий…

Арлина постаралась сосредоточиться на смешном существе, которое спасается от хищников тем, что меняет свою внешность. Но что-то мешало женщине, путало ее мысли. Словно кто-то большой и сильный встал рядом, пальцем приподнял подбородок, властно заглянул в глаза: «Кто ты? Имеешь ли ты право быть здесь? »

Не отвлекаться! Притворяшка… что он ест? Насекомых… птичьи яйца… Что он любит? Он любит… любит валяться на солнышке…

А в голову упорно лезут неуместные воспоминания, не имеющие никакого отношения к скрытому в тумане куску желтой глины.

Вот она, Арлина, стоит на крепостной стене Найлигрима и поет беззвучную песню – на низких нотах, какие не может уловить человеческое ухо. И сражающиеся внизу воины, застигнутые «песней-невидимкой», бросают мечи и в ужасе разбегаются куда глаза глядят…

А вот Арлина простирает руки с уступа скалы – и дремавший вулкан просыпается, раздирает горный хребет и заливает окрестности клокочущей лавой…

Почему эти мысли так не вовремя к ней прицепились? Или… или нечто могущественное копается в ее душе?

Нет, она не даст себя сбить! Притворяшка… он еще маленький… совсем детеныш… он еще подрастет…

А память словно огнем обожгло – Волчица вновь увидела то, чему ужаснулась недавно в Найлигриме: темный, заросший паутиной зал; странные существа с птичьими и зверины-ми головами; Ралидж, силой поставленный на колени… и взметнувшийся над ним топор!

Ах, ее запугивать вздумали? Ну уж нет! Этого кошмара не было и не будет никогда, Арлина об этом позаботится!.. Итак зверек… ласковый, доверчивый, его легко приручить…

А перед глазами встает и вовсе уж невыносимая сцена: лесная речка, ивы, склонившиеся к потоку… а у берега, по пояс в воде, Ралидж целует какую-то голую нахалку.

Ну и бред! Вот уж такого точно быть не может! Тем более что девка ничего собой не представляет: мелкая, тощая, с коротко стриженными темными патлами… Страшок недокормленный! Да Сокол на такую и взглянуть-то побрезгует! И этой ерундой ее отвлечь хотят? Не выйдет! Притворяшка… ленивый, соня… ах да, ничем от него не воняет… а то как бы Хозяин от такого подарочка не отказался…

Возле провала что-то завозилось. Арлина вздрогнула от неожиданности, тихо ахнула, просияла и нырнула в густой туман.

На краю пропасти, с идиотским видом заглядывая в провал, сидело толстенькое коротколапое существо. Осторожно, чтобы не испугать зверька, Арлина подошла ближе и подхватила на руки желто-серое теплое тельце. Притворяшка не стал отбиваться и визжать, он повис на руках у женщины так привычно и доверчиво, что Арлина чуть не расплакалась от умиления.

Но тут же она оцепенела, прижала зверька к груди. Сквозь туман донеслись легкие постукивающие шаги. Ни рева, ни рычания, ни лязга оружия… всего лишь шаги… но душа Арлины содрогнулась. Не выпуская притворяшку, Волчица растянулась на полу. Ах, как здесь неудобно прятаться! И провал рядом… Одна надежда – на туман.

Звереныш, спасибо ему, не расшумелся. Да он и вовсе не испугался! Тычется широкой мордочкой Арлине в плечо, дурачок ласковый…

А туман, как назло, становится все прозрачнее, оседает вниз, жмется к самому полу…

Мимо Арлины, словно паря над туманом, медленно прошла невысокая обнаженная женщина. Ее светлые волосы рассыпались по плечам. Что-то странное было в этих волосах… ах да, не шевелятся, когда женщина идет. Словно пряди приклеены к телу…

Почему от этой хрупкой красавицы веет такой неодолимой, смертной жутью? Арлина, хоть выше и явно сильнее незнакомки, вжалась в пол, когда мимо прошли изящные босые ножки…

Босые? Но почему же они не шлепают по камню, а постукивают, словно каблучки?

В юном лице с тонкими чертами – неподвижность мраморной маски. Почему так страшно смотреть на это прекрасное лицо? Арлина охотно отвела бы взгляд, но боится повернуть голову, боится даже прикрыть веки…

И притворяшка перестал возиться, замер. Тоже что-то почувствовал, звереныш беззащитный…

Женщина прошла, не замедлив шага. Арлина облегченно вздохнула. Волчица не могла объяснить, что ее так испугало, но готова была поклясться – мимо прошествовала смерть.

Остановившись на склоне горы и прижимая к себе задремавшего притворяшку, Арлина огляделась.

Керумика не видно. Зато Эрвара видно издали: громадное черное тело растянулось в ложбинке меж холмов. Спит, морда клыкастая! Надо его немедленно разбудить и похвастаться своими подвигами!

Спускаясь в ложбинку, Арлина размышляла: почему симпатяга-детеныш так тихо себя ведет? И спит, как игрушка глиняная, даже не посапывает. Не потому ли, что возле провала она забыла подумать о том, какие звуки должен издавать притворяшка?..

А вот дракон спал очень даже шумно. Хватало и сопения, и храпа, и короткого взлаивания. Одно крыло закрывало голову (только нос торчал наружу), другое вытянулось вдоль тела.

– Вставай, лентяй! – бодро воскликнула Арлина. – Я тебя с притворяшкой познакомлю!

Храп на миг прервался, а затем возобновился. Крыло, укутавшее морду, даже не дрогнуло.

Ах так?! Арлина приподняла носок сапога, тщательно прицелилась и аккуратно пнула дракона в торчащий из-под крыла кончик носа.

Этот поступок, необычный дня высокородной госпожи, был вызван истерическим весельем, которое пришло на смену пережитому страху; при этом женщина даже не подумала, что неосторожно этаким манером будить самое свирепое и опасное чудовище Подгорного Мира. Как-то она уже привыкла – Эрвар, старый приятель, золотая душа…

Дракон обиженно и непонимающе хрюкнул, рывком убрал с морды крыло. На Волчицу в упор глянули два огромных глаза – но не черно-зеленых, а цвета темной меди. И гребня не было на плоской черной голове…

О Безликие! Арлина дала пинка по носу совершенно чужому, постороннему дракону!

Керумик охотился на противоположном склоне горы. Ему не везло, и он уже собирался вернуться к входу в пещеру с пустыми руками, как вдруг заметил у подошвы горы знакомое спиральное сооружение, похожее на раковину улитки.

Вход во дворец Хозяина? Но ведь здесь только что ничего не было!..

Как же это прикажете понимать? Хозяин напоминает об обещании? Торопит? Грозится достать их где угодно?..

Так или иначе, надо возвращаться к пещере. Узнать, как там с этой дурацкой затеей насчет глиняной куклы. И решить, что делать дальше…

Завизжать от страха? Попытаться убежать? Упасть в обморок?

Как бы не так!

Арлина с детства ходила с дядей на охоту и знала, что надо делать, если без оружия встретишься с медведем. Главное – побольше шума и нахальства!

Волчица выронила притворяшку, подхватила с земли увесистую корягу и врезала дракону куда попало (а попало по тому же многострадальному кончику носа). При этом Арлина издала такой вопль, что даже у нее самой кровь в жилах заледенела. Эхо лавиной покатилось по склону…

Дракон – владыка Подгорного Мира. Самое могучее из чудовищ. Непобедимый боец. Даже Клыкастая Жаба спешит спрятаться, увидев в облаках распахнутые перепончатые крылья. Дорогу дракону может заступить лишь другой дракон.

Но если прямо перед пастью возникает неизвестное существо, издает боевой клич и с ходу бьет гордого повелителя небес по носу (откроем драконью тайну: нос – довольно чувствительное место)… Что ж, такое существо, вероятно, знает, что оно делает!

И если ты привык всю жизнь преследовать убегающую дичь, то внезапная атака вполне может тебя смутить… мягко выражаясь.

Драконам трудно взлетать с ровной поверхности – нужен разбег. Но потрясенный грубым нападением черный бедняга рванул в небеса по прямой, словно вспугнутый голубь. Только крылья оглушительно захлопали.

Арлина стояла, стиснув свое оружие и ожидая нападения сверху. В азарте она забыла, что при ней не меч, а дурацкая коряга, да и сама она дракону – на два глотка…

Но крылатое чудовище не стало разворачиваться для боя. Улетело куда-то прочь, в безопасное место – успокаивать взбудораженные нервы и зализывать разбитый нос.

Вот тут-то на Арлину и накатил страх. Женщина выронила корягу и со стоном опустилась наземь. В бок молча тыкался притворяшка, но не было сил поднять руку и погладить малыша.

Полные слез глаза различили на склоне горы что-то черное, стремительно приближающееся. Она равнодушно подумала, что это возвращается чудовище и теперь ей уж точно конец…

Поняв, что это спешит к ней Эрвар, Арлина даже облегчения не почувствовала, только невыносимую усталость. Сбиваясь и всхлипывая, она рассказала о том, что произошло в ложбинке.

Когда она закончила, громадный дракон подпрыгнул, извернулся в воздухе и упал на спину, когтистыми лапами вверх. Сильный хвост заходил из стороны в сторону, колотя по земле так, что крупные валуны отлетали прочь. Из распахнутой клыкастой пасти понесся раскатистый хохот вперемежку с выражениями, каких Подгорный Мир еще не слышал ни от одного дракона.

– Что случилось? – испугался подошедший Керумик.

– Потом! – счастливым голосом отозвался Эрвар. – История слишком хороша, чтобы рассказывать ее наспех. – Черная голова на гибкой шее заглянула Арлине через плечо. – А где госпожа раздобыла драконенка? Боевой трофей?

Арлина поглядела вниз. К ее ногам перепуганно жался серо-желтый детеныш дракона – толстенький, длиннохвостый, с бессильно обвисшими крылышками.

– Получилось! – возликовала Арлина, подхватив малыша на руки. – Все получилось! Это не дракон! Нам есть на кого обменять Араншу!

## 30

Похоже, Хозяин обманул Арлину и Керумика, сказав, что все входы в его жилище – это один и тот же вход. Хотя спиральная раковина с виду ничем не отличалась от той, что они обнаружили на болоте, и хоть вела она гостей сквозь ту же пляску огней во мраке – однако вывела совсем в другое место. И совсем к другой пленнице.

Не было крестьянского дома без одной стены – было маленькое круглое озеро, по берегам которого росли ивы и цветы. На темной воде плавали лебеди. Красиво… Но что-то фальшивое было в этой умилительной картинке. Озеро было слишком правильной формы; лебеди один за другим выписывали круги, даже не пытаясь нырнуть.

На мраморной скамье сидела вполоборота к гостям толстуха в бесформенном розовом одеянии, с распущенными по плечам длинными русыми волосами. Из-под длинного подола выглядывала розовая, отделанная пухом мягкая туфелька. Незнакомка обрывала лепестки с крупного цветка и лениво бросала их в воду. Лебеди не обращали на лепестки ни малейшего внимания, продолжая дисциплинированно нарезать круги вдоль берега.

Керумик деликатно покашлял. Незнакомка обернулась, пронзительно завизжала, вскочила со скамьи.

– Пришли!.. Наконец-то!.. Хвала богам… Я жду, жду…

Невероятно, но это была Аранша!

Нет, она не растолстела – это показалось друзьям из-за огромного живота, который горой вздымался под немыслимым розовым одеянием. А лицо, пожалуй, даже похудело, щеки ввалились, под глазами легли тени.

– М-да, ты похорошела, – напрямую высказался Керумик. – А что это за игра в безумную принцессу?

Аранша взяла себя в руки и ответила слегка подрагивающим голосом, но почти спокойно:

– Это от скуки. Мне делать нечего, ему тоже… – Аранша неопределенно мотнула головой, и друзья поняли, кого она имела в виду. – Вы бы видели меня в наряде пустынной кочевницы! Вокруг сплошной Наррабан – и песок тебе, и пальмы, и родник… а вдали – стадо верблюдов, только до них не дойти, я пробовала… А Уртхавен – метель, шатер из шкур, я тоже в каких-то вонючих шкурах, один нос наружу торчит… бр-р-р!..

– Не обижал он тебя?

– Нет, ничего. Только волосы отрезать не позволял: боялся в руки дать что-нибудь острое… а они растут и растут, как бурьян на огороде…

– Принесли? – ворвался в разговор голос ниоткуда. – Показывайте.

– И тебе тоже доброго здоровьица, – бормотнул Керумик.

Арлина шагнула вперед, высоко подняв на руках толстенького тяжелого малыша. Внезапно ей стало страшно за детеныша.

– Это драконенок! – обвиняющим тоном заявил Хозяин.

– Нет! – твердо ответила Арлина.

– Тогда я хочу видеть, как он меняет облик!

Огни завертелись сумасшедшей вьюгой. Какая-то сила выхватила притворяшку из рук Арлины и швырнула в озеро. Лебеди чинно отплыли в сторону.

Малыш отчаянно забил хвостом, завертел головой на гибкой шейке. Рывок… еще рывок… и детеныш скрылся в черной глубине.

Арлина, охваченная острой жалостью, кинулась к берегу. Керумик удержал ее.

Гладь озера всколыхнулась. На поверхности рывком появилась маленькая круглая головка с яркими жабрами. В воз-дух взметнулось продолговатое тело, покрытое серо-желтой чешуей, и вновь ушло на глубину.

– Оставляю его у себя! – восхитился голос. – Можете забирать свою подругу!

Из пустоты возник и повис перед Араншей ее меч в ножнах. Наемница взяла его так неловко, словно никогда не держала в руках оружия.

– Одежду прежнюю вернуть? – деловито поинтересовался голос.

– Н-нет, – с сожалением ответила Аранша. – Я в нее теперь не влезу.

– Тогда ступайте! – В голосе Хозяина звучало нетерпение.

Керумик и Аранша скрылись в сумятице огней, а Волчица не утерпела – задержалась, обернулась.

Озеро исчезло. На его месте была поляна, залитая лучами не по-здешнему жаркого солнца. Посреди высокой травы и крупных желтых цветов пузом вверх возлежал притворяшка – такой, каким вылепила его Арлина: толстенький, куцехвостый, с широкой лукавой мордочкой.

Внезапно откуда-то возникло огромное – размером с кулак – насекомое столь злобного вида, что Арлина вздрогнула. С басовитым гудением оно закружилось над беззащитным животиком звереныша.

Притворяшка лениво приоткрыл один глаз. Из пасти вылетел невероятно длинный и гибкий язык, оплел насекомое – и добыча скрылась во рту зверька. Он повозился в траве, устраиваясь поудобнее, и с видом полного блаженства замер под горячими лучами.

Кажется, Волчица напрасно беспокоилась за судьбу малыша…

Аранша была так счастлива вырваться из плена, что даже Подгорный Мир казался ей прекрасным. Она с восторгом глазела по сторонам, избегая лишь оглядываться на дракона. Хоть ей и объяснили, что это Эрвар, но все-таки…

Эрвар деликатно поотстал. Прижав лапы к бокам, он по-змеиному полз на брюхе и негромко беседовал с Керумиком.

Арлина задержалась, поправляя подколенный ремень на сапоге, и услышала несколько фраз из этого разговора.

– Но такого еще не было! – тревожился дракон. – Ты слышал хоть об одной женщине, попавшей в Подгорный Мир в столь… столь неподходящее для себя время?

– Не слышал, – угрюмо отозвался Керумик.

– Я тоже! А уж чтобы столько времени… чтобы месяц за месяцем здешняя магия влияла на плод… Мне просто страшно! Ты хоть представляешь, кого она носит под сердцем? Представляешь, кого ей предстоит родить?..

На первом же привале они узнали – кого…

## 31

Замок, угнездившийся на вершине широкого холма, поражал размерами – но только размерами. Опытным глазом Ралидж отметил, как обветшали стены. А то, что в трещинах меж камнями угнездились мелкие кустики… ну, это просто безобразие! В Найлигриме Хранитель такого не допустил бы!

– Вот он, Замок Трех Ручьев, – сказал циркач, чье имя спасители так и не удосужились узнать. – Дальше нам не по пути. Я вам до Бездны благодарен буду, и жена всю жизнь будет богов за вас молить… – взглянул он туда, где счастливо вцепились друг в друга малыш Ульдек и пестро одетая невысокая женщина, – но замок мы стороной обойдем. И вам советуем. Слухи про него ходят… люди, мол, там пропадают…

– Верно, – кивнул подошедший Ваастан. – Пропадают. Я сам разок там пропал. И собираюсь еще пропасть.

Циркач вежливо посмеялся шутке наемника и кивнул своей маленькой труппе. Все трое исчезли в лесу.

– Пора и нам, – капризно сказал Челивис (к которому, увы, вернулись его мерзкие надменные манеры). – Наконец-то мы с Соколом и ясной госпожой окажемся в достойных нас условиях. А в складку эту я что-то не очень верю…

– Да вроде еще не пора, – неожиданно произнес Ваастан. Не обращая внимания на удивленные взгляды спутников, он шагнул к Рифмоплету. – Ты, парень, ничего нам сказать не хочешь?

– Я? С какой стати?

– Мы в замок идем все вместе. Не хотелось бы притащить с собой неизвестно кого…

В серых глазах поэта изумление сменилось гневом:

– Ты это – про меня?

– Про тебя, – тяжело вздохнул Ваастан. – Этой ночью как ушел ты с господином циркачей вызволять, притопали к нашей пещере двое. Крепкие такие, обвешаны оружием, один кривой на левый глаз. Тебя искали. Хорошо твою физиономию описали. Я из пещеры вылез, начал разбираться. Жмутся мнутся… сказали только, что за тебя хорошие деньги обещаны. Мы с Айфером мечи достали и объяснили, что такого парня с нами в пещере нет, а если они сейчас же не сгинут, мы им уши обрежем… Но ты мне скажи: что ты такого натворил, что за тебя награда назначена?

Гнева уже не было в лице юноши. Побледнев, он отступил на шаг.

– Я… я ничего…

– Не крути! – рявкнул Ваастан. – Правду говори! Поэт взял себя в руки и ответил негромко, но твердо:

– Я не могу сказать сейчас все. Могу поклясться, что я не разбойник и не вор. То, что со мной происходит… это… это дело семейное. – Рифмоплет приободрился. – Вот именно, семейное! Меня разыскивают родственники.

– Не врешь? – буркнул Ваастан.

– Хватит! – возмутилась Фаури. – Он же поклялся! И он действительно не похож на разбойника!

– А много ли разбойников видела моя госпожа? – тихо спросил Пилигрим, но умолк под укоризненным взглядом Фаури.

– Я согласен с госпожой, – вмешался Ралидж. – Надо уважать чужие семейные тайны. К тому же нам и впрямь пора идти.

– Какой счастливый день! – бурно восторгался толстенький круглолицый человечек лет сорока, только что спрыгнувший с коня посреди вымощенного каменными плитами двора. – Какой подарок богов! В моем замке – двое высокородных гостей! Сокол! Рысь! Будь у меня дар Второго Зрения, я бы не затеял эту дурацкую верховую прогулку по непролазной грязи, а украшал бы свой скромный замок! Но ничего, ничего… все равно никто не скажет, что Унтоус Платиновый Обруч из Клана Спрута плохо принимает гос-тей!.. Но я вижу, Дети Кланов прибыли сюда с весьма… э-э… своеобразной свитой. Я просто сгораю от любопытства!

Скрыв усмешку, Ралидж начал представлять разговорчивому хозяину своих спутников. Унтоус восхищенно ахал при виде каждого нового лица:

– Сын Рода, вот как! Мило, очень мило! Прошу тебя, почтеннейший, присоединиться к нашей трапезе. А эти двое… нет-нет, я сам угадаю! Наемники, верно? Ах, какие богатыри! Я прикажу хорошенько угостить вас на кухне. Такие могучие тела требуют много еды!.. А этот симпатичный юноша? Путешествует к Храму Всех Богов? Весьма похвально! Ему тоже найдется угощение на кухне. А этот… э-э… в плаще? Не хочет называть свое имя? М-да… не очень вежливо, но в странствиях дозволяется. Что ж, в замке для любого найдется миска похлебки. А это… ой, какая прелесть! Артисты! Как хорошо! Нет-нет, красавица, не начинай кувыркаться прямо сейчас, ты устала с дороги, тебе и твоим спутникам надо перекусить… Ах, среди вас и поэт? Великолепно! Во время вечерней трапезы пригласим к столу, послушаем что-нибудь страшное. Люблю на ночь – страшное. Есть у тебя такие стихи?.. О чем? О Полуночной деревне? Восхитительно! Изумительно! Нет, не доставай лютню, вечером, вечером! А сейчас – все за стол!

Ралидж, Фаури и Челивис брели по замку за гостеприимным хозяином и тщетно пытались привести мысли в порядок.

Изумляться они начали еще за обедом, когда обычные в общем-то яства были поданы на чеканных серебряных блюдах редкой красоты. А кубки, украшенные драгоценными камнями, не показались бы убогими даже в королевском дворце!

Соколу за последние три года не раз приходилось гостить в лесных замках неподалеку от Найлигрима. И он знал, как скудновато эти замки обставлены: много ли выжмешь дохода из окрестных деревушек?

А Фаури сама выросла в таком замке. И хотя ее дед не был беден, все же такой роскоши она в глаза не видела.

Но настоящие чудеса начались, когда все встали из-за стола и Унтоус потащил их осматривать свое, как он выразился, «скромное жилище».

«Вей-о! – думал, озираясь, Ралидж. – Он бы его еще хибарой назвал… или лачугой… »

Старый замок был битком набит сокровищами. Ралидж не был знатоком и не мог определить стоимость всех этих наррабанских ковров, старинных гобеленов, редкостной работы резных сундуков и полок, огромных чистых зеркал в серебряных рамах, высоких фарфоровых ваз из Ксуранга, стоящих прямо на полу…

Но что окончательно добило Сокола, так это небольшой сундучок со старинными рукописями. Светлой памяти Илларни Звездный Голос научил своего воспитанника разбираться в их ценности – причем не только духовной, но и рыночной, денежной. У Ралиджа руки затряслись, когда он взял желтый свиток со стихами поэта, писавшего под псевдонимом Джаши Странник.

– Неужели… неужели оригинал?

– Его рука, его собственная! До чего приятно показать понимающему человеку! А вот это… осторожно, я сам разверну… это рукопись на шелке из Ксуранга, ей не меньше шести столетий. Может, и больше, но за шесть я ручаюсь. У меня и перевод есть. Древний мудрец размышляет о смысле жизни. Весьма спорные суждения. А здесь, прошу обратить внимание…

Внезапно хозяин остановился на полуслове. Маленькие глазки стали вдруг острыми и пронзительными.

– Полагаю, о презренных денежках подумали? – проницательно сказал он. – На какие, мол, богатства властитель захолустного замка устроил такой праздник для души? Угадал, да? Вижу, вижу: угадал!.. А все предкам спасибо, предкам! Они копили, а я, негодяй, трачу. Детей нет, беспокоиться не о ком, вот себя и балую. Помру – заявится в замок наследничек из Фаншмира. Я его и в глаза-то никогда не видел… Ох, поймет ли он меня? Оценит ли стремление собрать в одном месте как можно больше чудес, радующих человека?

– Я, собственно, и о другом подумал, – вежливо прервал Ралидж излияния словоохотливого хозяина. – Гарнизон в замке, как я заметил, небольшой… да и те, что есть, выглядят, прошу прощения, полными разгильдяями…

– Правильно! Обленились! Распустились! Оболтусы! Дармоеды! Вот что значит глаз Хранителя крепости! Сразу заметил! Сразу углядел!

– И стены уже… не назовешь неприступными. А подъемный мост – мне показалось, что он сломан… или в самом деле?..

– Ну, не совсем сломан… подъемный барабан время от времени капризничает. Надо мастера найти, да все руки не доходят…

– Не боится ли Спрут, что в округе найдется достаточно большая и наглая разбойничья шайка, до которой дойдут слухи о сокровищах замка?

– Ах нет, нет! У нас спокойно! Немножко беглые рабы шалят – у крестьян еду добывают, одежду… особенно зимой. Но чтоб разбойники… чтоб большая шайка… чтоб на замок напасть – ну нет! У нас безопасный, мирный край!

– Как же – безопасный? – ахнула Фаури – и замолчала под внимательным взглядом хозяина. Это были первые слова, которые девушка произнесла в Замке Трех Ручьев. Разговорчивость Спрута повергла ее в смятение.

– Барышню кто-нибудь напугал? – медленно произнес Унтоус. – С такой охраной, как Сокол и эти бравые наемники?

Еще по дороге в замок путники договорились, что Фаури не стоит рассказывать о побеге от жениха, Ралидж просто сказал Спруту, что сопровождает девушку в Джангаш.

А теперь он собирался рассказать о дорожных приключениях. Но тут в комнату вошел раб, недавно прислуживавший за обеденным столом. Он остановился у порога, поклонился хозяину и вышел, не сказав ни слова.

Очевидно, странное поведение слуги сказало хозяину о чем-то: Спрут посерьезнел, стал менее разговорчивым, без прежнего увлечения демонстрировал дорогие диковинки и наконец поинтересовался, не желают ли гости вздремнуть после обеда. Ему, Унтоусу, лекарь рекомендовал послеобеденный сон…

Ралидж ответил за всех троих, что спать они не хотят, охотно Продолжили бы осматривать замок, но ни за что не позволят себе утруждать любезного хозяина. Может быть, Спрут прикажет кому-нибудь из слуг показать им двор и хозяйственные постройки?

Унтоус был так озабочен чем-то, что его даже не удивил интерес гостей к столь прозаическим и обыденным вещам..

Слуга, которого Унтоус послал с гостями, был предупредителен и почтителен, но все же не удержался – скорчил быструю недовольную гримасу, когда к ним присоединились и остальные пришедшие в замок путники. Слуге не нравилась пестрая компания, особенно циркачи. Но что поделаешь, если Сокол и Рысь заявили, что осматривать замок всем вместе куда веселее!

А что тут веселого? Полупустая конюшня. Кузница. Два сарая, запертых на замки… Стена, башни…

Правда, возле одной из башен слуга оживился. Здесь и впрямь было о чем порассказать! Башня называлась Людо-жоркой. («Веселенькое названьице, не правда ли, господа мои? ») Легко можно догадаться, что была она замковой темницей. Много там народу сгинуло… («Разумеется, не в наши дни, а в недобрые старые времена! ») Что? Дверь? А двери в башне нет! Сверху, с крепостной стены в люк заключенных спихивают… Нет, не разбиваются. От люка ведет каменный уклон, вроде горки, на таких ребятишки зимой катаются. Такой крутой и скользкий – ни за что узнику обратно не вскарабкаться… Назад? Если на то будет хозяйская воля, так узнику веревочную лестницу сбрасывают…

Ралидж поймал выразительный взгляд Ваастана. Они как раз миновали грозную Людожорку, теперь перед ними была бревенчатая торцовая стена большого сарая (для сена, как поспешил объяснить слуга).

Сокол напустил на себя озабоченный вид и заявил, что ветер холодный, а госпожа забыла в комнате плащ. (Фаури в самом деле была без плаща, но ветер был не такой уж сильный.)

Слуга бегом кинулся за плащом, а Ралидж обернулся к Ваастану:

– Ну, где твоя складка?

– Здесь, господин, – уверенно ответил наемник. – Все готовы в дорогу?

Путники закивали. Еще на подходе к замку было решено, что дорожными мешками придется пожертвовать – недорогая плата за то, чтобы скорее попасть в Джангаш. У всех были при себе деньги, у мужчин – оружие. У Ралиджа на плечах был коричневый плащ с зеленой заплаткой…

– Здесь, – повторил Ваастан.

Между сараем и стеной была неширокая полоса земли, заросшая высоченной крапивой. Сейчас крапива пожелтела и зачахла, но все же пыталась своим грозным видом запугать невесть зачем появившихся здесь людей.

Ваастан двинулся вдоль стены, пинками сшибая перед собой высокие увядающие стебли. Все замерли, стараясь не проглядеть момент, когда человек у них на глазах шагнет в никуда, исчезнет…

И ничего не произошло.

Наемник обогнул амбар, вернулся с видом полной растерянности, повторил путь сквозь строй крапивы. Затем повернулся и побрел обратно к своим спутникам. Голова его понурилась, плечи ссутулились. У Ваастана был вид человека, которого сейчас будут дружно бить – причем за дело.

– Да как же так… Да что же я… Была же складка, клянусь Безликими, была!..

Горькое разочарование мешало Ралиджу внимательно слушать хозяина, вновь расхваливавшего свои сокровища. Фаури – та сослалась на головную боль и удалилась в предоставленную ей комнату. Челивис тоже куда-то скрылся. Унтоус не заметил его исчезновения. Внимание хозяина было сосредоточено на Соколе.

– Вот, умоляю взглянуть, – квохтал восторженный голос, – здесь у меня диковинки из дальних стран. Не столько Ценные, сколько редкие и необычные. Вот чучело крокодила – это из Наррабана, из низовьев великой реки Тхрек. Зубы-то, зубы какие, а? Хорошо, что у нас в округе такая Дрянь не встречается! А вот сеть, такими ловит птиц дикое племя на одном из Проклятых островов. Пусть Сокол попробует угадать, из чего она сделана!.. Не веревки, нет… и не лианы… Паутина! Самая настоящая паутина! Там водится такое страшилище, называется – гигантский пурпурный чернобрюх… А это – клык морского чудовища из Уртхавена они там плещутся среди льдин… Ах, какой клык! Дракон позавидует! А вот колючка – опять из Наррабана. Называется – шип рухху. Если уколоться – все тело онемеет…

Ралидж хотел сказать, что бывал в Наррабане и видел такие шипы. И еще хотел остеречь хозяина, чтобы тот не вертел так небрежно в руках опасную колючку. Но Унтоус не дал ему вставить ни словечка: тараторил, не поднимая глаз на гостя и не переставая возиться с заморскими безделушками:

– А вот этот свиток… из Озерного королевства… рисунок, ценный не столько из-за мастерства художника, сколько из-за связанной с ним необычной истории. Не придержит ли Сокол край пергамента?

Ралидж протянул руку, чтобы помочь хозяину раскатать упругий свиток… и тут острый шип царапнул кожу Сокола.

Мускулы свело в тугой затянутый узел. Боль наполняла каждую частицу тела. Хотелось кричать, но язык и гортань были мертвы. Во всем теле жило только сердце – оно с трудом ворочалось в груди, его натужный грохот отдавался в мозгу, мешая человеку собраться с мыслями, не давая даже вспомнить свое имя.

Темнота. Боль. Полынная горечь во рту. Мучительный стук сердца.

Боль отступила первой, сменившись покалыванием во всем теле. Гулкое буханье сердца стало тише, отодвинулось куда-то, в него вплелись далекие голоса.

– Он… он, кажется, уже не дышит! Ой!

– Не плачь, дышит… даже голову немножко повернул…

– Ой, правда! Помоги приподнять… положим ко мне на колени, ему удобнее будет…

Темнота упорно не желала уходить. Лишь где-то наверху медленно чертило круги светлое пятно.

Человек напрягся и вытолкнул из горла короткое мычание. Вслед за этой победой последовала еще одна: он вспомнил свое имя.

Светлое пятно перестало плавать по кругу и превратилось клочок неба над головой. Сквозь тошноту и головокружение Ралидж мрачно спросил:

– Где я?

– В Людожорке, – печально отозвался женский голос. – Правда-правда-правда!

Неужели Ингила? В Людожорке? Почему?

Ралидж попытался сесть, но тело по-прежнему отказывалось признать его своим господином и повелителем.

Над лицом склонились длинные русые кудри, раздался короткий всхлип.

Вей-о! Не может быть! Фаури!

– Красавицы! Милые! – взмолился Ралидж, чувствуя, что язык с каждым словом слушается все лучше и лучше. – Объясните, что случилось? Я, конечно, в восторге от вашего общества, но уж больно обстановочка… неподходящая.

Фаури вместо ответа снова всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

– Нас почему-то скинули сюда! – злобно затараторила Ингила. – Вон в тот люк… по наклонной стенке… госпожа себе колено разбила! Правда-правда-правда! А Сокол уже здесь лежал… И не сказали, с чего это вдруг… Ух, так бы глаза ему и выцарапала, не посмотрела бы, что Спрут!

– Мы тут втроем или есть еще кто?

– Больше никого… – полусказала-полупростонала Фаури и поднялась на ноги. (Методом исключения Ралидж определил, что его голова находится на коленях у Ингилы.)

Дочь Клана подняла тонкие пальцы к вискам и простонала:

– Людожорка! Какое ужасное название! И мы здесь… но почему, за что?

Ингила тревожно дернулась к Рыси – утешить, успокоить. Но Ралидж удержал ее за локоть, даже не заметив, что собственная рука наконец-то ему подчинилась.

Было в плаксивых интонациях девушки что-то притворное, ненастоящее, не подходящее хрупкой, но гордой и смелой Фаури. Словно она пыталась убедить кого-то в своей слабости, в своей уязвимости…

Может быть – себя?

Фальшь понемногу исчезла из голоса причитающей девушки. Фаури и впрямь довела себя до беспросветного отчаяния Теперь она уже в голос кричала:

– Я Дочь Клана, я Рысь, а меня – как воровку из Отребья?.. За что-о?! Я – хочу – знать – почему – мы – здесь! Очень хочу!

Пятно света над головой Ралиджа вновь завертелось, пошло стремительно снижаться, расплылось яркой пеленой, превратило мерзкое подземелье в уютную чистенькую комнатку с ярким ковром на полу. И время по велению чародейки завертело свой клубок, отматывая ниточку обратно…

Унтоус сидел в резном дубовом кресле. Пухлые пальцы раздраженно барабанили по виноградным гроздьям, украшающим подлокотники.

– Что значит – упустили? Вы хоть понимаете, уроды безголовые, что натворили?

Прижавшийся к дверному косяку Шершень явно понимал, что он натворил: вызвал гнев господина. И лучше б ему было напороться в лесу на подраненного кабана!

В Спруте ничего не осталось от приветливого хозяина, восторженно откликающегося на каждое слово гостей. Теперь он говорил размеренно и холодно. Но это было спокойствие лавины, которая нависла над головами несчастных путников и пока еще не соскользнула – но вот сейчас, сейчас… достаточно одного звука…

Шершень это понимал и даже не пытался оправдываться. А господин продолжал, полузакрыв глаза:

– Я молчу о том, что, по твоим же словам, бежавшая девка была циркачкой – а мне как раз из Наррабана пришел выгодный заказ на актеров…

– Я еще двоих, – оживился Шершень, – тоже циркачи…

– Заткнись, – так же ровно сказал Спрут. – Не говорю я и о том, что вы, ублюдки Серой Старухи, вздумали охотиться чуть ли не у стен моего замка. Хотите, чтобы о нашей округе пошла худая слава?

– Я… мы…

– Тебе ведено было заткнуться. Итак, хуже всего то, что, упустив дичь, ты посмел явиться мне на глаза. Ты должен был волком броситься по следу! Эти двое видели в лицо тебя и твоих людей… возможно, слышали что-то лишнее… Я не могу поставить под угрозу хорошо отлаженное дело из-за твоей глупости и небрежности. Переверни весь Силуран и разыщи эту парочку. Иначе тебя ждут такие муки, что Бездна после них покажется цветущим лугом!

– Уже, господин! Нашел! Они в замке!

– Вот как? Это несколько меняет дело… Куда ты велел их запереть, в Людожорку или в сарай?

– Сами пришли. Гостят в замке!

– В самом деле? Какая прелесть! – На миг Унтоус стал похож на прежнего милого толстяка, с восторгом встречающего гостей. – Девка, выходит, та смазливенькая циркачка! А ее спутник… подожди, я угадаю… поэт или тот плечистый, квадратный?..

– Все куда хуже, господин, да минует нас гнев Безликих! Тут что-то страшное! Парень, что с циркачкой по лесу бродил, мне признался: он, мол, беглый… и спина вся исполосована кнутом…

– Ну и что? С чего ты так трясешься?

– А теперь он… теперь… ох, и не выговорить… за трапезой с господином… и называет себя Соколом! Унтоус резко подался вперед:

– Ты спятил! Да как ты смеешь…

Шершень тоскливо молчал. Он не рассчитывал, что господин сразу ему поверит.

– Говоришь, вся спина исполосована?

– Богами клянусь!

Брови Спрута сошлись над переносицей:

– Он сказал, что сопровождает Дочь Клана Рыси, вверенную его попечению. Неужели эта барышня… неужели она и есть сбежавшая от тебя циркачка?

Шершень яростно замотал головой:

– Нет, хозяин. Циркачка ела на кухне. Я сам видел: фокусы с яблоками показывала, слуги смеялись…

– Итак, две женщины, – в тяжелом недоумении размышлял Унтоус, – и мужчина, который, меняя обличья, путешествует то с одной, то с другой… то с циркачкой, то с Рысью… Если, конечно, это Рысь… ох, что я говорю, да простят мне Безымянные кощунство…

Спрут поднялся на ноги: он принял решение.

– Ясно одно: эти люди попали в замок не случайно. Они что-то замышляют против меня. Что именно – не знаю, но они не выйдут из замка!

Вокруг пленников вновь сомкнулся недобрый полумрак Они медленно обвели взглядом свою темницу, затем, не сговариваясь, перевели глаза наверх – на клочок неба там, где не был закрыт люк.

Фаури ужасно хотелось спросить Сокола о странных словах разбойника насчет исполосованной спины. Но барышня застеснялась и лишь произнесла с деланным смешком:

– Не думаю, что я всем нам очень помогла. Но… это все, что я могу. В конце концов, Вечная Ведьма должна колдовать, даже если она ничего не помнит… не так ли?

Никто не успел ответить: что-то темное на миг закрыло небо, скользнуло по наклонной гладкой стене, шлепнулось к ногам пленника. Продолговатый сверток из коричневого сукна…

Ралидж рванулся вперед, преодолев остатки слабости и оцепенения. Торопливо развернул отороченный бурым мехом плащ с зеленой заплаткой на капюшоне. Руки жадно подхватили меч в потрепанных кожаных ножнах.

– Сайминга! Рыбка моя лунная!..

За его спиной девушки радостно переглянулись.

– Это друзья о нас позаботились, – уверенно сказала Ингила. – Они еще что-нибудь придумают, правда-правда-правда!

У Ралиджа было свое объяснение случившемуся. Но он промолчал и только с благодарностью погладил меховую оторочку капюшона.

## 32

Один древний мудрец сказал, что мысли о мести уродуют человека. И был неправ. Во всяком случае, Нурайна, разглядывая свое лицо в зеркале, никакого уродства не обнаружила. Великолепное лицо – это она признала спокойно и трезво, без самолюбования. Вот только под глазами легли голубые тени – след бессонной ночи.

Нурайна усмехнулась: кое-кто провел ночь и похуже! Ей стоило больших денег разузнать, где именно находится опочивальня принца Нуренаджи. А его подлый сообщник, чародей Верджит из Клана Лебедя, тоже ночует во дворце – такая удача! И комната его недалеко от спальни принца…

Женщина засмеялась и погрозила пальцем своему отражению. Стыдно, ах как стыдно! Она и не подозревала, что у нее такое испорченное воображение и такая жестокая душа! И это придворная дама, сестра короля! Этой ночью она выплеснула на головы двум негодяям такой страшный сон, что непонятно, как они к утру не поседели!

Правда, у Нурайны все утро болела голова. И было немножко обидно, что нельзя похвастаться своим умением: даже брат не знает о ее способности насылать сны.

Зато каким утешением было во время большой трапезы наблюдать зеленую рожу молодого Вепря, которому кусок явно не лез в глотку. А Верджита и вовсе не было за столом. Хочется думать, что мерзавец занемог!

Глупые шутки? Как бы не так! Серьезная борьба! Даст она себе небольшую передышку – и повторит все сначала. Но на этот раз не ограничится неопределенными угрозами. В новом сне какое-нибудь особо жуткое чудище пообещает сожрать спящего, если он не прекратит сеять рознь меж Силураном и Грайаном. Принц суеверен, на него это должно подействовать.

– Нет, и не успокаивай меня! – набычился Нуренаджи. – Такие сны зря не снятся! И мы его видели оба, ты и я… Сон не простой! Это к смерти! Вот только к твоей или моей?

Принц с неожиданной злобой поглядел на стоящего рядом Верджита, словно прикидывал: не надо ли его быстренько убить, чтобы зловещее предсказание сбылось, не затронув собственную драгоценную персону Нуренаджи.

– Это к смерти одной из дворцовых кошек, мой принц! – с улыбкой отозвался высокий молодой человек. – Если эта Дрянь опять начнет мяукать у меня под окном. Повадилась тут одна – орет и орет, как в Первотравном месяце…

– Ты смеешь шутить?! – огневался Нуренаджи тоном, Достойным самого Нуртора… ну, почти достойным.

Улыбка исчезла с красиво изогнутых губ Лебедя. Он заговорил серьезно:

– Да, сны порой открывают людям будущее… но не тогда когда снятся двоим одновременно. И не тогда, когда неподалеку притаился враг-чародей.

– Ты это о ком?

– О незаконнорожденной сестрице Джангилара.

– При чем здесь Нурайна? Разве она…

– Да, мой принц. Она чародейка, хоть и скрывает это. И она дважды срывала наши планы. Тот случай возле храма не был глупым недоразумением. И Донного Червя убила тоже она.

– Надо же! А по ней не скажешь! Я на нее за обедом поглядывал – такая спокойная, невозмутимая…

– Щука, когда карася слопает, тоже спокойная, невозмутимая.

Принц пропустил реплику собеседника мимо ушей.

– Такая величественная! И красивая… Хоть и не молоденькая, г все равно красавица. И чего ее до сих пор никто замуж не взял?

– Нурайна – сильная личность. Сильной личностью лучше восхищаться со стороны… Впрочем, Вепрь может выбросить эту особу из головы. Это моя добыча. Я тоже маг, и моя гордость задета… Но все, кажется, уже собрались, пора и мне… Позволит ли мой принц?..

Нуренаджи отпустил его коротким хмурым кивком.

Верджит взял с пыльного подоконника грубо сделанную маску. Белая голова птицы должна была изображать лебедя, но больше походила на поседевшего от ужаса стервятника: наклеенные на плотную бумагу перья торчали дыбом. По принятому в Стае правилу каждый должен был изготовить маску своими руками, а тут уж магия – плохой помощник…

Водрузив это уродство себе на плечи и превратившись в невообразимую тварь из Подгорного Мира, Верджит исчез за дверью. Принц помедлил, давая время остальным подготовится к своему появлению.

Он находился в старом, заброшенном крыле дворца. Мебель во всех комнатах была либо затянута чехлами, либо просто сдвинута по стенам. Полы – деревянные, а не выложенные каменной мозаикой, как в новом крыле – прогни-ли и были источены мышами, ходить по ним приходилось осторожно.

Что ж, пора… Нуренаджи шагнул в ту же дверь, куда только что вошел Лебедь.

Окна в зале были занавешены тряпками, и когда Нуренаджи закрыл за собой дверь, тьма стала кромешной. Свирепо ругаясь про себя, принц отсчитал десять шагов. Не рассчитал, ударился коленом о железную подставку для факелов, но сдержал вскрик. Незачем выставлять себя смешным перед теми, кто тихо дышит вокруг в темноте… Вынув кремень и огниво, принц начал выбивать искру.

Дурацкие правила! Но менять их Нуренаджи не будет, потому что сам их придумал. Правда, тогда ему было двенадцать лет. Он любил играть в старом крыле дворца вместе с высокородными сверстниками. Не Стая была тогда – стайка! Но он уже был вожаком.

Ребятишки превратились в юношей, а правила остались неизменными. Может, именно потому король, зная о существовании Стаи, снисходительно к ней относится? Мол, детские забавы…

За раздумьями Нуренаджи зажег оба факела. Тьма отступила к стенам просторного зала, все еще пытаясь спрятать под своим пологом людей со звериными и птичьими головами.

Без маски был один принц. Он произнес четко:

– Говори, Стая! Твой вожак слушает тебя!

Со всех концов зала поплыл негромкий говор слившихся воедино голосов. Он висел в воздухе, монотонный и зловещий. Трудно было различить, кому какой голос принадлежит, но вполне можно было понять, о чем Стая просила своего вожака.

Сорвать подписание мирного договора. Вышвырнуть из страны проклятых грайанцев. Стереть в порошок Незаметного, у которого везде глаза и уши. Использовать все свое влияние на короля, чтобы подготовить страну к войне.

Пока еще не прозвучало роковое пожелание – самому Нуренаджи любыми средствами занять престол. Но слова эти неслышимо висели в пыльном, темном воздухе зала и поджидали, чтобы кто-нибудь произнес их вслух.

Нуренаджи боялся этих слов – и ждал их.

* * *

– Детвора сопливая! – презрительно сказал Джилинер Холодный Блеск, отворачиваясь от темной, пылающей изнутри огнями поверхности зеркала.

Да, не этим мальчишкам разрушить его планы! Однако тянуть больше нельзя.

Ворон поднес к глазам цепочку, на которую нанизаны были кольца. Теперь их осталось только три. Чародей вспомнил, как само собой расплавилось и капелькой упало на пол кольцо, помеченное цифрой «1».

Как тяжело и долго умирал Первый. Как изощренно терзалась его тот, кого призраки называли Безумцем! Сутки продолжалась мука Глиняного Человека. Эти сутки Джилинер почти не отходил от зеркала, даже еду рабыни приносили в кабинет. Джилинер считал себя тонким и глубоким знатоком и ценителем всякого рода пыток – как телесных, так и духовных, но он вынужден был признать, что за эти сутки узнал много нового, яркого, интересного…

Ладно, это все из области развлечений. Пора приступать к делу.

Сейчас в разные земли и миры полетят три приказа.

Второму: немедленно покончить с Волчицей.

Третьей: убить Нуртора, короля Силурана.

Четвертому: прекратить валять дурака и сейчас же уничтожить проклятого самозванца Сокола!

## 33

Наверху послышалась возня, хохот, чьи-то протестующие восклицания.

– Эй, в Людожорке! – прогорланил в люк веселый голос. – Не заскучали? Сейчас вам повеселее будет!

Фаури, сидевшая ближе всех к каменной «горке», еле успела отпрыгнуть в сторону. Семь человек скатились по скользкому крутому склону и, налетев друг на друга, образовали на прелой соломе копошащуюся и бранящуюся кучу.

Первым из нее выбрался Никто. Он кинулся в столб света, падающий из открытого люка, и, запрокинув голову, закричал с рыданием в голосе:

– Меня-то за что?! Я не с ними! Я сам по себе! Выпустите меня!

Ответом был грубый смех. Над краем люка показалась башка стражника:

– Что, неуютно? Еще бы! Восемь мужиков – и всего две бабы! Ну, ничего, поделитесь. А мы пока подумаем, надо вас кормить или перебьетесь без жратвы!..

– Эх, – вздохнул Айфер, глядя вверх, – тяжко жить без арбалета!..

Потерявший надежду Никто отошел в сторонку. Сел на пол, ниже опустил капюшон на лицо и замолчал. Пленники не обращали на него внимания, увлеченные бурными взаимными расспросами.

Как выяснилось, Айфер узнал от болтливой служаночки (в каждой крепости и в каждом замке найдется своя болтливая служаночка), что его господин и обе девушки почему-то брошены в темницу. Наемник подбил остальных (кроме труса по кличке Никто) освободить пленников. Но, увы…

Ралидж в ответ рассказал, что им удалось узнать при помощи чар Рыси.

Затем была предложена и отвергнута добрая дюжина планов побега.

Наконец все утомились, присмирели и уселись на солому под открытым люком: и посветлее, и воздух вроде почище…

– Не робей, пестрая компания, – негромко сказал Сокол. – Отобьемся!

– Хорошо, хозяин нас хоть обедом накормил, – отозвался Айфер. Наемник переживал меньше других: ведь с ним был Хранитель, а Хранитель обязательно что-нибудь придумает…

– На вечернюю трапезу нас вряд ли пригласят, – заставила себя улыбнуться Фаури и запахнула на груди плащ.

Ралидж заметил, что это плащ Пилигрима, и бросил на парня тревожный взгляд. Что-то он с особой заботой опекает высокородную госпожу! Не вздумал бы влюбиться, храни его от такого Безликие, а не то Людожорка будет в его судьбе далеко не самым страшным испытанием!

Пилигрим, не заметив взгляда Сокола, подхватил шутку барышни:

– Нас – вряд ли, а вот Рифмоплета могут позвать. Он вроде бы должен хозяину стихи читать… про какую-то Полуночную деревню…

– А пускай нам почитает! – вскочила на ноги непоседа Ингила. – Правда-правда-правда! Меньше тоска будет в голову лезть!

– Лютни нету… – для вида закапризничал поэт, но видно было, что стихи уже вертятся у него на кончике языка. – Значит, то, что заказывал Спрут? Про Полуночную деревню?

– Попробуй только! – вдруг бухнул Ваастан. – Язык оторву! Все удивленно взглянули на наемника.

– Я эту сказку слышал, – пояснил тот нарочито небрежным тоном. – Не знаю как стихи, а сказка страшная. Если покороче, чтоб девушек не пугать, дело так было: в одну деревню завернул на ночлег чародей. Он при себе много денег вез. Крестьяне позарились на золото и убили гостя. Перед смертью чародей проклял деревню. С тех пор много лет прошло. Живут теперь в той деревне люди как люди. С виду. А как наступает полнолуние – вся деревня превращается в чудищ… ну, вроде двуногих волков. Эти оборотни носятся по лесу. Если поймают путника – сожрут…

– Вот про это ты и собирался читать? – негромко, но с явной угрозой спросил Пилигрим. – При барышне… то есть при девушках… в темнице… да еще вечер вот-вот настанет…

– Не хотите – как хотите! – оскорбленно отозвался поэт. В глубине души он сам признавал, что стихи не подходят для чтения в таком мрачном месте, но обида все же сводила горло.

Фаури поспешила вмешаться:

– Тогда пусть Рифмоплет прочтет свое самое-самое последнее творение!

Неожиданно поэт смутился:

– Я… госпожа… это не совсем удобно… я не уверен…

– А! – догадалась Ингила. – Куплетики не для женских ушей! Верно-верно-верно?

Юноша оскорбленно вскинул голову:

– Я не опускаюсь до кабацких виршей! Мое призвание – высокая поэзия!

– Жаль! – разочарованно вздохнула Ингила. – За кабацкие вирши в любом трактире накормят и напоят, а с высокой поэзией зубами с голоду полязгаешь. На нее любителя еще поискать…

– Любитель уже здесь! – твердо сказала Рысь. – Я просто требую, чтобы ты прочитал мне свое последнее стихотворение!

– Не знаю, уместно ли это… Оно – про Вечную Ведьму. Госпожа на постоялом дворе рассказала нам… я долго думал, каково это – жить и помнить прошлые жизни…

– Как интересно! – загорелась Фаури. – Читай сейчас же!

– Все-таки жаль, что нет лютни, – вздохнул поэт, игнорируя сердитое покашливание Пилигрима. Он посерьезнел, подался вперед и заговорил негромко, размеренно, напряженно:

Опять неслышными стопами в мой дом бессонница вошла,

Опять безжалостная память меня сквозь вечность повлекла.

Сухим и пыльным покрывалом в окне полощется рассвет,

А я ищу, ищу начало в стальном кольце ушедших лет.

Но нет конца, и нет начала, и нет разрыва в той черте…

Я бы рыдала и кричала, но крик утонет в темноте.

Глаза бессмертия суровы – не умолить, хоть в голос вой…

Века черны, века багровы, века покрыты сединой.

Сокол подался вперед, словно желая остановить поэта, но промолчал – не так-то просто было прервать эти пульсирующие в полутьме строки.

Под пеплом мертвых лет таится след первой юности моей…

Ах, я легка была, как птица, и не боялась бега дней!

Сейчас я заблудилась в прошлом, как в череде слепых зеркал,

А раньше – падал летний дождик, и мир, как радуга, сверкал!

Легко творить мне было чары – как на рассвете песню петь!

Я и не думала про старость, но так страшилась умереть!

Тянусь я к юности, но снова все рассыпается золой…

Века черны, века багровы, века покрыты сединой.

Фаури потрясенно поднесла к губам тонкие пальцы.

По кругу жизнь бредет, по кругу: любовь и пытки, кровь и власть,

И нежные объятья друга не утолят желанья всласть:

Сквозь пелену воспоминаний смешон мальчишеский экстаз —

Ведь все любовные признанья когда-то слышаны сто раз.

Из плена памяти проклятой ко мне протянут руки те,

Кто целовал меня когда-то – но сгинул в черной пустоте.

Столетий ржавые оковы гремят и тащатся за мной,

Века черны, века багровы, века покрыты сединой.

Ингила, обхватив руками колени, глядела перед собой горьким, строгим взглядом.

Да, может память – просто память! – быть хуже дыбы и огня.

Ее негаснущее пламя который век казнит меня.

Всего страшнее – смерть ребенка… О, как я выла в первый раз!..

С тех пор утратила я стольких… оплакать всех – не хватит глаз!

Все было, было, было прежде, кружит веков круговорот,

О смерти думаю с надеждой: а вдруг забвенье принесет?

Как погребальные покровы, простерлось время надо мной.

Века черны, века багровы, века покрыты сединой…

Несколько мгновений царила угрюмая тишина, которую прервали тихие всхлипы.

– Я не знала… – плакала Фаури, – я не думала, что это будет так… так страшно!

– М-да, – бормотнул Челивис, – лучше б ты про оборотней читал…

Пилигрим резко обернулся к незадачливому стихотворцу:

– Ты, гордость силуранской поэзии!.. Тебя за твои стишата уже били? Или сейчас первый раз такое будет?

Только теперь, когда отзвучали последние строки, до поэта дошла его бестактность. Но упрямство и самолюбие помешали ему признаться в этом.

– Я же предупреждал!.. И я со всем уважением… там нет ничего оскорбительного…

– Ты что, не понял: она плачет! – выдохнул Пилигрим. Он быстро взглянул на Фаури, утирающую слезинки, содрогнулся от такого невыносимого зрелища и бросил Рифмоплету самое страшное, что мог придумать: – Палач!

Поэт вскинулся, вскочил, словно его ударили:

– Ты… ты не смеешь так со мной!..

– Не смею, да? – ласково отозвался Пилигрим, тоже поднимаясь на ноги.

Фаури подалась вперед, спеша предотвратить драку, но ее опередил Айфер:

– Эй, задиры, кончайте шуметь! Тут Ингила вроде заболела… не жар ли?..

С лесной опушки Айрунги неотрывно смотрел на серую башню и мост через неглубокий ров.

Ильен с тревогой и неожиданной досадой взглянул на учителя. Что случилось? Ведь они, едва заметив среди листвы верхушку башни, решили: идем в замок, просимся на ночлег и незаметно выясняем, кто из здешних женщин может оказаться Вечной Ведьмой.

А теперь Айрунги застрял на опушке, словно его по колено врыли в землю, и таращится на старую стену, где из трещин торчат нахальные кустики…

Мальчик не знал, что учитель захвачен неотвязным воспоминанием. Оно поглотило Айрунги настолько глубоко, что заставило забыть даже про настойчивый зов колдовского ожерелья, которое ощущало близость своей истинной госпожи и в нетерпении обжигало грудь временного владельца…

Сколько лет ему было тогда? Одиннадцать? Двенадцать?

Здесь, на этом месте решилась его судьба…

Тяжелые тогда были времена. Большой цирковой караван рассыпался – вожаки не поладили меж собой. Пришлось бродяжить двумя фургонами – три-четыре номера, убогое зрелище, но для здешних деревень годилось.

Неподалеку должна быть поляна, где в тот роковой день остановились фургоны. Вожак отправился в замок – узнать, угодно ли высокородному властителю взглянуть на представление. Взрослые были заняты своими делами, и заскучавший Айрунги отправился обследовать окрестности.

Вот здесь, на опушке, он и стоял, глазея на замок, когда из леса со смехом и веселыми восклицаниями стали выныривать всадники. Это возвращался с охоты сын властителя – пятнадцатилетний Унтоус. Нарядный подросток на тонконогом гнедом жеребце, с двумя огромными псами у стремени.

Айрунги загляделся на юного Спрута и его спутников – и очнулся от громкого хохота. Охотники смеялись над ним…

Можно понять Сына Клана, которого развеселил вид торчащего на опушке тощего бродяжки в нелепом цирковом наряде из лоскутков и с восторженно вытаращенными глазами. Но почему, почему юному Спруту показалось забавным спустить на мальчишку псов?!

Айрунги зайцем улепетывал по лесу, прыгал через коряги, кружил по кустам и наконец сбил погоню со следа, перейдя вброд ручей.

Вернувшись на поляну, где стояли фургоны, он в слезах рассказал взрослым о своем ужасном приключении. Те, наскоро осмотрев мальчонку и убедившись, что он цел, потеряли к нему интерес. Подумаешь, от собак ему пришлось побегать! Да цирковой парнишка и должен быть шустрее любого замкового пустобреха. А плакать нечего! Циркач страха вообще знать не должен!

Но Айрунги ревел не из страха – от обиды. Как же так? За что? Он же ничем не вызвал гнева юного господина… ну, просто не успел! Выходит – просто так? Для потехи?

Была бы жива мама – поняла бы… А эти – им же все равно, хоть Айрунги помри на месте! Вон, вожака обступили, радуются: высокородный Артоус Золотой Обруч позволил циркачам дать в замке представление!

И во время вечерней трапезы актеры выступали перед господином, его наследником и любопытной челядью. Айрунги показывал фокусы. Ловкие пальцы привычно крутили перед глазами довольных зрителей шарики и яркие ленты, губы привычно растягивались в улыбке, язык привычно сыпал развеселыми прибаутками… а в мозгу билась, как птица в клетке, мысль: это конец! Это его последнее представление! Он больше не будет циркачом! Никогда! Лучше разбойником, лучше вором!..

Впрочем, до разбоя дело не дошло. В первом же большом городе Айрунги удалось устроиться слугой к алхимику – за кров, еду и обучение…

* * *

– Замок Трех Ручьев, да? – процедил Айрунги сквозь зубы. Ильен с тревогой увидел, что задумчивость в глазах учителя превратилась в темную злобу.

– Взгляни, учитель, – дернул мальчик своего спутника за рукав, чтобы привлечь внимание к трем выкатившимся из леса фигуркам. Три человека, истошно вопя, бежали к подъемному мосту.

– Выходит, им тоже сюда? – удивился Айрунги. – А что ж они дольше нас добирались? Видно, от страха не в себе были, заплутали в лесу…

Троица пробежала по мосту в замок, не прекращая неразборчивых криков.

– Учитель, они ж там всех перебаламутят!

– Вот и хорошо! – со злым весельем сказал Айрунги. В его руке возникла изогнутая металлическая пластинка с отверстиями. Айрунги начал аккуратно вставлять ее в рот.

Ильен уже знал, для чего нужна пластинка: она помогала фокусникам испускать кошмарный вой. И меняла голос так, что мороз шел по коже. Ильен терпеть не мог эту штуковину: она придавала лицу учителя что-то демоническое. Словно за губами прятались звериные клыки, которые могли вот-вот вылезти наружу в жуткой ухмылке…

– Зачем нам это сейчас?

– Самое время всех пугнуть… – невнятно отозвался Айрунги. Пошевелил пластинку во рту и наконец остался доволен. – Пошли. Держись ближе ко мне…

Когда они очутились у входа в замок, массивная решетка была уже опущена. Стражники хлопотали возле барабана, пытаясь поднять мост. Барабан не желал повиноваться.

Айрунги шагом захватчика прошел по мосту и, не останавливаясь, прошел сквозь решетку, таща за собой Ильена.

Тот самый вой, что так напугал в лесу разбойников, ударил по нервам стражников, и без того встревоженных полубезумными рассказами бабки, Недомерка и Красавчика.

– Я – Айрунги! – поплыл над головами наемников леденящий голос. – Я великий чародей! Привели меня сюда грехи ваши – и лютая беда, что облаком легла на этот замок!..

Над ухом Айрунги свистнула стрела. Он обернулся. Десятник трясущимися руками вкладывал в желобок вторую стрелу Все-таки трудно целиться в человека, который проходит сквозь железную решетку и запредельным голосом вещает о всяких ужасах.

Айрунги большими шагами приблизился к десятнику, который так и не успел натянуть тетиву. Темный рукав балахона взметнулся перед лицом наемника.

– Как ты посмел, ничтожество?! Ты будешь наказан!

Арбалет с грохотом упал на каменную плиту. Десятник побагровел… оглушительно чихнул… вскинул руки к груди, откинул голову, зашелся в оглушительных залпах чихания, сотрясающих тело и не дающих дышать.

Ильен скорчил грозную рожу, чтобы скрыть смех. Он тоже однажды по неосторожности понюхал тонкий желтоватый порошок, который учитель наверняка прячет сейчас в рукаве…

Айрунги отвернулся от беспомощного десятника к стражникам, которые извлекли мечи из ножен, но стояли в растерянности:

– А ну, бросить оружие! А не то у меня сейчас корнями прорастете! Прямо сквозь плиты!

Чей-то меч лязгнул о камни… за ним другой, третий…

– Что здесь происходит?! – раздался за спинами стражников возмущенный окрик. Те попятились, не зная, кого страшиться больше: ворвавшегося в замок колдуна или собственного господина.

Айрунги, не обращая внимания на трясущихся наемников, шагнул вперед. Глаза его полыхали торжеством и злобной радостью. Наконец-то перед ним был Унтоус Платиновый Обруч!

– Тут вроде Ингила заболела… не жар ли у нее?..

Услышав это, Рифмоплет забыл о вполне назревшей ссоре и, перепрыгнув через вытянутые ноги Ваастана, ринулся к девушке, свернувшейся комочком на плаще:

– Что с тобой? Дай лоб потрогаю – не горячий?..

– Отстань, – глухо, словно чужим голосом сказала Ингила. – Я в порядке… вот полежу немного…

– У нее лихорадка! – возмущенно завопил Никто (все вздрогнули – опять забыли про этого труса). – Мы заразимся и умрем! – Он вскочил на ноги и закричал в далекий кусочек неба: – Эй, кто-нибудь! У нас заразная больная! Пересадите ее куда-нибудь… в какую-нибудь другую темницу! Эгей-ей!..

И тут же плюхнулся на солому, получив крепкого пинка от Челивиса.

– Хватит голосить у меня над ухом! – презрительно сказал Сын Рода. – Надоел, ничтожество!..

Он сказал бы и больше, но между ним и его жертвой встал Ваастан:

– Ты, господин, драку не начинай! Ну, трусит он – и пусть себе трусит, а пинками тут нечего… Тебя, между прочим, только с помощью богов терпеть можно… а не пинаем пока!

Если Сын Рода и испугался, то ничем этого не показал.

– Ну и замашки у этой дворняжки! – фыркнул он. – До чего же встречаются наглые и болтливые наемники!..

– Ага! – охотно согласился Айфер, вставая рядом с Ваас-таном. – Еще и драчливые попадаются!

Ему с первого дня путешествия не нравился заносчивый Сын Рода.

Челивис возмущенно закатил глаза.

– Это невыносимо! – возопил он. – Я готов терпеть плен, но не дурное общество!

Он подобрал с соломы свой плащ и с видом полного омерзения направился в самый дальний от наемников угол темницы.

И, не дойдя до противоположной стены, исчез.

Унтоус был в смятении. В его собственном замке, где господину беспрекословно подчинялось все, что дышит, вдруг началось какое-то безумие. Сначала этот странный гость, не то Сокол, не то – храни Безликие! – самозванец, но почти наверняка негодяй, готовый погубить скромное торговое дело Спрута. Потом – полубезумные подручные Шершня, набредившие дикую историю о страшном колдуне, который пытал их в лесу. А теперь и сам колдун – с пронзительным бесстрашным взглядом, с исказившей лицо неподвижной гримасой, с голосом, от которого людей пробирает дрожь…

Впрочем, трусом Унтоус не был.

– Кто ты, незваный гость? Как посмел ты войти в мой замок и буянить здесь? Не боишься умереть под кнутом?

– Он… сквозь решетку… – встрял было ошалевший стражник, но осекся под тяжелым взглядом господина.

– Умолкни, ничтожный червь, – холодно и повелительно сказал колдун, глядя хозяину прямо в глаза. Сын Клана, которому ни разу в жизни не доводилось слышать подобное к себе обращение, потрясение замолчал, и немыслимый гость закончил: – Мне не нужен ты и тем более не нужны твои жалкие слуги. Я охочусь за той, чей взгляд опаснее любого оружия, чья мысль смертоноснее любой отравы. Знай же, несчастный человек: в обличье смертной женщины по твоему замку разгуливает Хозяйка Зла!

Опомнившийся Спрут сообразил, что имеет дело с сумасшедшим, причем опасным. Он повернулся к страже: этот человек должен быть немедленно схвачен!

Но то, что Спрут увидел, остановило его, заставило промолчать. Стражники, все до единого, вытянули перед собой руки в жесте, отвращающем беду. Даже десятник, валявшийся на камнях и неистово чихавший, тоже пытался воспроизвести этот жест.

Если этим тварям приказать, они не посмеют ослушаться: схватят безумца. Но потом начнется повальное дезертирство суеверных наемников. А где в этой глухомани найдешь других? Остаться в замке без охраны – эта мысль не очень привлекала Унтоуса.

Надо, чтобы эти трусы убедились: перед ними всего-навсего жалкий сумасшедший…

– Вот как? – обманчиво кротким тоном сказал Спрут. – И что же делать в моем захолустном замке такой высокой гостье? Чем заслужили мы честь принимать у себя Многоликую?

Колдун закрыл глаза и по-волчьи принюхался.

– Это место полно зла… – Голос его дрогнул. – Полно. грехов, явных и тайных, что творились здесь из века в век. Потому его и избрала Серая Старуха. Она оставила свое болото и под личиной вкралась сюда. Она понемногу поработит все живое в замке. А потом из этих ворот в мир хлынут такие беды, о каких мы не слыхали даже из летописей… – Он открыл глаза, его темные зрачки вновь бестрепетно впились в лицо Сына Клана. И колдун закончил голосом, почти похожим на человеческий: – Может, уже и выпадали людям эти ужасы… только некому было потом летописи писать.

Спрут тряхнул головой, с тревогой чувствуя, что этот бред чуть не произвел на него впечатление. И еще… почудилось ему или нет, что на груди колдуна сквозь грубую ткань балахона пробивается какое-то сияние?

– Чем докажешь, что твои слова не ложь? – резко спросил Сын Клана.

– Ты требуешь доказательств, смертный? – холодно удивился пришелец. – У меня, стоящего между Безликими и Многоликими? Я не обязан тебе ничего доказывать. А вот самому себе – обязан. Я должен точно убедиться, что Серая Старуха действительно здесь. Можешь при этом быть рядом со мной, если хочешь.

И колдун медленными кругами двинулся по двору, не обращая внимания на трясущихся от страха наемников.

Ильен, ничего не понимая, двинулся следом за учителем – и привлек к себе внимание Спрута.

– А это что за сопляк? Живое воплощение кого-то из богов? Не прекращая медленного движения, колдун строго ответил:

– Прикуси свой кощунственный язык! Этому чистому ребенку предстоит подвиг высокой жертвенности. Его невинная кровь, добровольно пролитая, загонит Хозяйку Зла назад в ее болото!

Чистый ребенок в этот миг не очень-то походил на образец высокой жертвенности. У Ильена чуть ноги не отнялись от ужаса. Конечно, он понимал, что учитель играет роль… но неужели он не мог хотя бы незаметно подмигнуть?

Тем временем Айрунги остановился у входа на крытую галерею. Это была очаровательная галерейка: бронзовые решетки работы искуснейших ремесленников Джангаша, мраморные светлые плиты с вьющимися серыми прожилками…

Унтоус недоверчиво следовал за опасным гостем, чуть ли не в затылок ему дышал.

– Здесь! – со страстной ненавистью сказал колдун. – Здесь она ходила… О Безымянные, дайте знак! Пусть закипит камень там, где ступали ее проклятые ноги!

Он медленно двинулся по галерее. Спрут сунулся следом – и чуть не наступил в лужицу шипящей, пузырящейся жидкости… Нет это была не просто жидкость: мрамор таял превращался в пузырьки, оставляя в плите проплавленную ямку.

Содрогнувшийся Спрут ошалело скользнул взглядом вдоль галереи. Четыре шипящие ямки уродовали гладкий пол.

– Здесь следы кончаются, – мрачно сообщил колдун. – В стену, подлая, ушла… Но я ее, змею, везде разыщу! Приблизься, благородный отрок!

Благородный отрок приблизился. Больше всего Ильену сейчас хотелось взять крепкую палку и изо всей силы двинуть учителя по умной голове.

Колдун крепко взял мальчика за руку и вместе с ним исчез в стене на глазах у потрясенных стражников и ужаснувшегося Спрута…

Айрунги шел напролом сквозь стены, повинуясь беззвучному зову сверкающего все ярче ожерелья. Путь его сопровождался грозными катаклизмами. Подземные толчки заставили Тагизарну изменить русло. В горах камнепад завалил единственную дорогу, связывавшую маленькую деревеньку с большим миром. Небывалый град – слитки льда величиной с кулак – обрушился на рыбаков, промышлявших на Затерянном озере; чудовищные градины проламывали борта и калечили людей.

Грань Миров расползалась, как изношенная ткань. Не один путник, бредя знакомой дорогой, с ужасом обнаруживал вдруг себя не просто в незнакомом – в чужом, страшном краю, гибельном для пришельцев.

Всего этого не знал насмерть перепуганный Унтоус, мечущийся по коридорам и переходам внезапно опустевшего замка. Никто из стражников не посмел последовать за ним, а прислуга с криками удрала под открытое небо, даже не поняв толком, что за ужас обрушился на замок.

В поисках колдуна Спрут заглядывал из комнаты в комнату – и почти везде видел переломанную мебель, перебитую посуду, изодранные драпировки. (Как ни спешил Айрунги, он позволил себе мстительную радость везде ненадолго задержаться.)

Наконец через одно из окон нижнего яруса Унтоус заметил знакомый темный балахон – и без раздумий выпрыгнул в окно, благо оно не было забрано решеткой.

Колдун, держа мальчика за руку, неподвижно стоял под стеной Людожорки.

– Она там, – сказал Айрунги (мальчику, а не Спруту). – Я точно знаю – она там!

Пестрая компания ошарашенно смотрела на то место, куда только что шагнул оскорбленный Сын Рода.

Неизвестно, как испугала бы их новая шутка судьбы, но Ваастана осенило:

– Может, та самая складка? – неуверенно бормотнул он. – Только как она сюда-то угодила? Охотник вроде говорил, что они движутся… Может, за эти годы от сарая до башни доползла?

– Но… разве мы не ее искали? – спросила Фаури с легким недоверием в голосе.

– Правильно, барышня! – Ваастан встал, стряхнул солому с плаща.

– Тут… это… посоветоваться бы… – неуверенно начал Айфер, поглядывая на Хранителя.

– Со своей дубинкой посоветуйся, умник! – возмутился Никто. – Разве можно так рисковать? Неизвестно, та ли это складка… а если она, так, может, уже не туда выводит! Разумнее положиться на справедливость и милосердие здешнего хозяина…

– Нет у него ни справедливости, ни милосердия! – отрезал Ваастан. – Кто как хочет, а я пошел!

Он решительно направился к дальней стене – и исчез.

К всеобщему удивлению, трусоватый Никто, отбросив колебания, кинулся следом за наемником.

– Пойдем, Айфер! – сказал Хранитель. – А вы, красавицы, не бойтесь. У меня хорошее предчувствие.

Услышав такие слова, Айфер рванулся вперед, как на врага, и исчез даже раньше Сокола.

Пилигрим и Рифмоплет шли вперед спокойно, а перед загадочной невидимой чертой, не сговариваясь, обернулись и ободряюще улыбнулись девушкам.

Теперь в Людожорке остались только трое. Тихоня в замешательстве переводил взгляд с одной девушки на другую: мол, что же вы, барышни?

– Страшно! – выдохнула Ингила, глядя в пол.

– Еще как! – отозвалась побледневшая Фаури.

Таща за собой Ильена, Айрунги ворвался в башню. Каменные стены были плотнее деревянных: тело проходило не как сквозь туман, а как сквозь густой кисель. Приходилось даже задерживать дыхание.

Едва Айрунги очутился в Людожорке, как ожерелье полыхнуло пронзительным светом, которому не была преградой ткань балахона. Колдовская вещь словно проступила сквозь одежду, осветив темницу.

Айрунги, охваченный страстной жаждой охотника, настигшего дичь, даже внимания не обратил на коренастого широкоплечего мужчину. Он видел лишь двух девушек в золотистом сиянии. Одна – маленькая, худенькая, в пестром наряде – упала на колени, закрыла руками лицо, пряча глаза от резкого света. Другая – тоненькая, стройная, с длинными русыми волосами – выпрямилась во весь рост, гневно и удивленно глядя на пришельца.

Все замерли – но лишь на несколько мгновений. Затем коренастый мужчина бесцеремонно ухватил обеих девушек за руки, грубо потянул к дальней стене… и неожиданно все трое исчезли.

Айрунги, которому кружила голову волшебная сила ожерелья, даже не удивился чуду. Он понял одно: Вечная Ведьма уходит, ее надо догнать!

– Вперед! – крикнул он Ильену и, не выпуская руки мальчика, ринулся туда, где исчезли беглецы.

Унтоус пришел в себя быстрее, чем стражники и слуги. Собрался с мыслями и пришел к выводу, что его обдурили, как деревенщину на городском рынке.

Какая Многоликая, где? Ему показали пятна на плитах в галерее и чародея, умеющего проходить сквозь стены. Ну и что? Его, Унтоуса, родной дядя умел летать. Что ж теперь, в обморок падать при воспоминании о покойном дядюшке?

Если отбросить болтовню, факты таковы: к нему в замок заявился наглый колдун без знаков Клана на одежде, переломал и разбил много ценных и редких вещей, а затем устроил побег десятку пленников из Людожорки.

Нет, такое хамство нельзя было оставить безнаказанным! Пусть этот гад умеет ходить сквозь стены, но уйти далеко по осеннему бездорожью он не мог. Значит, надо немедленно обшарить окрестности!

Господин потребовал коня и отбыл в сопровождении наемников. В замке остались двое стражников и прочихавшийся десятник – охранять неисправный подъемный мост.

Стражники глядели в сгущающиеся сумерки и угрюмо молчали.

– Это что же за напасть такая на замок свалилась? – спросил наконец один.

– Не знаю и знать не желаю! – отрезал десятник. – Господское дело.

– Слышь, старшой, – робко сказал второй наемник. – Господин, когда уезжал, пообещал, что всех нас, трусов и мерзавцев, кнутом велит перепороть…

– Обещал – сделает, – успокоил его десятник. – Он такой.

– Старшой, а тебя?

– Меня нельзя. Я десятник.

Но в сказавшем это голосе не было уверенности.

За мрачными раздумьями стражники не сразу заметили подошедших к воротам двух незнакомцев. А когда заметили – не особо встревожились. Путники как путники, по виду – наемники. Один из них – одноглазый верзила – поклонился стражникам, заметил бляху десятника и обратился к ее обладателю:

– Слышь, почтенный, не заходил ли в ваш замок паренек – лет восемнадцати, смазливый, темноволосый, нос с горбинкой? Десятник встрепенулся, но постарался не выдать волнения.

– Темноволосый, говоришь? – переспросил он, незаметно давая знак стражникам. – Надо припомнить…

– Может, он не один бродит, – продолжал кривой. – Там пестрая такая компания подобралась: двое Детей Клана, парочка наемников, парочка циркачей… еще такой странный…

Договорить кривому не удалось: оба стражника разом навалились на путников. Десятник тоже не стоял в стороне от драки, поэтому пришлые наемники были быстро и умело повязаны.

– Дружков своих ищете, да? – торжествовал десятник, не слушая никаких объяснений. – Волоки их в Людожорку, парни! Хозяин доволен будет!

– Старшой, может, не надо в Людожорку-то? Вон какие чудеса там сегодня творились…

Десятник ненавидел советы, считая их проявлением неуважения к своей власти.

– Поговори мне еще, вошь с арбалетом! Делай, что командир велел!

Впоследствии десятнику пришлось крепко пожалеть о своих словах: возвратился измотанный бесплодными ночными поисками господин, выслушал гордый рапорт о схваченных злодеях, пожелал увидеть новых пленников… и тут обнаружилось, что Людожорка опять пуста!

Десятник был оштрафован на месячное жалованье, разжалован в рядовые и жестоко выпорот.

## 34

На светло-сером склоне горы красиво раскинулся дракон. Он спал, укутав голову крыльями. Возле его хвоста сидели две молодые женщины и оживленно беседовали. Одна из них держала на коленях розовый сверток.

Керумик наполнил флягу из родника, бьющего среди густых кустов, поднялся, отряхнул колени – и замер, увидев сквозь ветви эту картину. Залюбовался.

Нет уж, Арлину он не отпустит! Вернее, ее не отпустит Подгорный Мир…

Страстная, яростная жажда свела его горло. Даже странно, что Волчица не почувствовала его пылающий взгляд, не обернулась к обступившим родник кустам.

Керумик сдержал стон, представив зеленоглазую красавицу в своих объятиях… и в этот миг ему на плечи сзади легли тяжелые, невероятно сильные лапищи.

* * *

– Какой большущий! – восхищалась Волчица. – Какой крепыш! А уж рыжий-то, рыжий!

– Вылитый Харнат! – гордо отозвалась Аранша. – Только бороды нет.

Наемница вновь была похожа на ту женщину, что когда-то давала Арлине уроки фехтования. Живот уже не поднимался горой под платьем, и необъятный розовый наряд висел нелепыми складками. Теперь он был гораздо короче: молодая мать оборвала подол на пеленки.

И все же облик женщины был новым – не только из-за нелепого наряда, но и из-за длинных волос.

– Давай я тебе косу заплету, – предложила госпожа. – Уж я-то знаю, как длинная грива мешает…

– Еще чего! – фыркнула Аранша. – Возьму меч – и долой эти патлы! А если подольше привалом постоим, я из них поясок сплести успею, а то этот розовый кошмар мотается во все стороны.

И она потянулась к эфесу. Арлина перехватила ее руку:

– Погоди. Ты сейчас можешь сделать глупость. Причем большую… Скажи, ты думала о том, как вернешься в Найлигрим?

– Думала! – просияла Аранша. – Харнат малышу имя даст, вся крепость праздновать будет…

– А ты не забыла, что дома прошло всего несколько дней?

– Ну и что?.. Ох! – Аранша прикусила губу, веснушки утонули в волне румянца.

– Вижу, поняла… Уезжает жена на несколько дней, стройная, подтянутая, никакого живота… Ты мужу говорила, что ребенка ждешь?

– Не-ет…

– Еще хуже… Через несколько дней жена возвращается с ребенком на руках. И заявляет мужу, что это его сын…

Аранша уже оправилась от смятения и сказала негромко, но твердо:

– Об этом я не подумала. А только мне нечего скрывать. И стыдиться нечего. Расскажу Харнату все как есть. Он поверит. А не поверит – значит, ошиблась я в нем. Зачем тогда мне такой муж? Сама сыну имя дам, сама и выращу…

– Дарнигар, я думаю, поверит, он умный и любящий человек. Но он в крепости не один. Представляешь, что скажет… например, Аунава?

– Еще как представляю! – уже веселее откликнулась наемница, округлила глаза, подалась всем телом к собеседнице и заговорила таинственным, многозначительным шепотом: – Эта кобыла, Аранша-то, испугалась, что муж ее бросит, решила Харната ребенком привязать. А у самой детей быть уже не может. Оно понятно: всю жизнь по казармам, то с одним, то с другим, да и возрастом не молоденькая. Вот и купила где-то на стороне грудного малыша – у нищенки или шлюхи какой… да сказку сочинила такую, что уши дыбом встают!..

– Похоже! – невесело усмехнулась Волчица.

– А мне плевать, – обычным своим голосом заключила наемница. – В глаза мне ничего сказать не посмеет – побоится, что я язык ее поганый ее же зубами нашпигую… А что за спиной у меня говорится, до того мне дела нет.

– Тебе – может быть. А мальчик подрастет, услышит… – В серых глазах Аранши метнулась тревога.

– А… как же тогда?.. Ведь ясная госпожа подтвердит мои слова?..

– Разумеется. Но у тебя есть доказательства получше – твои волосы. За несколько дней такие не отрастут. Этой косой ты сплетницам рты завяжешь.

– Ух ты! А и верно! – восхитилась Аранша умом госпожи.

– И еще молоко! – увлеченно продолжала Волчица. – Ты же сына грудью кормишь, такое подделать нельзя! Уж мы с тобой позаботимся, чтоб эта языкастая дура сама убедилась…

Тут, словно услышав про молоко, в разговор вмешался безымянный отпрыск Семейства Прешта. Он проснулся и потребовал есть, совершенно ничего не желая знать о сомнительных обстоятельствах своего рождения.

Арлина про себя отметила, что голосом малыш тоже пошел в отца. От его могучего баса даже дракон завозился во сне.

Аранша поспешно приспустила с плеча платье, обнажила грудь.

– Керумик, – предупредила ее Арлина, глядя, как возвращается от родника Подгорный Охотник. Аранша молча пересела спиной к мужчине и начала кормить своего юного повелителя.

Дракон выпростал голову из-под крыла.

– Долго ты как! – упрекнул он Керумика.

– Там на меня тварь насела, – неохотно ответил тот. – Первый раз такую вижу – большая, волосатая… силищи страшной…

– А я и не слышал ничего! – огорчился дракон. – До чего крепко сплю, прямо беда… Ты ее убил? Если убил, то я слетаю, съем…

– Подранил только… убежала…

Керумик сел, подобрал обломок песчаника, извлек из ножен меч и начал его точить.

– Я тут на Воздушные Врата наткнулся, – сообщил Эрвар. – Может, попробуем – через них?

– Незачем рисковать, – возразил Керумик. – С нами женщины…

Рядом басовито рявкнул малыш, упустивший материнский сосок.

– … и ребенок, – мрачно закончил Подгорный Охотник. – Лучше пойдем через горы. Я знаю здесь сквозные коридоры.

– Я там проползу?

– Это вряд ли. Лети напрямик и жди на той стороне.

– Может, я всех на спине перевезу?

– А если Алые Стрекозы налетят? Как ты с таким грузом отбиваться будешь?

Знатоки Подгорного Мира заспорили. Арлина быстро потеряла нить разговора, ей стало скучно. Волчица поглядывала на Араншу, нежно ворковавшую над своим рыжим сокровищем. И впрямь чудесный малыш – хотя с близнятами его, разумеется, и сравнить нельзя… Но как же тяжело будет молодой матери пересекать горы! Хоть ползком по каменным норам, хоть верхом на драконе среди облаков. Руки-то заняты!

Кочевницы в Наррабане привязывают детей к спине. Наверное, удобно, да где же взять веревку?

И тут госпожу осенило. По пути сюда она обратила внимание на то, что кусты опутаны гибкими растениями – вроде вьюнков, только потолще. Керумик объяснил, что эти зеленые плети очень прочные: они с Эрваром как-то раз соорудили из них переправу через пропасть.

Да, но в кустах шляется какая-то раненая зверюга… Ну и что? Ведь Арлина не собирается лезть в кусты! С краю нарежет стеблей. Если что – только крикнуть, на помощь сразу прибегут. И прилетят…

Подгорные Охотники продолжали спорить. Аранша кормила ребенка. Никто не остановил Волчицу, когда та направилась вниз по склону к кустам.

Достав нож, она срезала длинный гибкий стебель. Ух ты, даже нож его с трудом взял! Ну-ка еще несколько… да подлиннее…

Сквозь кусты донеслось дразнящее журчание. Арлина облизала пересохшие губы. Руки резали неподатливые стебли, а в душе было одно желание: глоточек бы, да не из баклаги, а прямо из земли… холодная, живая струя…

А, ладно! Тут же рядом!..

Арлина скользнула в объятия изогнутых недобрых ветвей, которые скрыли ее с головой, и пошла на звук бегущей воды.

Идти пришлось недалеко. Кусты расступились, открыв небольшой родничок, выбегающий из-под коряги и ручейком струящийся в чашу.

Возле ручья лежал Керумик с неестественно вывернутой шеей. Застывшие глаза уставились в сплетение стволов и ветвей.

Аранша кончила кормить сына и теперь любовалась его оттопыренными во сне толстыми губками. Подгорные Охотники продолжали препираться насчет выбора дороги.

По склону задумчиво поднялась Арлина с охапкой гибких стеблей в руках. Она бросила свою ношу рядом с наемницей.

– На, подпояшись. И прикинь, нельзя ли твоего принца к спине привязать, чтоб руки освободить.

Аранша, радостно вскрикнув, начала перебирать длинные стебли. А Волчица, шагнув в сторону, оказалась над сидящим Керумиком:

– Молодец, хорошо мой меч наточил. Дай сюда… Давай-давай, забыл, что ли: сегодня моя очередь меч носить!

Эрвар изумленно приподнял голову, стегнул кончиком хвоста по камням. Он-то помнил, что меч Арлины улетел в море во время драки с ящерицами.

Но Керумик ничем не выказал удивления. Чуть помедлив, он протянул оружие женщине.

– Эрвар, – негромко сказала Арлина, – ты говорил, что напарники должны друг другу доверять. Так?

Поняв по тону женщины, что происходит нечто серьезное, дракон молча кивнул.

– Тогда ответь на мой вопрос. Просто ответь, без всяких «зачем» и «почему». Помнишь, мы были втроем в Подгорном Мире… и Ралидж угодил в ловушку. Колдовство заставило его забыть даже собственное имя. И он не хотел оттуда уходить, так ему было хорошо. Как ты разрушил эти чары, Эрвар?

– Неприятно об этом вспоминать, – отозвался дракон, чуть помолчав. – Пришлось вывернуть госпоже руку, приставить к горлу нож. Сокол услышал крик невесты, все вспомнил и кинулся на выручку. Мне тогда по морде перепало…

– Вместо благодарности… – слабо улыбнулась Арлина, но тут же вновь стала серьезной. – Теперь ты, Аранша! В Наррабане мы по твоей милости однажды остались без денег. Напомни: что ты сделала, чтобы снова наполнить кошелек?

– Там никогда не видали, чтоб женщины дрались на мечах. Один богатый гусь предложил мне развлечь публику…

– С кем тебе пришлось биться?

– С госпожой Нурайной… ух, она сильна на мечах! Только это не бой был, а так, танцы. Мы заранее договорились…

– Достаточно, – оборвала ее Арлина. – Теперь ты, Керумик. Когда ты пришел в Найлигрим – что из диковинок ты мне продал?

– Да разве упомнишь? Товару много было…

– Ладно, это ерунда… А здесь, в Подгорном Мире, перед встречей с Эрваром… когда я поцеловала тебя на берегу реки – что ты мне сказал?

Аранша вскочила так резко, что малыш встревоженно захныкал. Волчица остановила ее взмахом руки.

Керумик ухмыльнулся:

– От счастья что-то нес, да не запомнил: голова закружилась. Это ж был такой поцелуй – свое имя позабыть можно! Это было…

Он не договорил. Меч в руках Арлины пошел снизу вверх и без замаха, сильным и чистым ударом снес ему голову.

Этот удар восхитил бы даже таких мастеров, как Ралидж и Нурайна. Не шевельнулся ли в этот миг в душе Волчицы дар чародейства, не укрепил ли он ее руку?

– Никогда я тебя не целовала, – холодно сказала госпожа. – И Керумика не целовала тоже.

Аранша потрясенно прижала к себе сына. Эрвар гневно вскинул в сторону госпожи когтистую лапу.

Но ни дракон, ни наемница не успели ничего сказать. Потому что отрубленная голова, изумленно таращившая мертвые глаза, вдруг начала изменяться. Сквозь знакомые черты лица проглянули другие: низкий лоб, обвисшие щеки, приплюснутый нос, тяжелые скулы… Но ни женщины, ни Эрвар не успели толком разглядеть эту отвратительную физиономию: и голова, и туловище разом вспыхнули легким призрачным пламенем.

Огонь быстро угас, оставив от тела лишь кучку тонкой серой золы. Как ни странно, одежда, сапоги и ножны остались невредимы…

В то же самое мгновение далеко за Гранью Миров, в небольшом лесном замке, расплавилось золотое кольцо с цифрой «2», капелькой соскользнуло с цепочки, на которую было надето…

– Вот оно что?! – выдохнул дракон с гневом. – И давно эта тварь к нам затесалась?

– Нет, – очень ровно ответила Арлина, растирая правую руку, заболевшую от сильного удара. – У ручья лежит Керумик со сломанной шеей. Я хотела выяснить точно, какой же из двоих – настоящий…

– А заодно – настоящие ли все остальные? – хмыкнул дракон.

И тут его лапа, все еще вытянутая вперед, метнулась к Арлине. Страшные когти кольцом охватили Волчицу, прижали ее руки к бокам.

Аранша положила ребенка на камень и выхватила меч.

– Дернешься – хвостом пришибу! – рявкнул ей дракон. – Отпущу госпожу, если скажет, какую легенду я рассказал ей и Соколу, когда мы уходили от той ямы-ловушки.

– Аранша, стой! – приказала Волчица. Голос ее не дрожал. – Он имеет право убедиться, что меня не подменили… Эрвар, ты рассказал о Хмуром боге… о черной статуе в горной пещере…

Когти немедленно разжались.

– Да простит меня госпожа… – К Эрвару вернулась его изысканная речь. – Здешние места не располагают к излишней доверчивости. Как говорится, спи и оглядывайся!.. Теперь понятно, почему этот… это существо настаивало на том, чтобы наш отряд разделился. Я полетел бы дальше, оставив вас в компании этой твари…

– Ладно, а как же мы теперь? – деловито, словно ничего не произошло, спросила Арлина. – По воздуху?

– Разумеется. Я же не протиснусь в подземные коридоры. Сейчас и отправимся…

– Как – сейчас? – возопила Аранша, напряженно слушавшая разговор, но толком ничего не понявшая. – А тело… у ручья? Костер-то, костер! Погребальный!

Ни дракон, ни Арлина даже не обернулись в ее сторону, и наемница с отчаянием подумала, что госпожа все больше становится похожа на распроклятых Подгорных Охотников.

– А про какие Воздушные Врата ты говорил? – спросила Арлина.

– Ну… Врата обычно бывают на земле и под землей. Очень редко – в воздухе. Я недавно летал – нашел здесь такие.

– В воздухе? А как их находили другие Охотники, у которых нет друзей-драконов?

– Обычно – в горах. Идешь по тропе над пропастью, а рядом – только руку протянуть – Врата!

– И что, находились такие дураки – прыгали? – не удержалась Аранша.

– Прыгали, – соизволил дракон ответить наемнице. – И оставались живы – сами потом мне об этом рассказывали. Возможно, и я рискнул бы прыгнуть – уж очень интересные свойства приписывают Воздушным Вратам.

– Какие?

– Они не ведут в какое-то определенное место. Через них можно выйти куда угодно – В Наррабан, в Ксуранг, в Уртхавен…

Главное – в момент перехода думать о месте, куда хочешь попасть.

– Значит, нам надо думать про Силуран… Но ведь мы не знаем точно, где сейчас мой муж!

– А если попробовать… – загорелся идеей Эрвар. – Мы же все помним господина в лицо! Если мы, все трое, будем думать о нем, пролетая через Врата…

Глаза Волчицы засияли. Наемница с отчаянием поняла, что втянута в новую передрягу. Причем никто не удосужился спросить, хочет ли она лететь неведомо куда на спине крылатого чудовища…

Но уж костер тому бедняге обязательно будет сложен! Без этого она с места не тронется!..

Аранша вздохнула и начала плести из стеблей заплечную котомку – для малыша…

## 35

– Ты что-то загрустил последнее время. Может, твоя Стая так на тебя действует? Может, вам пореже надо собираться?

Нуртор склонил голову набок и взглянул на племянника с улыбкой, выражавшей, как он сам считал, дружеское лукавство. (Придворных эта гримаса вгоняла в тихую панику.)

Нуренаджи смешался. Он не знал, что его паршивое настроение бросается в глаза… Но ведь не скажешь правду: мол, сплю скверно, потому что грайанская ведьма насылает кошмары… Ох, дядя посмеется!

И Стая – плохой предмет для разговора. Сподвижники стали злыми, нетерпеливыми, вот-вот заговорят о свержении короля… А может, уже говорят? Может, их неосторожную болтовню кто-то успел пересказать Нуртору – например, проклятый Незаметный, которого Нуренаджи, придя к власти, под любым предлогом обязательно казнит…

Одним из немногих дядиных уроков, которые принцу удалось усвоить, было то, что лучшая оборона – нападение. Он поднял глаза на дядю и сказал с вызовом, который выглядывал из учтивости, как пальцы из драной перчатки:

– Мой государь заботится о моем настроении? Спасибо! Очень трогательно! Особенно если учесть, что он одним словом мог бы это настроение изменить!

– Так это ты на меня дуешься? – опешил Нуртор. – С чего бы вдруг?

– С приездом грайанцев, да сожрет их Бездна, мой король стал ко мне иначе относиться. Почти не допускает к себе… держит в стороне от тайных дел… дает неприятные поручения по обхаживанию этих… этих…

– Совсем дурак! – убежденно констатировал король. – Я тебя к себе не допускаю? А сейчас мы не вместе, что ли?

Нуренаджи тоскливо оглядел лесную опушку. Конь под принцем раздраженно переступил тонкими ногами и фыркнул. Благородному животному не нравилась прогулка под моросящим дождиком, по скользкой глинистой земле.

В глубине души Нуренаджи разделял мнение своего пегого. В такую сырость и он предпочел бы сидеть дома. Но король ездил верхом в любую погоду, кроме грозы, поэтому Нуренаджи, с детства привыкший подражать дяде, громогласно заверял всех налево и направо, что дождик, ветер и снег придают прогулке особый вкус, которого не понять всяким неженкам-грайанцам…

Нуртор, заинтересовавшись разговором, остановил коня. Державшаяся поодаль свита тоже осадила лошадей, чтобы король и принц могли беседовать без помехи.

– А что тебе грайанцев обхаживать приходится – так они же гости!

– Я б таких гостей в три шеи до ворот и за околицу…

– Вот и хорошо, что король я, а не ты! Слыхал про грайанскую тяжелую конницу? Хочешь, чтоб она гремела доспехами на подступах к Джангашу?

Нуренаджи был недостаточно умен, чтобы оценить происшедшую с королем за последние три года перемену: тот стал осмотрительнее, дальновиднее, умерил привычку лезть напролом сквозь любые препятствия, научился уважать противника… Принц расслышал лишь фразу, ударившую его в сердце: «Хорошо, что король я, а не ты! »

– Мой государь жалеет, что я стал наследником престола?

– Жалею? С чего ты это взял?

– Мне показалось, что король хотел бы видеть на моем месте… кого-нибудь другого…

– Ага, дворцового истопника! – густо расхохотался король. – Дурень, я же наследника не выбираю! Уж кого боги дали… лучше б, конечно, кого поумнее… Ну, чем ты там еще недоволен? Ах да, еще про какие-то секретные дела нес, до которых я тебя не допускаю…

– Государь не делится со мной замыслами… теми, о которых надо бы знать наследнику престола… – Нуренаджи запутался в словах, проклиная себя за то, что неудачно повел беседу. Конечно, он выглядит полным идиотом! Достаточно взглянуть на короля: бросил поводья на шею вороного, уперся руками в бока, откинулся в седле – и хохочет, хохочет!

– Моя единственная тайна, – просмеявшись, сказал король, – это моя новая красотка. Самая последняя. Но в эту тайну я тебя посвящать не стану, и не проси. Нечего перебегать старику дорогу! – Дядя дружески хлопнул племянника по плечу, отчего тот чуть не вылетел из седла.

Нуренаджи угодливо подхватил смех. Но король разом посерьезнел, подхватил левой рукой поводья. Вороной легким шагом понес своего господина вдоль опушки леса, туда, где раскисшая дорога сворачивала к заросшему ельником горному отрогу и становилась каменистой. Спохватившись, Нуренаджи погнал своего пегого следом. Свита пришпорила коней, продолжая держаться на расстоянии.

– А ведь ты прав, – мрачно бросил король. – Есть тайна, которую открыл мне отец, да будет милостива Бездна к его душе. И я должен бы передать ее наследнику, да все как-то… А пора! Вот заломает меня завтра медведь на охоте – и никого не останется, кто знал бы…

Нуренаджи почувствовал, как пересохло горло; по позвоночнику словно скользнули ледяные пальцы. Нет, не любопытство – внезапный страх лишил его дара речи. Показалось, что сейчас из уст короля прозвучат какие-то особенные, жуткие слова, которые навсегда изменят его судьбу – и нельзя будет вернуться к прежней жизни.

– Я говорю о черной колонне, – веско сказал король. – О колонне в Храме Всех Богов. О заклинании, которое освобождает демона.

Страх сразу покинул Нуренаджи, ему стало стыдно и досадно. Ай да дядя! С каким серьезным видом сунул под нос дураку-племяннику сказочку для детишек и глупых чужестранцев!

Но показать обиду было нельзя. Нуренаджи бросил поводья, уперся руками в бока, откинулся в седле – точь-в-точь как это недавно делал король – и расхохотался. Не так звучно и басовито, как дядя, но все же похоже. Пусть король видит, что племянник оценил его прелестный розыгрыш!

Но смех разбился вдребезги, как глиняная кружка, под увесистым неодобрительным взглядом старшего Вепря.

– Если тебе так весело, возвращайся во дворец, там прохихикаешься. О важных делах можно и потом поговорить. Я подожду.

Придворная жизнь даже мраморную статую научит мгновенно менять выражение лица, подстраиваясь под настроение государя. Нуренаджи молниеносно сделал огорченно-виновато-покаянно-глубокомысленно-серьезно-внимательную физиономию.

Нуртор выждал немного, не сводя с племянника укоризненного взора, затем смягчился и вернулся к прерванной беседе:

– Отец передал мне тайну, когда лежал на смертном ложе. А ты услышишь заклинание прямо сейчас, потому что… – Голос короля дрогнул, стал напряженным. – Потому что я не знаю, что будет завтра!

Нуренаджи изумленно взглянул на короля. Тот хмыкнул, словно сам себе удивляясь:

– Не обращай внимания. На миг померещилось дурное. Как говорится, увидел искорку со своего костра… ладно, слушай!

Остановив коня и понизив голос, словно могли подслушать теснящиеся к дороге ели, Нуртор произнес несколько слов на неведомом языке – странном, глухо звучащем…

«Да он меня не разыгрывает! – в смятении подумал принц. – Он в самом деле верит в старую сказку! Положим, и я в нее верил… но это же было давно… в детстве… »

Комом к горлу подступило воспоминание: вот он, совсем еще мальчишка, остался без присмотра в храме. Отец возле священного бассейна беседовал со жрецами, а Нуренаджи подкрался к черной колонне. Какой загадочной казалась она издали… а вблизи – ничего особенного, только облицована не светло-серыми, а черными плитами. У одной уголок отбит виден застывший раствор…

Нуренаджи привстал на цыпочки, прижался ухом к колонне, затаился, надеясь услышать хотя бы дыхание пленного демона. Ничего… только ухо замерзло от ледяной плиты.

Послышались шаги. Нуренаджи стало стыдно, мальчик метнулся к большому жертвеннику, пригнулся… и увидел подходящего Тореола, взволнованного до бледности. Тореол огляделся, припал ухом к черной колонне…

Так Нуренаджи узнал, что поступки, которые мы готовы снисходительно простить сами себе, кажутся нестерпимо идиотскими, когда их совершают другие. Долго же потом он дразнил двоюродного брата!..

Может быть, легчайшая пыльца этого воспоминания задела сознание короля. Он нахмурился:

– Я все гадал да прикидывал, кому открыть эту тайну: тебе или Тореолу… да все без меня решилось. Интересно, где сейчас Тореол? Куда его зашвырнули чары?

«Надеюсь, в жерло вулкана, – с ненавистью подумал Нуренаджи. – Или в океан, подальше от берега… »

Внезапно он уловил в дяде едва заметную перемену: расправились плечи, руки поудобнее перехватили поводья, в глазах заплясала лукавинка. Постороннему человеку этого бы не углядеть, а Нуренаджи подобрался, за спиной короля махнул рукой свите. Всадники переглянулись, повеселели. Начиналась игра, которую шепотом называли «охота на Вепря».

Довольно часто на прогулке Нуртор пытался оторваться от сопровождающих его придворных. А те старались не дать ему скрыться, чтобы не выслушивать по возвращении злые насмешки государя. Никто не поддавался, была честная игра на равных, иного Вепрь не потерпел бы…

Нуренаджи ухмыльнулся, стараясь не пропустить мгновения, когда король гортанным окриком пошлет вперед великолепного вороного жеребца.

Где уж эти молокососам травить старого Вепря! И Нуренаджи еще сопляк, хоть едва не загнал своего пегого!

Нуртор Черная Скала, правитель Силурана, лежал на дне оврага, пачкая дорогой наряд грязью и палыми листьями. Сверху его прикрывали свисающие корни деревьев, с которых смыли почву осенние дожди.

Черный конь спокойно лежал на боку рядом с королем, рука хозяина успокаивающе похлопывала умное животное по шее. Нуртор знал, что вечерние тени, падая с обрыва, укрывают коня надежнее плаща-невидимки.

Сверху доносились встревоженные, раздосадованные голоса. Кричите, бегайте! Вам до утра бегать придется. А ваш король потихоньку вернется в Джангаш, ему здесь все тайные тропы известны с детства. Вы прискачете под утро, голодные, злые, мокрые от росы… а государь уже третий сон будет досматривать!

А можно и забавнее сделать. Вы прискачете под утро – и узнаете, что государь так и не возвратился с прогулки. Караул! Тревога! Весь дворец на уши становится!.. И тут заявляется король, весьма довольный жизнью, потому что ночь провел не среди коряг и колючих кустов, а под одеялом из невероятно длинных рыжих волос…

При этой сладкой мысли рука, гладящая конскую гриву, дрогнула. Конь, почуяв волнение хозяина, мотнул головой и попытался встать. Король рассеянно прижал морду жеребца к земле, продолжая думать о дивной рыжей реке, струящейся по постели.

За Гиблой пропастью, за Волчьим долом стоит на холме ветряная мельница. Мельник год назад разлетелся золой с костра, но молодая хозяйка не спешит снова замуж – а зачем ей? С жерновами да мешками управляются рабы, а постель и так холодной не останется. Бабенка – что намазанная медом булочка… а уж косы-то, косы!..

– Сейчас эти дурни уйдут, – шепнул король в подрагивающее черное ухо, – а мы с тобой, Злодей, – к красотке мельничихе. Ты ведь знаешь туда дорогу – а, зверюга с копытами?..

Закатные лучи скользили по каменной круче – и не достигали дна, откуда черной тенью уже выползала ночь. Но вороной спокойно и уверенно шагал по дороге меж отвесной скалой и краем пропасти. Он и впрямь знал дорогу на мельницу не хуже, чем низкорослые крестьянские лошадки, которым приходилось таскать туда телеги с зерном.

Неожиданно за поворотом всадник увидел высокую статную женщину, словно поджидавшую кого-то у скалы.

Рот Нуртора расплылся в широкой ухмылке, которую не могла скрыть борода.

– Эй, солнышко рыжекосое! Что далеко от дома забрела? Садись позади меня – подвезу до мельницы!

Женщина не ответила, глядя снизу вверх в лицо Вепрю бесстрашным загадочным взором и мягко улыбаясь. Медно-красные волосы обрамляли лицо, как шлем, и, казалось, бросали на щеки красноватые отсветы. Две толстые косы были перекинуты на грудь, заправлены за пояс и доходили красавице почти до колен.

Король тронул жеребца каблуками. Внезапно Злодей почуял неладное – всхрапнул, попятился. Хозяин сердито его окликнул, резче ударил каблуком. Вороной смирился и шагом приблизился к женщине.

– Очень нужно мне на мельницу… – глухо, страстно заговорил король. Неотрывный взгляд женщины, полный молчаливого вызова, будил в Нурторе острое желание. – Ох, и мучицы же я этой ночью намелю! Всю ночь молоть буду, до рассвета!

Женщина провела кончиком языка по губам (эта простенькая гримаска заставила короля пошатнуться в седле) и шагнула навстречу всаднику, оказавшись меж скалой и атласным боком вороного. Красивая смуглая рука поднялась, погладила черную гриву…

Нуртор не понял, не успел понять, что же произошло в следующий миг. Коня словно ударило в бок осадным тараном, отшвырнуло к краю обрыва. Вороной с трудом удержался от падения, присел на задние ноги, пронзительно заржал. Нуртор вцепился в луку седла, пытаясь не соскользнуть в пропасть. Совсем рядом вдруг возникло прекрасное лицо женщины, на котором, словно маска на лице преступника, сияла все та же мягкая улыбка. Еще один чудовищный толчок – и конь спиной вперед полетел со скалы, увлекая за собой всадника…

* * *

Дурацкая игра затянулась. Нуренаджи понимал, что к вечерней трапезе они вряд ли успеют. Но плюнуть на все и вернуться во дворец было немыслимо: они же не собачонку потеряли, а короля! Полагается, изображая тревогу и смятение, обшарить каждый куст в округе.

А тут еще двое из свиты наткнулись на отпечатки подков на влажной земле и твердо заявили, что узнают следы вороного Злодея. Пришлось тащиться туда, куда вывел след… с ума сойти, до самой Гиблой пропасти. Про ужин лучше забыть, да и спать, пожалуй, не придется…

Устав от верховой езды, принц спешился и задумчиво прошелся над обрывом. Глядя в море тьмы, что приливом поднималась все выше и выше, молодой Вепрь с гордостью подумал, что никогда не боялся высоты. И тут же провел сравнение, достойное, как он решил, красивой баллады: не боятся высоты те, кого судьба предназначила для высокой участи!

Нуренаджи подошел к самому краю обрыва – так, что носки его сапог оказались над бездонным провалом. Рисуясь перед самим собой, глянул вниз.

И чуть не сорвался со скалы от потрясения.

Провал не был бездонным. Иногда он отдавал свою добычу.

Цепляясь за неровности камня, по скале медленно лез вверх человек. Он уже почти достиг своей цели.

Лицо человека превратилось в багровую маску, кровь сбегала по черной бороде, но изрезанные пальцы упрямо находили выбоины, торчащие острые грани камня, – и тащили тело наверх. Он не звал на помощь: то ли не ожидал, что здесь могут быть люди, то ли ему просто не хватало дыхания.

Нуренаджи в панике огляделся.

Свита рассыпалась по окрестностям, с принцем были лишь трое. Они тоже сошли с коней и стояли поодаль, что-то негромко обсуждая. И не видели, как над краем пропасти возникла рука, вцепилась в неровный гранит… как рядом с сапогом Нуренаджи появилось окровавленное лицо…

И тут принц, словно кто-то подтолкнул его, ударил каблуком по руке, нашаривавшей спасение.

Пальцы разжались. По ущелью эхом прокатился удаляющийся крик, похожий на звериный вой, – и оборвался…

Придворные встрепенулись, кинулись к краю пропасти Нуренаджи растянулся на животе, бесстрашно свесился с края обрыва, вгляделся в темноту.

– Вы слышали? – возбужденно закричал он. – Там был голос!.. Храни нас Безликие!.. Да что вы стоите?! А ну, за подмогой! Нужны люди, факелы, веревки! Озолочу того, кто сумеет осмотреть дно ущелья!..

## 36

Пестрая компания ухитрилась довольно быстро собраться воедино. Поперекликались немного по лесу – и встретились, довольные и счастливые. Рады были все, кроме Челивиса, которого складка миров зашвырнула в непролазные заросли шиповника, и Айфера, угодившего по самые уши в лесное озерцо.

Зато Ваастану судьба улыбнулась: он очутился на обочине лесной дороги. А это уж и вовсе везенье, радость и ура!

Правда, предстояло решить серьезную задачу: в какую сторону по этой дороге направиться? Солнце уже цеплялось за колючие верхушки елей, и никого не радовала перспектива тащиться в темноте, с каждым шагом удаляясь от города. А когда вредный Челивис предположил, что дорога и вовсе может вести не в столицу, его чуть не побили.

Но удача не оставила пеструю компанию: им встретился крестьянин, возвращавшийся на телеге из города (из Джангаша, хвала богам, из Джангаша!).

Нет, он не советует господам путникам идти дальше. Вон как солнце-то низко! До города шагать и шагать, а ворота скоро закроют. Лучше б господам заночевать у них в деревне. Околица прямо к дороге выходит, и постоялый двор имеется – большой, просторный. Раньше-то путников много было, а теперь построили мост через Тагизарну, так все другой дорогой ездить стали… Деревня – рукой подать, а барышень он на телеге подвезет…

Постоялый двор оказался бревенчатым солидным строением с покатой крышей. Выглядел он заброшенным, неухоженным: камышовые циновки на полу не менялись уже давно, паук заткал углы и потолок, воздух был затхлым, кисловатым.

Хозяин, высокий поджарый мужчина с седыми висками и уклончивым взглядом, встретил путников удивленно и без особого восторга:

– Чтоб осенью, да в нашей глухомани… только что двое пожаловали, а теперь еще такая толпа… Мы здесь приезжих почти и не видим, одно название – постоялый двор… огород меня кормит да охота… Что ж, заходите, коль пришли. Сейчас очаг растопим, ужин какой-никакой будет…

– А где те двое, что до нас пришли? – поинтересовался Челивис, брезгливо обводя взглядом большой пыльный стол в окружении тяжелых колченогих скамей. – И кстати, прибраться бы в этом свинарнике…

– Наверху те двое, – равнодушно ответил хозяин, пропустив «свинарник» мимо ушей. – Там две комнаты, наверху-то. Одну они заняли, другую могу вашим барышням предложить. А прибрать – это можно… Эй, Ферина!

В распахнутую дверь заглянула высокая худощавая девушка, очень похожая на хозяина, но резкие черты его лица были на ее мордашке смягчены юностью и свежестью. С покорнейшим видом выслушала она указания отца насчет ведра, тряпки и быстрого шевеления задницей. А тем временем глаза ее со знанием дела изучили постояльцев – и уверенно остановились на Айфере.

– Оружие придется сдать, господа мои, – сказал хозяин. – Я его в сарае запру.

Законное требование. У Кринаша тоже с оружием пришлось расстаться. Но почему-то Ралиджа кольнуло в сердце недоброе предчувствие. Стараясь не обращать на него внимания, Сокол расстегнул перевязь:

– Ты уж побереги мой меч, хозяин, дорог он мне…

– А что с ним сделается?

«И то верно», – вздохнул Ралидж и неохотно положил Саймингу на стол.

У остальных путников оружия не было. Хозяин недоверчиво оглядел постояльцев, хмыкнул, взял меч Сокола и унес.

Тут заявилась Ферина с ведром и тряпкой и выставила постояльцев на двор, чтоб не мешали уборке.

Пестрая компания расселась на крыльце, вдыхая влажный вечерний воздух и рассуждая о превратностях судьбы. Утром они думали, что ночевать будут желанными гостями в Замке Трех Ручьев. Днем ожидали, что ночь застанет их в подземелье… А вечером очутились на постоялом дворе неподалеку от Джангаша!

Челивис предложил было сыграть в «радугу», но хозяин, который нес мимо двух нанизанных на вертел гусей, заявил, что для этой скверной забавы у него не найдется коробки. Да и во всей деревне этого добра не сыщешь, потому что «радугу» придумала Многоликая на пагубу человеческому роду. Его самого как-то в Джангаше обобрали – вспомнить жутко…

Чтобы не слушать занудных воспоминаний облапошенного хозяина, Сокол решил немного побродить по деревне. Пилигрим заявил, что тоже хотел бы размять ноги.

Деревня была не столько большой, сколько растянувшейся по лесу. Домишки стояли далеко друг от друга, дворы заросли травой. За каждым домом виднелся огород.

– Небогато живут, – отметил Ралидж. – Грядочки эти жалкие…

– А зато вон там, на взгорке, – коптильня, – вступился силуранец за земляков. – Видимо, не только нашего хозяина охота кормит…

– И скотины почти нет, – продолжал придираться Сокол. – Полдеревни прошли, а часто видели конюшни или коровник?

– А в Грайане что, иначе? – обиделся Пилигрим. Ралидж вспомнил убогие приграничные деревеньки и признал, что все примерно так…

Внезапно Пилигрим остановился:

– Что-то здесь… я чего-то не понимаю… ага, вот! Мычание изнутри… это коровник. Моему господину ничего не кажется странным?

Ралидж всмотрелся в прочный бревенчатый сруб:

– В таком коровнике хорошо оборону держать. От вражеского войска.

– Вот-вот, и на дверях – замок… а цепь-то, цепь какая! Не пожалел хозяин железа, а ведь оно недешево стоит… А рядом – лачуга, обветшала вся, дверь пинком высадить можно. Это как понимать?

– Не знаю… А ну-ка, пройдемся еще…

Прошлись. Поглядели. Каждое прочное деревянное строение, обвешанное замками, оказывалось либо конюшней, либо коровником. Можно было подумать, что хозяева ожидали налета на деревню банды скотокрадов. К собственной безопасности местные жители относились куда более беспечно.

Слегка заинтригованные, путники пытались расспросить крестьян, но первый же, к кому они обратились, понес что-то невразумительное и, замяв разговор, ускользнул прочь. А потом, стоя у невысокого забора, смотрел вслед заезжим господам долгим, сосредоточенным взором.

Такие взгляды провожали Ралиджа и Пилигрима во время всей прогулки по деревни. Мужчины и женщины, молодые и старые – все бросали домашние хлопоты, не спеша подходили к заборчикам. Ни любопытства, ни испуга не было в их холодных серьезных глазах.

– Ну, уставились… – тихо буркнул Пилигрим. – Всего меня рассмотрели, до косточек…

– Словно покупать нас собираются! – раздраженно поддакнул Ралидж. – Оценивают... А пойдем-ка обратно!

На постоялом дворе их настроение улучшилось. Пылающий очаг разогнал противную сырость. Стол и скамьи были чисто выскоблены. Увесистые дикие гуси, чей перелет неудачно закончился в окрестностях деревни, источали такой аромат, что было ясно: свою птичью жизнь они прожили не зря.

Фаури и Ингила, наскоро перекусив, поднялись в свою комнату. Из женщин внизу осталась лишь Ферина. Она разливала гостям вино и, пользуясь отсутствием отца, вовсю заигрывала с постояльцами. Зубоскалила, вертела бедрами, норовила задеть плечом или грудью то одного, то другого. Но основная атака велась на Айфера, и наемник это прекрасно понимал: приосанился, поглядывал на всех сверху вниз, с лихим видом отпускал казарменные шуточки, находившие у девицы полное одобрение.

Когда гости порядком развеселились, Ферина взглянула себе под ноги и ненатурально взвизгнула:

– Ой, я ж циновки не поменяла! И всыплет же мне отец! Бегу, уже бегу! Только… только большие они очень, помог бы мне кто…

Челивис галантно дернулся вперед, но Айфер осадил его взглядом, способным остановить лавину в горах, а не то что захмелевшего собутыльника.

– Я тебе помогу, малышка! – заявил наемник и встал. – Где там твои циновки?

– На сеновале, над конюшней… – И Ферина выскользнула за порог.

– На се-но-ва-ле… – значительно, с расстановкой повторил Айфер и последовал за девицей.

– Да, – разочарованно вздохнул Челивис, – не скоро нам придется ходить по чистым циновкам…

– Жаль, зеркала нет, – сказала Фаури. Дочь Клана сидела на скамье, а Ингила, стоя у нее за спиной, бережно расчесывала мягкие русые волосы госпожи обломком деревянного гребня, которым снабдила их Ферина.

– Да госпожа небось на эту красоту и дома насмотрелась, – с завистью сказала Ингила. – Я бы тоже длинные волосы отпустила, да с ними не покувыркаешься… – Она шагнула в сторону и критически обозрела дело своих рук. – Ну, чистый шелк! И травинки мы все выбрали… Может, позвать эту, как ее… кривляку здешнюю… пусть воды согреет – помыться перед сном?

– Нет! – вздрогнула Фаури. – Не зови никого. И сядь поближе. Я… я почему-то боюсь.

Ингила недоуменно пожала плечами:

– А чего бояться-то? Не в темнице сидим, не по лесу бродим…

– Я бы сейчас лучше в лесу очутилась. Тебе не кажется, что здесь пахнет кровью?

– Гнилью здесь пахнет! – фыркнула циркачка. – Конура, а не комната. Но можно ставни открыть и проветрить.

– Ставни… – растерянно повторила Фаури. – Да, ставни! Смотри: на них есть пазы для засова – а самого засова нет. Окно не запирается!

– А зачем? Тут высоко, кто сюда залезет? А с открытыми ставнями воздух свежее.

– Смелая ты, Ингила!

– По свету брожу. Если на каждом шагу бояться – далеко не уйдешь.

– Ты и со мной смелостью делишься. Беру тебя за руку – и страх уходит. И в темнице то же самое было.

– Ой, в темнице! Я там так перетрусила… А госпожа держалась – любо-дорого взглянуть! Ну, просто королева! Фаури взяла себя в руки и ответила почти весело:

– Если верить преданиям, была когда-то я и королевой. Лет семьсот назад. Каких только несчастий не случается с одинокой слабой женщиной, верно?

Ингила хихикнула, но вдруг стала серьезной:

– Я и забыла… ведь госпожа – Вечная Ведьма! Может, и сейчас Рысь не зря тревожится из-за окошка? Правда-правда-правда! А поищем-ка мы, чем его закрыть!

Циркачка выскочила за дверь – и тут же вернулась, потрясая метлой:

– Вот! Хозяйская дочка на лестнице забыла. Ручка крепкая, толстая, мы сейчас ее в пазы…

Общими усилиями девушки приладили ручку метлы вместо засова.

– Вот и всё-всё-всё! – щебетала Ингила. – С лестницы беда не явится: внизу наши сидят. И Сокол, и оба наемника, и мой Тихоня, и Рифмоплет, и Пилигрим.

– Пилигрим… – задумчиво промолвила госпожа. – По-моему, он самый храбрый на свете! Помнишь, как он бросился за мной в реку? И в темнице держался так мужественно…

Ингила помрачнела. Пилигрим, конечно, славный паренек, но незачем Дочери Клана так глубоко вздыхать… и глубокое мерцание в синих глазах тоже совершенно ни к чему… Ох, быть беде, если Рысь забудет, кто она такая!

– Словом, все там, – сухо перебила циркачка госпожу. – Вся пестрая компания. Мимо них никто не проберется…

Она не договорила: госпожа вскочила на ноги так резко, что облачко волос взметнулось вокруг головы. Белая ручка взмахом указала на окно.

Ингила обернулась – оцепенела.

Оконные ставни подрагивали: кто-то пытался открыть их снаружи. Толчки были осторожными, но сильными: ручка метлы так и ходила в пазах.

Девушки разом закричали.

Прежде чем взобраться по приставной лесенке на сеновал, Ферина прихватила возле поленницы топор. Затем шустро полезла наверх, довольно взвизгивая, когда поднимающийся сзади Айфер лапал ее за икры.

Как только они очутились на груде свежего ароматного сена, наемник без единого слова сгреб девицу в охапку и весьма удивился, когда она ловко вывернулась из его могучих объятия.

– Потом! – строго сказала Ферина. – Сначала помоги, раз обещал. Приколотить надо кое-что… – Она протянула Айферу три длинных гвоздя. – Я б сама, да у меня все время гвозди гнутся, не напасешься. Вот, держи топор – обухом придется…

– Ладно, – пожал плечами грайанец. – Что прибить-то надо?

Девица отодвинула тонкий слой сена в углу. Айфер присвистнул, увидев, что одна из толстых досок с одного конца почти оторвана от балки. Прочное дерево было исполосовано чем-то острым. Казалось, кто-то очень сильный пытался сверху прорваться в конюшню и почти в этом преуспел – но не пробился и в гневе изодрал доску ножом.

– Это кто ж так расстарался? – спросил Айфер, переворачивая топор обухом вниз и прилаживая первый гвоздь к доске.

– Волки, – коротко ответила девушка, тревожно глядя через маленькое окошко на край полной луны, серебрящейся над верхушками елей. – Поторопись, а то не успеем…

– Куда спешить-то? – удивился Айфер, точным ударом загнав гвоздь в дерево. – Погоня за нами, что ли?.. А как волки на сеновал залезли? Не по лестнице же!

– Жрать захотели, вот и залезли, – невесело усмехнулась Ферина. – Волки и другую дичь сыщут, лошадка нам с отцом самим нужна… Крепче забивай, чтоб самому не отодрать было!

– А уже готово, – отозвался парень, отложив топор. – Что-нибудь еще хозяюшке угодно?

– Угодно, – прошелестело у него над ухом. – Ребенка хочу от тебя, богатыря…

Айфер обернулся. Ферина Лесная Трава успела сбросить платье и теперь стояла перед ним нагая, во весь рост, странно мерцая большими зеленоватыми глазами. Айфер помотал головой. То ли причиной было выпитое вино, то ли лунный свет, обливший тело девки с постоялого двора, – но в этот миг показалась она Айферу самой прекрасной и желанной из всех женщин, каких видел наемник за свою бродячую жизнь. Но налюбоваться на эту дивную красоту парень не успел: Ферина прыгнула на него, вытянув вперед руки, обхватила за шею, повалила на сено. Они покатились в любовной схватке, странно похожей на смертельную борьбу. Внизу, в конюшне, храпела и билась испуганная лошадь. Густой, дурманящий запах сухой травы отнимал память и разум…

Пестрая компания продолжала развлекаться. Тихоня молча пристроился поближе к одному из кувшинов. Челивис задремал у огня. Пилигрим и Рифмоплет вспомнили свою ссору в темнице и от души мирились.

– «Палача» я беру назад. Считай, не говорил…

– Да уж, пожалуйста, возьми «палача» назад. Я не палач, я дурак… И не спорь – я дурак! Надо было соображать, что можно читать, а что – нет!

– Нет, ты не дурак! Ты поэт!

– А есть разница? – поинтересовался Ваастан, выглядевший заметно трезвее остальных.

– Умолкни, грубиян! – гневно ответствовал Пилигрим. – Не видишь, людям хорошо! Сегодня всем должно быть хорошо!

– Пра-авильно! – умилился Ралидж. – Всем должно быть хорошо! А наверху двое бедняг сидят… хозяин сказал! Торчат в холодной комнате! Может, даже без ужина, если денег не наскребли!

– И без вина?! – ужаснулся поэт судьбе незнакомых постояльцев.

– Без вина! – убежденно кивнул Сокол. – Эй, Тихоня, в кувшине еще булькает?.. Вот и славно. Пойду позову их к нам. Ралидж направился к лестнице упругой и твердой походкой абсолютно трезвого человека. Поэт и Пилигрим проводили его одобрительными взглядами и вернулись к теплой беседе:

– Нет, ты не дурак! Дурак – тот властитель замка! Унтоус! Мог бы сейчас твои стихи слушать… за трапезой…

– Бедняга! – пустил слезу Рифмоплет. – Сам не знает, чего лишился! А ведь он любит – про страшное… на ночь… А сейчас как раз ночь!

– Ночь? Тогда читай! Про Полуночную деревню! Про этих… которые колдуна убили… про оборотней!

– А вам стра-ашно будет!

– А мы смелые! Эй, Тихоня, мы смелые?.. Во, гляди – кивает! А давай на спор, что не испугаемся!

– На что спорим? – деловито уточнил Рифмоплет.

– На золотой.

– Идет! Ну, держитесь у меня… такие кошмары напущу…

Поэт выпрямился, лицо его стало серьезным. Он помолчал немного, видя в этот миг то, чего не дано видеть другим, и начал медленно, горько и строго:

Гляди не гляди с тоской в небеса – убийству прощенья нет!

Весь лес затопив, терзает глаза пронзительный лунный свет.

Молись не молись, а порой ночной клыки раздвигают рот

И не удержать томительный вой, что горло и душу рвет.

Слеза не слеза в зеленых глазах, а видят они сквозь ночь,

И дразнит беспомощной жертвы страх, и жалость уходит прочь.

Податливость горла помнят клыки, кровь слижет с шерсти язык…

Он не закончил: дверь с визгом отворилась. Поэт оглянулся на досадную помеху… и, побелев, вскочил на ноги.

Все, кроме спящего Челивиса, тоже вскочили и в ужасе уставились на дверь. С коротким придушенным воплем Никто метнулся за спину Ваастана. Тихоня молча подхватил тяжелую дубовую скамью, вскинул перед собой. Пилигрим выдернул из очага пылающую головню и укоризненно сказал:

– Ну и гад ты, Рифмоплет, после этого! За паршивый золотой – и такие страхи на людей…

Ралидж поднялся по лестнице, стукнул в ближайшую дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

– Наша компания приглашает… – начал он – и замолчал, разом протрезвев.

В упор взглянул в смятенное лицо мальчика – и медленно перевел глаза на вскочившего со скамьи взрослого человека.

– А ты изменился за три года, – сказал Ралидж, не узнавая своего голоса. – Помолодел лет на тридцать. Впрочем, я тебя всякого видал – даже выкрашенного под наррабанца…

Айрунги кончиком языка облизнул пересохшие губы. Его трудно было смутить и испугать, но внезапно появившемуся Соколу это удалось.

– Мельчаешь, приятель, – обманчиво спокойным голосом продолжал Хранитель. – Раньше водил армию чудовищ на завоевание мира, а теперь обучаешь ребятишек воровству?

Айрунги пришел в себя. Он провел ладонью по груди (Ралидж заметил, что сквозь бурую ткань балахона пробивается странный блеск) и хотел что-то сказать, но ему помешал донесшийся из соседней комнаты пронзительный женский крик.

Айфер не уловил мгновений, когда объятия Ферины превратились в хватку убийцы. В кожу впились когти, перед лицом лязгнули клыки, чуть промахнувшись мимо горла.

Айфер всегда медленно соображал. Но руки бывалого воина ответили на атаку раньше, чем рассудок осмыслил происходящее. Словно кузнечными клещами стиснули они извивающуюся тварь. Та пронзительно завизжала и глубже вонзила когти в плечи человека.

Какая страшная сила была в невесть откуда взявшемся существе! Подвывая, оно тянулось клыками к горлу Айфера. С трудом удерживая врага на расстоянии вытянутой руки, грайанец перекатился на бок и попытался ударить зверя о стропила сеновала. Тварь извернулась. В лицо человека било зловонное дыхание, хищная морда скалилась в полумраке, когти рвали тело наемника.

Мгновения ужаса и смятения прошли. Вот враг, вот бой, а остальное не важно.

Не обращая внимания на бегущие по коже струйки крови, воин вновь попытался ударить противника о бревно. Тварь коротко взвизгнула, поджала и распрямила задние лапы. Удар пришелся Айферу в живот, от боли потемнело в глазах. «Брюхо, гадина, распорола! » – мелькнула мысль. Мгновенно вспыхнувшее видение собственных внутренностей, вываливающихся на сено, вызвало приступ бешеной ярости, придало силы. Рывком высвободив правую руку, воин нашарил покрытое жесткой шерстью горло и стиснул его, вкладывая в это движение и гнев, и смятение, и жажду жизни…

Под пальцами что-то противно хрустнуло. Темная пасть судорожно дернулась, раскрылась, словно в зевке. Мерзкое существо обмякло, обвисло на когтях, глубоко всаженных в тело Айфера. Воин рывком освободился, оставляя на лапах противника обрывки своей кожи, и откатился прочь. Он лежал, напряженно вглядываясь во мрак: не спешат ли на помощь убитому врагу другие твари? Затем осторожно провел рукой по животу и убедился, что он не распорот, но раны основательные.

Кружилась голова, шумело в ушах. Айфер поднялся на колени, стараясь не смотреть на неподвижного противника. Он уже видел краем глаза тело женщины с неестественно откинутой головой – и не собирался рассматривать его подробнее.

Вид лунной полосы, в которой плясало облачко взбаламученной сенной трухи, вызвал у Айфера отвращение, к горлу подступил тугой ком. Но легкое движение в полумраке заставило вновь собраться, напрячься. Что это? Шевельнулся край приставной лестницы! Кто-то лезет на сеновал!

И опять не рассудок, скользивший на грани безумия, а сами руки сделали все, что нужно: бесшумно нашарили топор, которым грайанец только что приколачивал доску, и поудобнее перехватили рукоять.

В лунном свете над краем лестницы возникла большая серая голова с острыми настороженными ушами. Почти в упор увидел Айфер, как подрагивают ноздри хищника, читая в воздухе все, что произошло сейчас на сеновале.

Но жуткое существо не успело даже оскалиться: лезвие топора врезалось сверху между ушей, разваливая голову пополам.

Айфер оттолкнул лестницу вместе с вцепившейся в нее мертвой тварью, перегнулся, теряя силы, вниз и вгляделся во враждебную ночь.

В лунных потоках метались гибкие серые тени, у некоторых в передних лапах были факелы. Твари молча стягивались, окружая постоялый двор. Но вот тишина была нарушена: один из хищников откинул голову и протяжно завыл. От этих горьких звуков бесстрашный Айфер вздрогнул и из последних сил отполз в глубь сеновала. В ночном воздухе плыла глухая боль, безнадежное отчаяние, голодная ненависть. Страшную песнь подхватил второй голос, третий… ему откликнулись тоскливые переливы с дальнего конца деревни…

«Стаю собирает, сволочь… » – подумал Айфер. И стала эта мысль последней, и соскользнул грайанец в черную пелену, милосердно погасившую боль…

Ворвавшийся в комнату Ралидж увидел Ингилу и Фаури, которые в ужасе прижались друг к другу. Ставни сотрясались от мощных толчков снаружи. На глазах у Ралиджа нижняя доска с треском отлетела. В щель просунулась покрытая шерстью лапа и зашарила в поисках засова. Страшные когти оставляли на ставне глубокие следы.

Ралидж шагнул к окну, подобрал оторвавшуюся доску и с размаху врезал по мерзкой лапе – да так, что доска – разлетелась в щепки. Раздался вопль, лапа исчезла, но снаружи на ставни обрушился такой удар, что засов затрещал.

– Так, уходим! – скомандовал Сокол. – Лучше всем сейчас держаться вместе.

– Кто это? – непослушными губами шепнула Фаури.

– Горничная, постели вам разобрать! – огрызнулся Ралидж. – Пошли, я сказал!

Резкий окрик помог барышням прийти в себя. Обе поспешили вслед за Соколом в тесный коридорчик.

– Я взгляну, что там на лестнице… – Ралидж по привычке вскинул руку, ища эфес, и чуть не выругался, вспомнив что Сайминги с ним нет. – Стойте здесь. Если что – кричите.

Он выглянул на маленькую площадку винтовой лестницы. Снизу доносились крики и грохот – похоже, там было не спокойнее, чем наверху. Но в этот миг Хранитель не думал об оставшихся в зале спутниках: внизу мышонком прижался к стене Ильен, вскинув перед собой руки. Рядом застыл Айрунги: лицо искажено гримасой ужаса, рука прижата к груди, сквозь пальцы струится странный блеск…

– Учитель! – умоляюще пискнул Ильен.

Айрунги словно не услышал – или действительно не услышал? Он шагнул назад, коснулся лопатками стены – и прошел сквозь нее, как сквозь туманное марево. Исчез.

В этот миг во дворе раздался жуткий звериный вой – и слился с пронзительным криком Ильена. Мощное тело метнулось по лестнице к ребенку, сбило с ног, накрыло собой.

Хранитель не стал тратить времени на то, чтобы бежать вниз по ступенькам. Он перемахнул через перила, спрыгнул каблуками вперед на серую тварь, упал на нее, вцепился в острые, как у волка, уши, оттащил клыкастую пасть от горла Ильена.

Хищник попытался извернуться и вцепиться в нового врага, но не тут-то было: человек, оседлав зверя и не выпуская из рук ушей, изо всей силы колотил его мордой о ступеньку (прием, не имеющий никакого отношения к благородному искусству карраджу и освоенный некогда Орешком в аршмирских кабацких драках).

Ильен отполз в сторону, попытался встать на ноги – и с коротким стоном опустился на пол: все-таки зверь его крепко помял! Но даже в этот миг внук Илларни Звездного Голоса не обезумел от ужаса. Быстро поискал взглядом, что бы швырнуть в чудище, и, не найдя ничего, вцепился в резной столбик перил, рванул на себя. Столбик зашатался.

От кипящей в зале схватки отделилась еще одна серая тварь и гибким движением прыгнула на плечи Ралиджу. Ильен пронзительно закричал и так рванул столбик, что вместе с ним опрокинулся на спину. Тут же извернулся и увидел: зверь, который напал сзади на Хранителя, ухитрился каким-то образом запутаться в плаще и теперь катался по полу, сдирая с головы коричневое сукно, но почему-то еще больше в него заматываясь. Зеленая заплатка на дергающейся из стороны в сторону башке была похожа на потрясенно распахнутый глаз.

Хранитель оставил своего неподвижного противника, обернулся к мальчику. Взглядом оценил «оружие» в его руках, одобрительно кивнул, пинком вышиб из-под перил еще один столбик и несколько раз крепко вытянул спеленатую плащом тварь. Та дернулась и затихла.

Сверху по лестнице с визгом сбежали Ингила и Фаури:

– Там… выбили окно, лезут…

– Худо! С двух сторон зажали… – процедил Хранитель, бросив короткий взгляд на кипящую в зале драку.

А там было на что посмотреть! Во всех кабаках стоят тяжеленные скамьи – чтоб гости, напившись, не лупили друг друга по головам. Здешнюю мебель столяр делал с тем же расчетом – да только не был он знаком с Тихоней! Массивная скамья так и летала в руках циркача, отшвыривая к двери серых тварей. Рядом Ваастан и Пилигрим с ловкостью жонглеров крутили в воздухе горящие головни. У их ног Рифмоплет и окончательно проснувшийся Челивис вдвоем душили громадного лохматого зверя. Дрожащий крупной дрожью Никто забился в угол и не принимал в драке ни малейшего участия.

На всю эту картину Хранитель мог бросить лишь беглый взгляд, потому что по лестнице вниз уже спешили трое зверюг. К счастью, на узкой лестнице нападать одновременно хищники не могли. Ралидж, орудуя столбиком от перил, ухитрялся удерживать на почтительном расстоянии клацающие клыки. Из-под его локтя время от времени выныривал Ильен, бил своей дубиной по лапам слишком близко подобравшихся чудищ и вновь отступал за спину Хранителя.

– На улицу лучше не соваться! – закричал Рифмоплет, который разделался со своим противником и улучил миг, чтобы выглянуть в щель меж ставнями. – Их там полон двор, сволочей небритых!

– В клещи зажать хотят! – отозвался Ралидж. – С двух сторон атакуют!

– Надо прорываться на крышу! – неожиданно твердо скомандовал Пилигрим. – Там люк. Хоть со всех сторон полезть не смогут!

И такая сила была в голосе этого парня, обычно веселого и приветливого, что все, не задумываясь, подчинились. Даже Сокол не заметил, что у него перехватили командование, и крикнул в ответ:

– Люк у меня над головой… и лестница к нему приставлена. Только он, наверное, заперт!

– Все отходим к лестнице! – приказал Пилигрим.

Стая завыла еще отчаяннее и усилила натиск. Теперь только огонь не подпускал к людям оскаленные, истекающие голодной слюной пасти.

– Тихоня – наверх! – скомандовал Пилигрим. – Выбить люк и проверить, чиста ли крыша!

Без единого слова могучий циркач начал карабкаться по приставной лесенке. Люк не задержал его. Если бы не полетевшие вниз щепки, все решили бы, что лаз на крышу и не был заперт.

Тихоня исчез в квадратном проеме и тут же крикнул басом:

– Нету никого!

– Теперь – женщин и мальчика! – распорядился Пилигрим, ткнув почти погасшей головней в глаз особо шустрому оборотню.

И тут, отшвырнув Ингилу, в лестницу вцепился Никто. Капюшон его упал на плечи, лицо было серым, глаза прыгали.

– Меня, меня-я! – завопил он. – Вы же не понимаете… не знаете, кто я! Не знаете, зачем мне в Джангаш! Это важно! Очень!

Никто из мужчин не успел возмутиться настолько, чтобы дать наглецу по уху: Ваастан нагнулся, подхватил визжащего труса за ноги и так резко подсадил наверх, что тот влетел головой в люк. Тихоня ухватил его и втащил на крышу.

Выяснять отношения было некогда. Ваастан уже помогал Фаури подняться по лестнице. Но не в одной голове мелькнула мысль, что хорошо бы, оказавшись на крыше, сбросить паникера на корм оборотням…

Впрочем, когда все отступили наверх и захлопнули люк (а Тихоня, как самый тяжелый, уселся на крышку), мысли о справедливом возмездии куда-то улетучились.

Покатая крыша, залитая лунным светом, оказалась и впрямь неплохим местом для обороны. Люк, на котором сидел Тихоня, открыть было весьма непросто, хотя снизу кто-то толкал царапал крышку. Беснующиеся внизу оборотни по стенам на приступ пока не лезли и лестницы не волокли. Осажденные получили передышку – вероятно, ненадолго.

– Факелы у них, – сказал Пилигрим озабоченно. – Не вздумали бы дом поджечь…

– Тише, – оборвал его Ралидж. – Не подкинь им светлую мысль.

Ингила испуганно охнула.

– Да не подожгут они! – поспешил успокоить ее Рифмоплет. – Они небось жареную дичь не любят, оборотни эти…

– Дичь? – растерянно, непонимающе переспросила Фаури. – Какую дичь?

Сокол предупреждающе кашлянул и громко спросил Рифмоплета:

– Ты эту легенду раньше слышал… Когда эти сволочи в людей превращаются? На рассвете? При первом петушином крике? Когда луна зайдет? С людьми как-то сподручнее драться…

– Об этом в разных вариантах легенды говорится по-разному, – оживился поэт. – Когда я заканчивал стихотворение…

– Не вздумай читать! – рявкнул Пилигрим. – С крыши сброшу! Прямо к твоим героям!

– Да что ты! – искренне ужаснулся поэт. – Я вообще на другие сюжеты перейду! Что-нибудь тихое, умиротворяющее… Барашки жуют ромашки… над ними щебечут пташки…

– Если тебя самого не сжуют, – хмыкнул Челивис, – так и быть, пиши про барашков. Разрешаю.

Пилигрим пихнул его локтем в бок, указал глазами на девушек и бодро произнес:

– Не так уж плохи наши дела. Все могло быть и хуже. У Ингилы не выдержали нервы:

– Хуже, да? А так мы просто любимчики богов! Красота, а не жизнь! – Циркачка обвела мужчин бешеным взглядом. – Тут же, прямо сейчас расцелую того, кто мне докажет, что в этой заварухе есть хоть что-то хорошее!

– Я могу! – с ходу откликнулся Рифмоплет – просто чтобы опередить других. Под мрачными взглядами ему пришлось выдать хоть какое-нибудь объяснение: – Мы за ужин и вино еще не расплатились. А если завтра этот гад, хозяин здешний, сунется ко мне насчет платы – хрен ему хоть медяк…

Договорить Рифмоплету не дали: нервное напряжение разрядилось в дружном хохоте. Ингила, взвизгнув, кинулась поэту на шею. Оборотни недоуменно замерли, подняв вверх морды и прислушиваясь к доносящемуся с крыши смеху.

Общее веселье было вдребезги разбито напряженным вопросом Сокола:

– А где Айфер?

Все разом замолчали. Как они могли не заметить…

– Он с той девкой ушел, – вспомнил Челивис. – с Фериной…

И передернулся, подумав, что сам мог оказаться на месте бедняги наемника.

У Ралиджа вырвалось злобное ругательство. Он подошел к краю крыши, взглянул на беснующуюся стаю.

Сзади послышались всхлипывания. До сих пор Ильен держался молодцом, но при мысли о добродушном великане, который учил его ездить верхом, мальчик не сдержал слез.

– На приступ пошли, – негромко сказал Ваастан, до сих пор неотрывно глядевший вниз.

Все бросились к краю крыши (кроме Тихони, который не рискнул оставить люк). Внизу оборотни деловито волокли к стене три лестницы. В воздухе мелькнуло несколько камней. Ингила ойкнула, отшатнулась от края крыши, – острый камень оцарапал ей щеку. Хищники подняли вой, запрыгали, задрав морды к бледнеющей луне.

– Торопятся, – задумчиво сказал Пилигрим, подбирая упавший к его йогам камень и метко отправляя его обратно. – Светает…

Он не договорил: оборотни вдруг разом замолчали. Зато Ингила и Фаури закричали так, что смогли бы переголосить всю стаю.

И было с чего закричать! Возникнув в предутреннем небе, над постоялым двором качнул распахнутыми крыльями гигантский черный дракон.

Осажденные, не сговариваясь, упали плашмя, растянулись на крыше, стараясь стать незаметными, невидимыми. На ногах остался лишь Сокол – он устремил взор в небо, не в силах отвести глаза от грозного видения.

Чудовище снизилось чуть ли не к самой крыше. Оборотни, подвывая и визжа, бросились врассыпную. А люди, заледенев от ужаса, увидели нечто совсем невероятное, немыслимое: на спине дракона восседали две женщины!

Одна подалась вперед, за ней шлейфом летели черные волосы. В фигуре второй было что-то странное: то ли горб, то ли ноша за спиной…

Мало было путникам оборотней, так теперь еще и ведьмы!..

Дракон круто развернулся и заскользил низко над землей – в погоню за разбегающимися людьми-волками.

– Он вернется! – заскулил Никто. – Чует мое сердце – он вернется!

– Ох, что сейчас будет!.. – выразительно сказал Ралидж. Ингила сочувственно взглянула на Сына Клана, до сих пор ни разу не выказавшего страха, а теперь вдруг оробевшего.

– Что-нибудь придумаем, – сказала она, чтобы подбодрить Сокола. – Я понимаю… это все-таки дракон… но мы как-нибудь…

– Дракон?.. – рассеянно переспросил Ралидж. – Какой еще… ах, драко-он… – Он взглянул на циркачку так, словно увидел ее впервые, и с чувством произнес: – Да в болото под кочку всех драконов на свете! Жена моя нагрянула, вот что!..

## 37

– Уверен ли мой государь, что это правильный поступок? – почтительно спросил Верджит.

– Не называй меня так, – попенял ему Нуренаджи, стараясь согнать с лица самодовольную ухмылку. – Я еще не принял корону. Мой дядя – да будет милостива Бездна к его душе! – еще не возлег на погребальный костер…

– Именно поэтому… И не слишком ли грубо претворено в жизнь решение моего господина?

– Это ты про то, как грайанцев вытаскивали из постелей? – не выдержав, расхохотался Нуренаджи. – Это было великолепно!

– Но Джангилар – коронованная особа… Существуют определенные… как бы это сказать…

– Да понял я, понял! – отмахнулся принц. – Эту коронованную особу поместили в лучших покоях Замка Темного Ветра.

– Но тюрьма – оскорбление для королевского достоинства! Разве нельзя было поставить охрану к дверям покоев, которые Джангилар занимал во дворце?

– Ты собираешься меня учить?!

Лебедь вздрогнул – ему показалось, что он слышит рык покойного Нуртора.

– Запомни, – грозно продолжал Нуренаджи. – Все, что делаю я – правильно. Потому что это делаю я.

Про себя чародей восхитился четко сформулированной мыслью принца. Верджит не испугался, даже не смутился. Королю всегда нужен будет маг.

– Джангилар – заложник в будущей войне, – тоном ниже сказал принц. – А вот эта сука, его сестренка, мне ни к чему. И у меня к ней счетец за пару приятных сновидений.

– И что моему государю угодно сделать с этой стервой? Под хорошим предлогом отправить на казнь? Или угостить в тюрьме чем-нибудь вкусненьким?

На этот раз Нуренаджи не стал поправлять мага, назвавшего его государем.

– Нет, казнь исключается. Мое правление не должно начаться с гибели на эшафоте красивой женщины, – с сожалением вздохнул Нуренаджи.

Маг отметил про себя, что эту мысль (безусловно, умную и верную) внушил принцу кто-то из Стаи. Надо выяснить, кто это оказывает на Вепря такое влияние.

– А что касается яда, – не без удовольствия рассуждал Нуренаджи, – надо подумать. Те, что не оставляют следов, дают слишком легкую смерть, даже обидно. Ускользнет, подлая, в Бездну – и сама не заметит. А те, от которых она долго мучиться будет… ну, проще объявить на всех площадях, что это я ее отравить велел. Я со знающими людьми беседовал, так они в один голос…

– Государь, – вкрадчиво улыбнулся чародей, – я ведь тоже знающий человек… в самом деле. И я тоже видел те мерзкие сны. Если Вепрь позволит мне заняться Нурайной, она сама взмолится, чтобы ей дали яд. Любой, лишь бы поскорее.

– Да? – заинтересовался Нуренаджи. – И что ты можешь с ней сделать?

– Не знаю. Может, она умрет от разрыва сердца. Может, сойдет с ума. Или сломается, станет моей покорной рабыней. Я еще не пробовал силы, случая не было.

– Что-то вроде тех снов?

– Гораздо жестче, грубее, беспощаднее. Мы с этой гадиной говорим на одном языке и сражаемся одним оружием. Но она еще не знает, что такое настоящая сила.

– Звучит восхитительно. Что ж, отправляйся в Замок Темного Ветра. Я дам тебе записку для Хранителя…

– Не надо, государь. Грайанка не приходила по ночам в наши спальни. И мне незачем тащиться к ней. Замок я знаю… пусть мне только скажут, где поместили эту негодяйку.

– Это можно выяснить хоть сейчас. И не тяни, пусть сегодня же ночью…

– Зачем ждать ночи, мой повелитель? Это же не сны, неприятные, но безвредные… Все будет куда реальнее и опаснее…

Сидя на краю постели, Нурайна угрюмо обозревала комнату. Посторонний наблюдатель решил бы, что женщина раздавлена горем. И ошибся бы. Первый приступ отчаяния быстро прошел – королевская дочь была не из тех, кто без толку оплакивает свои невзгоды.

Она уже успела внимательнейшим образом осмотреть комнату, куда ее поместили, даже за ковры заглянула на всякий случай. Увы, ни заколоченных дверей, ни люков в полу… ну и ладно, не очень-то она и рассчитывала! Решетка на окне до отвращения прочная – это уже хуже. Плохо и то, что стол неподъемный, а скамья и вовсе каменная, покрытая волчьей шкурой. Ничего подходящего, чтобы приласкать по башке охранника, если он откроет дверь. Ни одного подсвечника – ей что, и свечи не полагается?! Кувшин с водой на столе – тонкий, фарфоровый. Зачем вообще такие кувшины делаются, ими ведь и крысу не убьешь!

Убедившись, что комната не таит приятных неожиданностей, Нурайна взялась за охранника, который почти наверняка торчал по ту сторону двери. Чего только женщина не вытворяла: барабанила в дверь, кричала, что умирает, умоляла прислать к ней врача, даже немного покаталась в корчах по полу – на случай, если мерзавец охранник подглядывает в щелку. И все напрасно! То ли у мерзавца были железные нервы, то ли его попросту не было и Нурайна разыгрывала весь этот спектакль для удовольствия пауков, обживших высокий сводчатый потолок…

А как разочаровал сестру короля завтрак! То есть не сам завтрак, еда оказалась неплохой, хотя и подана была в невесомой, ни для чего путного не пригодной посуде. Нет, настоящим разочарованием стал разговор с теми, кто этот завтрак принес. Слуга с подносом расставлял блюда по столу, а стражник с арбалетом стоял на пороге. Лежащая в прицельном желобке стрела следила за Нурайной, как взгляд нежного возлюбленного.

Уж каким жалобным голоском она пыталась разговорить этих двух уродов – слугу и стражника! Как беспомощно хлопала ресницами!.. То ли глухонемые, то ли каменные, то ли платят им тут хорошо…

И теперь Нурайна старательно вспоминала все, что знала про Замок Темного Ветра, который в народе почему-то окрестили Крысятником. Это неуважительное название больше подошло бы городской тюрьме-подземелью, где на общей цепи воришки и уличные грабители дожидаются отправки в каменоломни. Кто только первым назвал так солидный старый замок, жилые помещения которого были переделаны в камеры? И сидят в этих камерах преступники, которых никак нельзя бросить в вонючее подземелье. Люди либо очень богатые, либо хорошего происхождения. Убийцы, насильники, крупные мошенники…

И она с Джангиларом!..

Нет, об этом сейчас думать нельзя. Злость и гнев – плохие советчики… Итак, Замок Темного Ветра. Некогда располагался вне городской черты, но столица разрослась, ее окраина подползла к замку… Что еще? Здесь же, в замке, ведется дознание по мало-мальски серьезным делам, тут и пыточная имеется… неплохо, говорят, оборудованная… ох, не проверить бы это на себе!..

Замок хорошо охраняется. За последние сто лет из него был совершен лишь один побег. И такое совпадение – этим ловким беглецом был Илларни Звездный Голос, старый учитель Нурайны. И ведь старик рассказывал девушке о приключениях своей молодости, и о побеге речь заводил, но молоденькая дура этими рассказами не особенно интересовалась. Мысли были заняты смуглым сероглазым дворцовым охранником. Эх, знать бы заранее!..

Покаянные мысли были прерваны сухим жаром, хлынувшим со всех сторон. Нурайна с изумлением увидела, как по драпировкам, скрывающим стены, заструились снизу вверх прозрачные полосы огня. Вот пламя перекинулось на пол… Вот оно все ближе к кровати… Вот потянуло дымом… Вскочить? Застучать в дверь? Истошно завопить: «Пожар!! » Или быстро подумать, откуда этот огонь мог взяться? А ниоткуда! Ткани сами собой не загораются! Либо огонь вызвал колдовством какой-нибудь враг, либо… а ну-ка, проверим!

Нарочито неторопливо Нурайна подошла к столу, ножки которого уже начали обугливаться, взяла кувшин и плеснула водой на ковер, прямо на дерзкий язычок пламени.

Не послышалось шипения, огонь не дрогнул… Иллюзия! Но какая убедительная, мастерски наведенная! У самой Нурайны такие получаются очень редко – когда душа в смятении и гневе… и не умеет она в такие мгновения управлять своим даром, все само собой выходит, без ее воли…

Поставив кувшин на стол, женщина вернулась на постель, небрежно прилегла на дорогое покрывало. Жар и запах дыма подступали все ближе, но Нурайна старалась не обращать на них внимания, внутренним взором ища мага, сотворившего этот правдоподобный пожар. Не может быть, чтобы чародей сейчас не любовался на свою работу!

Ага, вот оно, лицо, проступившее за огненной стеной! Бледная кожа, темные брови, тонкие губы… Верджит! Ну правильно, кто же еще…

В этот миг Нурайна могла что-нибудь сказать силуранскому магу… о чем-нибудь его попросить… он услышал бы ее! Вместо этого она лениво заложила руки за голову, поудобнее вытянулась на постели и закрыла глаза. На лице ее было выражение брезгливой скуки.

Еле уловимый шепот скользнул над кроватью – нет, призрачная тень шепота:

«Гордая, да? Ну держись, гордая! »

Далеко от Замка Темного Ветра, в уединенных покоях королевского дворца, Верджит Вооруженный Всадник из Клана Лебедя легким мысленным усилием уничтожил иллюзию, которую большинство магов назвало бы изумительной, а сам Верджит считал лишь небрежным наброском. Бесследно стер пожар – и обрушился на пленницу всей мощью своего мастерства.

Стены комнаты опрокинулись и превратились в море человеческих голов, галдящих, с жадно распахнутыми глазами. Толпа плотно окружила возвышение, на котором оказалась Нурайна… О Безымянные, это же эшафот на городской площади!

Руки, которые Нурайна только что небрежно закинула за голову, теперь были стиснуты грубыми лапами: здоровенный палач с помощь двоих подручных привязывал запястья женщины к перекладине, прибитой к столбу. Веревка больно врезалась в кожу, дыхание палача возле лица Нурайны было полно луковой вони. Женщина забилась, стараясь вырваться, но палач коротко и умело ударил ее под вздох. Всхлипнув, Нурайна обвисла на веревках, а палач, не теряя зря времени, одним движением разорвал ее платье до пояса.

Толпа по-звериному завыла. Почти теряя сознание, женщина чувствовала, как сотни голодных, похотливых глаз обшаривают ее грудь, спину, плечи. Именно обшаривают – королевская дочь явственно ощущала их липкие прикосновения.

Позади раздался короткий свист – и тяжелый удар кнута обрушился на лопатки Нурайны. Не выдержав, женщина закричала – и злым эхом ахнула толпа.

Снова свист, снова удар – но на этот раз Нурайна удержала крик. Это иллюзия, твердила она себе, этого нет… но как же нет, когда на спине пылают рубцы, а кнут взвивается и падает в третий раз?

Палач прервал экзекуцию, что-то весело крикнул в толпу – и сотни глоток захохотали в ответ на шутку. Нурайна не расслышала слов, одержимая одной мыслью – найти в толпе то проклятое лицо! Чародей наверняка любуется на ее муку и ее позор!

И невероятным усилием воли она отыскала его: там, где площадь окружали каменные дома, к стене прислонилась высокая изящная фигура в бархатном плаще. Небрежная поза колдуна послужила последним толчком – в душе женщины взметнулись и сорвались с узды опасные силы. Обычно она не могла с ними справиться, но теперь…

«Уличный зевака, да! Глазеешь на порку, да? Но вокруг зевак всегда крутится ворье… »

Из темной подворотни вынырнули трое верзил, молча навалились на господина в дорогом бархатном плаще, зажали рот, затащили под каменную арку. В толпе, увлеченно любующейся, как бьют кнутом красивую женщину, никто не заметил того, что происходит за спинами. Один из грабителей сорвал с пояса жертвы кошелек, другой деловито ударил господина снизу вверх в грудь ножом…

И чары развеялись. Сестра грайанского короля лежала на кровати. Платье было в порядке, но спина горела, словно женщина прислонилась к раскаленной решетке. Судорожно всхлипывая, Нурайна потянулась к кувшину. Взять его удалось лишь двумя руками, да и то почти всю воду она расплескала себе на грудь.

А в дворцовых покоях скорчился на полу Сын Клана Лебедя, чувствуя под сердцем холод стали.

Но Верджит был не из тех, кого легко запугать. Преодолев слабость, он поднялся на ноги и вновь устремился в атаку.

Пол под Нурайной вдруг стал зыбким, заструился вниз – и женщина очутилась среди песчаных дюн на взморье. Где-то за желтыми гребнями ревел прибой, но женщина не видела волн. Да и было ей не до того: она по колено увязла в зыбучем песке и продолжала уходить в него все глубже.

А совсем недалеко – но на безопасном расстоянии – стоял высокий стройный человек в бархатном плаще. И наблюдал за отчаянным барахтаньем Нурайны с той же презрительной ленцой, с какой только что глядел на порку.

Нурайна вдруг поняла: если песок затянет ее – это конец! Смерть всерьез! Но пока на нее глядят эти холодные глаза, шансов выбраться нет. Мага надо хоть ненадолго отвлечь.

На память пришел рассказ какого-то Подгорного Охотника о хищных растениях, что растут буквально на глазах. Женщина собралась, сосредоточилась, насколько это можно, когда песок-убийца стискивает грудь и не дает дышать…

Прямо из песка зелеными стрелами ударили вверх гибкие зеленые побеги, устремились к силуранцу, оплели ноги, двинулись к поясу. Безмятежное спокойствие изменило Верджиту, он дернулся прочь, начал обрывать стебель за стеблем, давить каблуками.

Нурайна почувствовала, что песок ослабил хватку. Несколькими сильными движениями она выбралась на свободу, отползла подальше от зыбучей ловушки. У нее есть несколько мгновений передышки, пока ненавистный колдун не расправится с последними побегами и не начнет опять над ней издеваться…

О Безымянные! Да почему Нурайна все время защищается? Потому что не умеет атаковать? Но ведь только что все великолепно получилось! Выходит, она может справиться не только со спящим человеком, но и… Ну держись, подлец!

Маг брезгливо сорвал с себя последний извивающийся стебель, отшвырнул прочь… и вдруг очутился на сумрачной равнине, от горизонта до горизонта открытой, как ладонь. Лишь крохотные кустики кое-где торчали вокруг, подчеркивая унылое однообразие пейзажа.

Верджит не успел удивиться: из воздуха возникли два гигантских пса с горящими красными глазами. С оскаленных клыков летели клочья пены. Псы стелились над землей в стремительном беге, и волной впереди них катилась жгучая жажда крови, желание разорвать, растерзать жертву.

Не сразу чародей понял, что уже бежит – сломя голову, не разбирая дороги, куда угодно, лишь бы скрыться от красноглазой смерти, что несется по пятам, коротко взлаивая…

В жуткую музыку погони вплелся тяжелый топот копыт. Верджит споткнулся, упал и, поднимаясь, увидел через плечо огромного вороного коня. Псы бежали рядом с этим громадным животным, а в седле высилась темная всадница с кречетом на руке. Лица ее Верджит не разглядел, но дикий страх погнал его вперед еще быстрее. Силуранец не кричал только потому, что из пересохшего, жестоко болевшего горла не выдавить было ни звука, оно и воздух-то глотало с трудом, и сжимались измученные легкие, и сердце хотело выпорхнуть через горло и обогнать своего хозяина на этом черном, отчаянном пути.

Под стук копыт, вой и лай колдун пытался вспомнить, как выглядят покои в королевском дворце, куда нет пути этим гончим демонам… надежное убежище, защита, кров…

Над головой захлопали крылья, раздался грозный клекот. Верджит в смертельном ужасе упал ничком, вжался лицом в ковер…

В ковер?

Да, в ковер! Мягкий! Пушистый! И рисунок знакомый – голубое озеро с водяными лилиями…

Он вырвался! Он спасен!

Верджит поднялся на дрожащие, непослушные ноги и с умилением оглядел комнату. Как здесь все знакомо! И синие бархатные занавеси на окне… И стеклянная ваза с букетом ярких осенних листьев, которые Лебедь любил больше цветов… И широкое резное кресло, в котором неподвижно сидит женщина в темном платье...

Какая женщина, откуда женщина?! О боги, неужели…

Нурайна спокойно встала с кресла, неспешно подошла к потрясенному Лебедю, мягким движением положила ему руки на плечи. Серьезно и требовательно заглянула в глаза – в самую их глубь, на дно зрачков, снимая последнюю защиту, убирая грань меж двумя разумами. И в мозг Верджита потоком хлынули лютые, черные страхи – те, что не имеют ни названия, ни облика; те, что прячутся на задворках души и никогда не являются человеку воочию, потому что в ужас приводит одна лишь их тень, мелькнувшая в сознании, а сами они могут испепелить разум…

Когда Нуренаджи, оповещенный перепуганными слугами, поспешно пришел в покои своего приятеля-чародея, он увидел там безумца с пустыми глазами, который тупо перебирал осенние листья, лежащие на столе вперемешку с осколками вазы.

## 38

Довольный, сытый дракон вытянулся вдоль стены постоялого двора, удобно устроив голову на подоконнике и с любопытством глядя внутрь дома. Он не обращал внимания на угрюмую суету по всей деревне. Уцелевшие жители – снова люди – сновали меж домов, вытаскивая во дворы увязанные тюки и выгоняя из хлевов немногочисленную скотину. Все были хмуры и молчаливы, но никто не плакал. Полуночной деревне не впервой было срываться с места и перекочевывать куда-нибудь подальше, когда ее злая тайна была раскрыта.

Ни пестрая компания, ни дракон не мешали своим недавним противникам собираться в дорогу. Гоняться по чащобе за теми, кто знает здесь каждый овраг, себе дороже. Путники ограничились тем, что оккупировали постоялый двор и бодро уничтожали хозяйские припасы.

Ралидж, потягивая неплохое вино, пытался успокоиться после бурного разговора. Он только что высказал ненаглядной супруге все, что думал о ее поведении. Очертя голову полезть за Врата из-за сомнительного предсказания! Кстати, кто ей подсунул тот браслетик с пророчеством? Ах, Керумик? Этот влюбленный козел? Попался бы он Ралиджу, свернутой шеей бы не отделался! А порядочная замужняя женщина должна о детях думать, а не шляться по Подгорному Миру в подозрительном обществе!

Но разве отругаешь в полную меру чародейку, которая только что прилетела на драконе и спасла тебя от стаи оборотней?

А потом разговор принял и вовсе нежелательный оборот. Арлина (которая с самого своего эффектного появления бросала странные взгляды на циркачку Ингилу) вдруг начала намекать на речку, заводь, ивы… Тут уж грозный выговор провинившейся супруге окончательно скомкался, сошел на нет и превратился в нежнейшее примирение.

И теперь оба с улыбкой прислушивались к тому, как Ингила поддразнивает Рифмоплета – уверяет, что тот уже сложил балладу об их похождениях.

– Она права, – шепнула Арлина мужу. – Сюжет вполне балладный. В такую передрягу могли угодить либо герои, либо идиоты…

– Причем мы явно не герои, – так же тихо ответил Сокол.

– Разваливается понемножку наша пестрая компания… – вздохнула Фаури, обводя путников взглядом.

Она была права. В составе их лихого отряда произошли серьезные изменения.

Во-первых, после заварушки с оборотнями исчез Никто. Челивис выразил надежду, что его успели сожрать волки. На

Сына Рода неодобрительно покосились: грех желать человеку смерти без погребального костра.

Во-вторых, еще на рассвете ушел Ваастан, объявив, что спешит и никого ждать не будет. Кто захочет найти его в Джангаше – может спросить в трактире «Золотая синица», он там время от времени появляется. Челивис набился Ваастану в попутчики, и они ушли вместе…

– Компания не разваливается, – ответил госпоже Пилигрим, сидящий прямо на полу у окна. – Просто становится еще пестрее.

И с удовольствием поднял глаза на грозную морду, заглядывающую в окно. Он и уселся-то здесь только для того, чтобы быть поближе к крылатому чудовищу.

Дракон очаровал Пилигрима с первого мгновения, едва скользнул в лунных лучах над крышей постоялого двора. Юноша бесстрашно ходил вокруг Эрвара, взахлеб восхищаясь широкими крыльями, гибкой шеей, могучим хвостом. Особенно нравилась ему пасть – он даже голову внутрь совал, чтобы получше рассмотреть клыки.

Не привыкший к подобному обращению Эрвар просто таял от удовольствия и охотно прощал любезному молодому человеку любую фамильярность. Вот и сейчас – юноша поднял руку, с удовольствием провел пальцами по темной, с сетчатым рисунком жилок, коже под нижней челюстью чудовища.

– Ну разве не пестрая компания? – повторил Пилигрим. – Теперь с нами дракон. И госпожа из Клана Волка. И кормящая мамаша. И двое детей.

Ильен оскорбленно фыркнул. Ему-то казалось, что после пережитого уже никто не будет считать его ребенком. А его равняют с горластым рыжим младенцем!

– А сейчас еще пестрее компания станет! – раздался от двери гневный бас.

Аранша, которая перепеленывала свое сокровище в найденную в сундуке юбку Ферины, резко обернулась на голос:

– Ты почему встал? Я ж тебе, дурню, отлеживаться велела! Вот опять раны кровить начали!

– Не люблю лежать, – отмахнулся, входя, Айфер. Его широкая обнаженная грудь была перетянута тряпками, на которых и в самом деле проступили пятна крови. – Прошелся малость… Ты глянь, какие шишки на здешних елках растут!

И рывком швырнул на пол худого человека в коричневом балахоне.

Ильен дернулся было к упавшему – но сдержался. Лицо мальчика стало замкнутым.

– Это что за находка? – удивился Пилигрим.

– На дереве сидел, – ухмыльнулся Айфер. – Пусть Хранитель глянет… до чего морда знакомая!

– Позвольте-позвольте, – вмешался дракон, – я тоже хотел бы взглянуть поближе… Увы, не могу похвастаться острым зрением, но все же мне кажется, что я уже имел честь встречаться с этим господином…

Эрвару нравилось порой выражаться столь изысканно: его забавлял контраст между вежливыми словами и клыкастой пастью, которая их произносила.

Пленник сжался в комок и с ужасом воззрился на заговорившее чудовище.

– А ты представь себе эту морду в седой бороде, – подсказал Эрвару Ралидж.

– Чего-о?! – взревел дракон, разом теряя свою воспитанность. – Уж не эта ли зараза притащила Подгорных Людоедов под стены Найлигрима?

– Именно, – кивнула Арлина – и, спохватившись, бросила быстрый взгляд на побелевшего Ильена.

Айрунги, проследив за взглядом госпожи, тоже увидел потрясенное лицо ученика.

– Мальчик мой, – поспешно заговорил он, – я тебе все объясню…

– Здравствуй, учитель, – вежливо и ровно отозвался Ильен. – Рад видеть тебя живым. Что ж ты меня бросил на съедение оборотням?

Айрунги хотел ответить, но Ралидж хлопнул ладонью по столу:

– Хватит! Выяснение отношений откладывается. Я хочу разобраться в этой каше. Так что давайте оба – все с самого начала, да поподробнее!

* * *

Ожерелье полыхало на столе яростным золотым огнем. Крупные камни сверкали, как хищные глаза.

– Ух ты, – поежилась Ингила, – даже смотреть страшно.

– Нет… красиво… – мягко сказала Фаури, коснувшись кончиками пальцев ожерелья. – Но я все равно ничего не помню… Так ты искал меня? Вот, нашел. Что ты думал делать дальше?

– Доставить госпожу в Кровавую крепость.

– Да? – заинтересовался Пилигрим. – И как ты намеревался это проделать? Стукнуть барышню по голове и сунуть в мешок?

В голосе его проскользнули нотки, весьма далекие от праздного любопытства. Чуткое ухо Айрунги эти нотки уловило.

– Я… нет! Как можно?! Я хотел просить… нет, умолять госпожу…

– Не трать времени, – отозвалась девушка. – Не знаю, что за тайна скрыта в рукоятке кинжала… что она значит для тебя и для Сокола… – Фаури виновато улыбнулась Ралиджу, – но это дело не мое. Не хочу идти в это страшное место и разговаривать с этими жуткими призраками.

– Правильно! – горячо и твердо поддержал ее Пилигрим.

– Правильно! – эхом откликнулась Ингила. – Ужас-ужас-ужас!

– Разумеется! – кивнул Ралидж. – Сам придумаю, как заполучить мой пергамент. Подумаешь, привидения!

– А мне нужно разыскать родственников, которые смогли бы принять меня, – закончила Фаури. – И больше я об этом даже слышать не…

Договорить ей не удалось: Айрунги внезапно бросился на колени перед Рысью, припал губами к ее сапожку.

– Ясная госпожа! – с горьким отчаянием заговорил он. – Добрая душа! Во имя богов, во имя жалости… заклинаю именем твоей матери… твоими будущими детьми… твоей любовью, если любишь… Молю тебя – посети крепость! Ну, послушай только, что они хотят тебе сказать! Нельзя же так… во имя милосердия, высокородная!.. Я руку готов дать на отсечение, только согласись…

– Выкинуть его отсюда? – спросил Пилигрим, вставая.

– Подожди… – изменившимся голосом сказала Фаури и склонилась к простертому перед ней человеку: – Ты ведь что-то утаил, верно?

Красноречивое молчание было ей ответом.

– Говори! – жестко приказал Ралидж.

– Я… я не могу! – тоскливо и безнадежно выдохнул Айрунги.

– Хорошо, – дрогнувшим голосом сказала Рысь, поднялась со скамьи и шагнула к окну, в которое глядела клыкастая голова. До сих пор Фаури, трепетавшая перед драконом, старалась даже не глядеть в его сторону. Но сейчас барышня подошла к чудовищу почти вплотную. Лицо ее было белым, как снег в Лютом месяце.

– Почтеннейший господин! – Голос девушки отчаянно звенел, готовый вот-вот сорваться. – Могу ли я попросить вас открыть рот?

Помедлив от удивления, Эрвар распахнул пасть так широко, как только позволила оконная рама. Фаури положила тонкую ручку на желтоватый клык. Девушку сотрясала крупная дрожь.

Пилигрим дернулся к ней, но его удержал Сокол, уже догадавшийся, что затеяла юная чародейка.

– Я – хочу – знать – о чем – умолчал – этот – человек! – пронзительно, как под пыткой, закричала Фаури.

И вместо бревенчатых стен вокруг изумленных людей поднялись заросли осенних кустов и сухого бурьяна, под ногами вместо грязных камышовых плетенок расстелились гранитные черные плиты с выбитой на них восьмилучевой звездой…

– … Небольшой кинжал с золоченой рукояткой… – Айрунги обращался к высившемуся над ним призрачному воину в кожаной куртке. (За спиной учителя сжался в комочек перепуганный Ильен.) – Грошовая безделушка, но бесконечно дорога как память. Пусть кинжал вернут нам сейчас. В качестве задатка.

– Никаких задатков! – раздался из пустоты противный старческий голос. – С чего это ты перед серьезным делом заговорил о памятных вещицах? Да, от того типа осталось кое-каакое тряпье и оружие. Вернешься и заберешь. Только не вздумай нас обмануть, потому что…

Тут вмешался еще один незримый собеседник. Страшный голос – свистящий, нечеловеческий:

– С-скорее! С-спеши!

Воин исчез, на его месте возник гигантский ящер в синеватой чешуе. Он гневно воззрился на людей маленькими красными глазами. С середины лба полыхнул зеленым светом третий глаз – огромный, злобный.

Без единого вскрика Ильен потерял сознание. Айрунги не обернулся к мальчику, неотрывно глядя, как расплывается в световом столбе жуткая трехглазая фигура и ее сменяет знакомый воин с мечом у пояса.

– Не обращай внимания, – небрежно бросил призрак. – Наш друг переносит заточение тяжелее, чем мы… Можешь взять ожерелье, но помни: тот, кто вынет его из этой плиты, окажется связан с ним незримой цепью. И будет страшно, мучительно умерщвлен, если мы поймем, что этот человек не хочет или не может доставить Вечную Ведьму в крепость. От этой кары не скрыться даже на другом конце света! И лучше тебе не тянуть – наше терпение не безгранично…

– Тот, кто возьмет ожерелье из этой выемки, да? – хмуро бормотнул Айрунги. Он оглянулся через плечо – и увидел лежащего на камнях мальчика. Сорвал с пояса флягу, склонился над учеником, плеснул ему в лицо водой.

Ильен открыл глаза, дернулся всем телом.

– Молчи и делай, что скажу, – повелительно зашептал учитель. – Мой мальчик, я знаю… Если такую вещь возьмет в руки ребенок… невинная душа… артефакт потеряет вредоносные свойства. Достань ожерелье из выемки… просто возьми и дай мне…

Смятение дрожало в распахнутых глазах мальчика. Он поколебался, затем встал, бросил быстрый взгляд на воина, подошел к световому столбу, нагнулся, взял ожерелье… Учитель тут же выхватил талисман у него из рук.

– Эй, – гневно донеслось сверху, – ты что это, мошенничать вздумал?

– Не говори ерунды, – дерзко отозвался Айрунги. – У нас уговор – и я намерен его соблюдать. Я сам заинтересован в том, чтобы вернуться с победой и получить награду. Я вам эту Вечную Ведьму за косы приволоку. Но не выношу, когда меня запугивают, давят на меня! Запомни: пес, сидящий на цепи, дичи не принесет!

– Да? Что ж, попробуем тебе поверить…

На негнущихся ногах Фаури отошла от окна, пошатнулась, чуть не упала. Пилигрим бросился к ней, бережно поддержал, довел до скамьи.

– Предупреждать надо! – возмутился дракон. – А если бы я от удивления пасть захлопнул? А там рука…

Никто не обратил внимания на эти слова – все взгляды скрестились на Айрунги. А тот, не видя и не слыша ничего, всем телом подался в сторону Ильена и заговорил со страстной мольбой:

– Мальчик мой, поверь… Я сам не знаю, как это вышло! Въевшаяся в кровь и плоть привычка обманывать опасность… Судьба бьет меня – я уворачиваюсь, она промахивается… и так всю жизнь, из года в год! Но потом я сам ужаснулся… я еще никогда такой ценой… – Он впился глазами в лицо ученика – и вздрогнул, наткнувшись на твердый непрощающий взгляд. – Ильен, ты много значишь для меня! Ты похож на меня самого в детстве – но лучше, чище… Я мечтал передать тебе все, что знаю и умею…

– И вместо этого подставил ребенка под злые чары. Прикрылся им, как щитом, – негромко сказал Ралидж.

При звуках его голоса Айрунги очнулся и внутренне ощетинился. Он не лгал: защита была его естественным, привычным состоянием.

– Хранитель, – пробасил от окна дракон, – не отдашь ли его мне? Я заметил, что мерзавцы почему-то особенно хороши на вкус.

– Ты же говорил, что сыт… – робко покосилась на него Фаури.

– Ничего, для хорошего дела быстренько проголодаюсь. Так что когда он больше не будет нужен Соколу…

– А я нужен? – спросил Айрунги холодно и деловито – словно не он только что вымаливал у ребенка прощение.

– Да не очень… – пожал плечами Хранитель. – Возможно, пригодился бы в Кровавой крепости. Нужно ведь отдать призракам ожерелье и уговорить снять заклятье с мальчика. Конечно, могут возникнуть сложности из-за того, что с нами не будет Вечной Ведьмы… ох, прошу прощения у светлой госпожи. Но это ее право – отказаться…

– Нет! – вскинула голову Фаури. – Если мальчик… это меняет дело! Конечно, я согласна! – И с вызовом обернулась к Айрунги. – Ты же обещал меня за косы притащить? Подожди, сейчас заплету!

Пилигрим изменился в лице, хотел что-то сказать, но сдержался.

– Где эта крепость? Долго туда добираться? – деловито спросил Хранитель.

Айрунги не успел ответить – вмешалась Арлина. Коварным голосом она сказала:

– Где бы она ни была – по воздуху туда наверняка быстрее, чем по осеннему непролазному лесу… Эрвар, ты не знаешь, где это место?

– Знаю, – солидно отозвался дракон. – Там Врата неподалеку. Если по воздуху, так за день можно обернуться туда и обратно… – Тут до него дошел смысл вопроса. – Эй, вы что?! Нашли верховое животное!

– Ну, Эрвар, – взмолилась Арлина, – я же тебя знаю! Ты не допустишь, чтобы ребенок погиб от злых чар! Ну что тебе, такому сильному, такому могучему, снести несколько человек?..

Дракон замотал головой так яростно, что своротил оконную раму.

– Несколько человек? Да что я вам – дорожная карета с крыльями?

– Как можно сравнивать! – рванулся в бой Пилигрим. – Какая-то паршивая дорожная карета! Да ты ж ее в когтях унесешь вместе с упряжкой лошадей! Такой размах крыльев! Мышцы под кожей так и гуляют! Хватит скромничать, ты же сильней всех на свете!

Наглая лесть, как ни странно, подействовала: Эрвар не был избалован подобным отношением к себе.

– «Несколько человек» – это сколько? – хмуро поинтересовался он. – Всей шайкой ко мне на спину взгромоздиться решили?

Начались яростные споры – кому лететь?

Ильену, Хранителю и Фаури – это уж обязательно. Арлина заявила, что отправляется с ними, потому что боится остаться здесь без мужа. Это объяснение было встречено с законным недоверием, но за госпожу неожиданно вступился Эрвар. Дракон со смехом объявил, что объездила его именно госпожа. Раз она так рвется в эту Кровавую крепость – надо ее взять, а иначе и полета никакого не будет…

Четыре седока – уже солидный вес… Пилигрим, к его яростному негодованию, был отвергнут. Айфер и Аранша – тоже.

Айрунги, напротив, держался скромно и персону свою в попутчики отнюдь не навязывал. Мол, пергамент ему так и так не достанется, Вечную Ведьму без него привезут на встречу со старыми друзьями. Так зачем утруждать почтеннейшего дракона и занимать место у него на спине?

На это Эрвар выразительно ответил, что уж эту ношу он лишней не считает, но понесет пленного прохвоста не на спине, а в когтях. Во-первых, ему, Эрвару, так удобнее: меньше народу по хребту елозит. Во-вторых, если лететь будет все же тяжеловато, когти можно и разжать…

Айрунги пытался протестовать, Пилигрим пытался настаивать, но их уже никто не слушал. Все двинулись к дверям. Аранша на ходу уговаривала госпожу взять ее плащ, он теплее. (Наемница уже успела пройтись по всем углам постоялого двора, отыскала штаны, рубаху, плащ и с удовольствием рассталась с нелепым розовым одеянием.)

Внезапно Ингила начала во весь голос умолять, чтобы ее взяли с собой. Да, эта история ее никаким боком не касается, ну так что? Неужели добрые господа обидят маленькую циркачку, которой раз в жизни выпала такая удача – полетать на драконе и своими глазами увидеть призраков Кровавой крепости? Да она пить, есть и спать перестанет, если такое упустит! Зачахнет, захиреет и умрет!..

Пестрая компания подняла девчонку на смех. И только Фаури, тихая и несчастная, негромко сказала, что ей было бы не так страшно, если бы рядом оказалась Ингила.

Циркачка не отступала. Она бросалась то к одному, то к другому путнику, взывала к их благородным чувствам, но на каждую ее умоляющую тираду ответом был хохот. Тогда Ингила подбежала к дракону, обняла, сколько хватило рук, большую черную голову и поцеловала в холодный жесткий нос.

Результат оказался совершенно неожиданным. Какое, казалось бы, дело громадному крылатому хищнику до чмоканья мелкой девчушки? Но, видно, отозвалось в драконе что-то от бывшей человеческой натуры…

Эрвар разинул пасть и громогласно заявил, что эта кроха отправляется с ними, в ней и весу-то нет. А кто будет возражать, тот пускай летит до Кровавой крепости своим ходом. Может у него, Эрвара, быть собственное мнение? Или он окончательно превратился в бесправную рабочую скотину? Если на то пошло, за те годы, что он провел в драконьей шкуре, его не так уж часто целовали…

– Эх, – вздохнул Пилигрим, – почему мои поцелуи так высоко не ценятся?

– Потому что ты лопоухий! – показала ему язык циркачка.

Арлина, перестав смеяться, серьезно и оценивающе взглянула на торжествующую девчонку.

Пока все отыскивали по сундукам одежду потеплее и ломали дверь сарая, где был заперт меч Ралиджа, Волчица отозвала Ингилу в сторонку.

– Вот что, милая, – ровно и приветливо сказала госпожа, – тебе не кажется, что нам есть о чем поговорить?

Циркачка, несмотря на молодость, имела немалый жизненный опыт и вполне могла оценить надвигающуюся опасность. Она распахнула чистые детские глаза и истово заверила высокородную госпожу, что говорить им решительно не о чем. Не знает она, глупая цирковая девчонка, о чем ей говорить с Дочерью Клана.

– Ну-ну… – неопределенно протянула Арлина, жестом отпуская девушку.

Ингила почувствовала, что у нее подкашиваются колени. Да, это не какой-нибудь дракон, это настоящая гроза! От Сокола, увы, придется держаться как можно дальше…

## 39

– Вот ты теперь какая! – В голосе призрачной чародейки звучала злая насмешка. – Рыжие волосы шли тебе больше. И фигура у тебя была гораздо… выразительнее!

– Меня пригласили для того, чтобы обсуждать мою внешность? – холодно поинтересовалась Фаури. Она держалась как истинная Дочь Клана. Даже бледность ее не казалась признаком страха, а наводила на мысль о затаенном гневе высокородной госпожи, вынужденной общаться на равных с мелкими, незначительными людишками. И не видно было со стороны, как отчаянно стиснула она руку стоящей рядом Ингилы, ища то ли поддержки, то ли спасения.

– Она права! – вмешался воин, бесцеремонно вытеснив свою соратницу из светового столба. – У нас было пять столетий, чтобы предаваться воспоминаниям. Теперь время действовать! Мы снова в сборе… мы покажем всему миру, что такое…

– Ничего никому ты не покажешь, – влез в разговор старческий голос, в котором на этот раз звучало не столько ехидство, сколько разочарование. – Она же ничего не помнит! Даже собственное ожерелье не признала!

– Мы можем напомнить… – преисполнился энтузиазма воин, но Фаури решительно прервала его.

– Помолчите, вы!.. – Рысь говорила тоном хозяйки, делающей выговор слугам. – Не наболтались меж собой за пятьсот лет? Извольте выслушать меня, потому что я не собираюсь торчать среди этих развалин до старости. У моих спутников тоже хватает своих забот… – Фаури на миг обернулась через плечо на стоящих чуть позади людей. – Так что давайте разберемся с самым главным. Да, я ничего не помню – пока… Но если вспомню – это ничего не изменит. Я не собираюсь освобождать вас.

Над черными плитами нависла тишина, и Фаури беспрепятственно закончила свою мысль:

– Я не раз слышала легенду о восьми магах. И считаю преступлением ради грошовых амбиций рисковать судьбой своего мира – да и чужих миров! То, что вы называете устремлением ввысь, я называю пустым и опасным честолюбием.

Повернись время вспять, была бы я чародейкой в войске Шадридага!

Она замолчала. И лишь Ингила, молча терпевшая боль от впившихся в ее руку пальцев госпожи, понимала, чего стоил Фаури вид невозмутимого достоинства.

– Изменилас-с-сь! – проплыл над поляной сиплый нечеловеческий голос.

– Поумнела за пятьсот лет! – отпарировала Рысь.

Над плитами вновь заколыхалась фигура женщины, облаченной в плащ из собственных волос. Сейчас, разъяренная, с трясущимися губами, она походила не на древнюю королеву перед сражением, а на рыночную торговку перед дракой.

– Изменилась?! – завопила колдунья. – Да ничегошеньки она не изменилась! Как была стервой, так стервой и осталась! На драконе прилетела, смотри-ка! Свиту с собой притащила – а от этой свиты магией так и несет, уж я-то чую! Небось сплошь колдуны да ведьмы!

Арлина хотела что-то сказать, но муж предостерегающе тронул ее локоть.

– Гадина! Предательница! – продолжала бушевать призрачная дама. – Тогда нас бросила, сбежала… и сейчас… Да все она помнит, только прикидывается!..

Призрак расплылся в столбе света и исчез. Послышались невнятные звуки, словно кричащей женщине зажимали рот.

Фаури, слушавшая этот гневный монолог с выражением брезгливой скуки, обернулась к Ингиле:

– Я действительно не помню эту скудно одетую и дурно воспитанную особу. Но почему-то мне кажется, что как только она вернется в наш мир, первым делом попытается выцарапать мне глаза. Пожалуй, ей лучше оставаться там, где она сейчас находится.

В столбе света возник старик в мантии:

– Твои новые взгляды, моя милая, обсудим потом. А сейчас уясни главное: мы прождали пять веков не для того, чтобы сочувственно поахать и отпустить тебя. И не ты здесь распоряжаешься. Что-то привело тебя сюда, верно? Что-то такое, что сильнее тебя… но что? Глубоко, бессознательно засевшее в душе желание начать все сначала?.. Нет, это было бы слишком хорошо… Любопытство? Желание семнадцатилетней девочки посмотреть на грозных призраков? О, мы покажем тебе такие чудеса, каких ты и во сне… Нет, глазки заскучали… Может, нужна наша помощь… скажем, месть какому-нибудь негодяю? Да мы его!.. Улыбаешься… как досадно… Тогда… неужели примитивная жалость к человеческому детенышу, которого я сейчас на твоих глазах разорву в клочья?

Фаури встрепенулась. Тут же взяла себя в руки, но было поздно.

Старик мелко, дробно захихикал – и со всех сторон поляны откликнулся многоголосый хохот. Зашуршали кусты, зашелестели под ветром сухие стебли бурьяна – словно Кровавая крепость, кривясь гримасой развалин, издевалась над угодившей в ловушку девушкой.

Оборвав смех, призрак вскинул тонкую руку. Ильен покатился по траве, пронзительно закричал. Почти сразу крик оборвался – мальчишку скрутила судорога, челюсти свело, он мог лишь мычать от невыносимой боли.

Арлина и Айрунги, забыв о вражде, кинулись к мальчику, приподняли ему голову. Волчица пыталась влить ему в рот глоток воды из фляги, но проливала все на грудь и подбородок. Айрунги в смятении шарил по бесчисленным карманам своего балахона, ища какое-то снадобье. Впервые в жизни он забыл, где у него что лежит.

Ралидж с мечом бросился на колдуна, ударил… с таким же успехом можно было бы рубить лунный луч или ветер.

– Прекрати! – закричала Фаури старику, сжав кулачки. – Все сделаю, только не надо его мучить!

– Договоримся? – уточнил старик, опуская руку.

– Да, да!

Ингила подхватила за плечи госпожу, которая с трудом стояла на ногах. Лицо циркачки было мрачным, ненавидящим, но она ни словом не вмешалась в разговор колдуна и чародейки.

Боль отпустила мальчика, но судорога еще держала тело в когтях. Айрунги без спроса сорвал с пояса Арлины нож, лезвием раздвинул зубы Ильена, поднес к его рту вытащенный из потайного кармана серый бумажный пакетик. Волчица недоверчиво перехватила его руку, чуть не рассыпав крупный бурый порошок.

– Корень болотницы, – быстро сказал Айрунги. – У госпожи еще осталась вода – ему запить?

Арлина понимающе кивнула, выпустила его руку, тряхнула флягой.

Ралидж стоял рядом с Фаури, остро ощущая свое бессилие, и угрюмо слушал, как призрачный победитель диктовал свои условия.

– Этого сопляка и твою свиту, включая дракона, мы отпустим на все четыре стороны. Зря ты, моя милая, явилась с таким пышным сопровождением. Напугать нас думала?

– Что можно сделать тому, кто уже мертв? – насмешливо отозвался из пустоты воин.

– Не встревай! – осерчал старец. – Так вот, Фаури… тебя ведь так теперь зовут?

– Для тебя – Рысь! – Девушка пыталась сохранить манеры надменной Дочери Клана.

– Рысь так Рысь, мне-то что… Все равно скоро к тебе вернется память. Вспомнишь, как я подобрал на дороге десятилетнюю нищенку с плаксивым голоском, хитрыми глазками и огромными способностями к магии. Вспомнишь, милая, старого учителя, который впервые в той твоей жизни накормил тебя досыта, вывел вшей из твоих рыжих кудряшек… который растил и наставлял тебя до того самого дня, когда из пятнадцатилетней девчонки ты превратилась в трехсотлетнюю женщину с юным телом и речами старухи. И разом обогнала меня в чародействе – хоть самому идти к тебе в ученики!

– Ничего не помню…

– И не надо. Это от тебя не уйдет. Это твое проклятье, твоя вечная судьба… Взгляни, как полыхает созданное тобой ожерелье. Сейчас ты положишь на него обе руки, ладонями вниз. И поклянешься, что в день, когда обретешь свою память, ты вернешься сюда и освободишь нас от плена смерти. В тот же день! Ничто не сможет служить оправданием для задержки – ни свадьба, ни роды, ни тяжелая болезнь!

– Но как я доберусь за один день…

– Когда вспомнишь все, – злорадно подсказала из пустоты колдунья, – расстояние не будет преградой для тебя.

Фаури шагнула к струящемуся из черной плиты золотому сиянию. Ралидж дернулся было остановить ее – но протяну-тая рука бессильно опустилась. Здесь решала только Рысь, это был ее выбор.

– А вздумаешь нас обмануть, – строго сказал старик, – на тебя обрушится мука, какую только в состоянии измыслить изощренная фантазия Безумца… ах да, ты не помнишь Безумца… Ну, просто поверь на слово: ни одному человеку такого не выдержать…

Закусив губу, девушка оглянулась на Ильена, обмякшего на руках у Айрунги и Волчицы. Взглянула в бледное, яростное лицо Ралиджа… в распахнутые темные глаза циркачки… Затем опустилась на колени и приложила обе ладони к ожерелью.

– Клянусь, – начала она бестрепетно, – если ты отпустишь мальчика и всех моих спутников… Айрунги вскинул голову и крикнул:

– И кинжал пусть вернет… с золоченой рукояткой!..

– И вернешь кинжал… – так же ровно продолжила Фаури, от огромного нервного напряжения не понимая, кто и что ей подсказал.

Старик хмыкнул. Одна из плит перевернулась, вынося на поверхность кучку одежды и оружия.

Ралидж шагнул в ту сторону, но Айрунги оказался ближе. Оставив Ильена, алхимик метнулся к плите, выхватил из-под серых тряпок небольшой кинжал. Рукоятка-коробочка сама раскрылась в ловких пальцах, на ладонь скользнула пергаментная трубочка. С безумно сверкающими глазами Айрунги развернул вожделенный свиток.

И сразу блеск в глазах погас, лицо посерело, плечи опустились. Несколько мгновений понадобилось проходимцу, чтобы овладеть собой. Затем он шагнул навстречу Ралиджу и с вежливым поклоном протянул ему пергамент.

– Кажется, это принадлежит моему господину?

Ралидж выхватил у него пергамент.

То ли виной была сырость в подземелье, то ли как-то повлияли чары… Короткая запись расплылась и почти стерлась, нельзя было разобрать ни буквы.

Старик, нетерпеливо глядевший на эту сцену, спросил с раздражением:

– Ну что, разобрались?.. Закончи клятву, моя милая… Фаури продолжила без колебания:

– Клянусь: как только ко мне вернется память о прежней жизни, я приду на развалины Кровавой крепости и всем опытом, всеми знаниями Вечной Ведьмы помогу призракам семи магов вернуться в Мир Людей.

Она убрала руки с ожерелья, попыталась встать, но не смогла. Ингила поспешно помогла госпоже подняться.

– А ты и впрямь изменилась! – удивился из холодного осеннего ветра голос призрачной колдуньи. – Дать себя закабалить ради жалкого щенка!

Не ответив, Рысь пошла к пролому в стене. За ней молча двинулись остальные.

Ралидж шел последним.

– Погоди-ка, – негромко окликнули его сзади. Сокол обернулся. На него прямо, без враждебности глядели глаза мага-воина.

– Послушай, – дружелюбно сказал тот, – я так понимаю, что на том пергаменте… ну, который мы проворонили… был какой-то важный секрет? А теперь надпись погибла, совсем ничего прочесть нельзя?

Ралидж настороженно кивнул.

– Дело прошлое, – веселым заговорщическим голосом продолжил воин, – но хоть намекни: что там было? Интересно же!

И тут в Ралидже, как то бывало частенько, проснулся веселый наглец Орешек, которому хуже ножа было оказаться побежденным. Орешек всю жизнь следовал правилу: раз уж проиграл, так хоть скажи противнику какую-нибудь гадость на прощание, чтоб не слишком радовался своей удаче.

Значительным голосом, с расстановкой Орешек произнес:

– Дело и впрямь прошлое… секрет пропал безвозвратно… пожалуй, скажу. На пергаменте, который у вас несколько дней провалялся… который вы прочесть не удосужились, пеньки вы еловые, в Бездне не догоревшие… там была тайна Души Пламени!

Несколько мгновений парень наслаждался видом исказившегося лица воина, а также прокатившимся над поляной дружным потрясенным вздохом. А потом, пригнувшись, нырнул в пролом стены.

Орешек не знал, что ему суждено не раз пожалеть об этой мальчишеской выходке…

Эрвар скучал у лесного ручья: маги наотрез отказались являться людям, пока дракон не уберется на почтительное расстояние от крепости. Хотя, казалось бы, что он может сделать призракам?

Увидев печальные лица вышедших к ручью людей, Эрвар не стал ни о чем расспрашивать. Он выполз из ручья, где лежал по брюхо в воде, и бодро предложил почтеннейшим дамам и господам занять места на спине.

Тут и обнаружилось исчезновение Айрунги. Никто и не заметил, когда тот успел улизнуть.

– А он не пропадет один? – встревожился Ильен. В душе мальчика все-таки осталась тень прежнего отношения к учителю. – Такая глухомань…

– За этого прохвоста можешь не волноваться, – хмыкнул Ралидж. – Он живуч, как сплетня!

## 40

Когда дракон начал снижаться над опустевшей деревней, первым навстречу ему выбежал Пилигрим. Похоже, он так и просидел весь день, глядя в небо.

– Ну как? – взволнованно воскликнул юноша. Эрвар принял вопрос на свой счет:

– Кошмарно. Позорище, а не полет. Гордое парение петуха над родным курятником. Да чтоб я еще хоть раз… – Он умолк, заметив, что Пилигрим смотрит мимо его головы – на бледную, измученную Фаури.

– Какой ужас! – тихо простонала девушка, соскальзывая с черного хребта в заботливо подставленные руки Пилигрима. – Хорошо, что тебя с нами не было! Я там такого о себе наслушалась – сейчас не смогла бы глядеть тебе в глаза. А эта клятва…

Но рассказать о своих приключениях Фаури не успела: навстречу дракону и его седокам выбежала вся пестрая компания.

Айфер и Аранша, не обращая ни на кого внимания, с хмурыми лицами подошли к Ралиджу.

– Беда, Хранитель, – тревожно сказала наемница. – По дороге проезжал на своей повозке бродячий торговец, только что из Джангаша. Худые вести. Ночью погиб король Нуртор. А под утро по приказу принца Нуренаджи король Джангилар и его свита были брошены в Замок Темного Ветра…

– Ну что, пестрая компания, – угрюмо сказал Сокол, покачивая в руке кубок с вином, – похоже, разбегаются наши дорожки?

Путники второй раз расположились на ночлег на том же злополучном постоялом дворе. Сначала Ингила и Фаури с опаской озирались вокруг: эти стены напоминали им об ужасах прошлой ночи. Но не идти же, в самом деле, в темноте до Джангаша, не ждать же под городской стеной, когда наступит рассвет и откроются ворота… Тем более что Аранша навела на постоялом дворе порядок, а мужчины сложили за околицей погребальный костер. Хорошо сделали. Оборотни или нет, а все ж без костра нельзя.

В погребе обнаружился кабаний окорок, в очаге запылал огонь, было вышиблено дно у бочонка с вином. Неплохо стало на завоеванном постоялом дворе, почти уютно… вот только разговоры там шли невеселые.

– Я – грайанец, – так же хмуро пояснил свою мысль Сокол. – Мой король в плену, моя страна на грани войны. Я не стану сидеть сложа руки… думаю, остальные грайанцы – тоже. Поэтому силуранцам сейчас лучше держаться от нас подальше.

– Попытаетесь спасти своего короля? – спросила Ингила с тихим восторгом.

– Или погибнем за него! – звонко ответил Ильен – и тут же подозрительно взглянул на циркачку: – Побежишь доносить?

– Твое счастье, свиненок, что далеко сидишь, – обиделась Ингила, – а то б за уши выдрала!

– А чего – «выдрала»? – огрызнулся мальчишка, который давно пришел в себя от пережитого днем. – Выдрала одна такая! Думаешь, не понимаю: наша страна – Грайан, твоя – Силуран…

– Вот именно… – Пилигрим ответил не мальчику, а собственным мыслям. – Моя страна – Силуран!

Юноша глядел в очаг. Его лицо, обычно добродушно-веселое, сейчас было серьезным и сосредоточенным, губы твердо сжались. Почувствовав на себе взгляды всех присутствующих, он не спеша поднял голову.

– Моя страна – Силуран, – повторил он. – Принц Нуренаджи кинул в тюрьму мирное посольство – а историки будут писать про подлость, совершенную Силураном!

– А это подлость… – тихо откликнулась Ингила.

– Вот я и подумал: раз это моя страна – выходит, я за нее отвечаю. И если я дам опозорить Силуран, то в Храм Всех Богов могу не торопиться: Безликие меня не услышат.

– Ты прав, – кивнул поэт с неожиданной гордостью и достоинством. – Я никогда не согласился бы изменить своей стране, но разве это предательство – помешать убить гостя? – Он обернулся к Соколу. – Если высокородному господину нужна моя помощь…

– Ура! – завизжала Ингила, от наплыва чувств встала на руки и в таком положении провозгласила: – Не дадим гостей в обиду! А Нуренаджи пусть катится к Хозяйке Зла в болото!

– Как ты можешь желать такое бедной старушке? – фыркнул Рифмоплет, разом теряя серьезность.

– Постойте! – врезался в общий смех голос Арлины. – Ты сказал – «убить гостя»? Неужели ты думаешь, что Дракону грозит…

– Кто знает?.. – пожал плечами Рифмоплет. – Конечно, грайанского короля можно держать как заложника… если рассуждать разумно. Но ведь вся страна наслышана про бешеный нрав принца Нуренаджи. Разумных действий от него ожидать… ну, как-то не очень…

– Это так, – кивнул Пилигрим. – Кто ж этого не знает! Торговец, что новости принес, сказал: про смерть короля узнали ночью, а грайанцев отправили в тюрьму рано утром. Из постелей повытаскивали! Нуртор еще не упокоился на костре, а Нуренаджи уже вовсю хозяйничает.

– Так бы и закатил гаду в лоб! – тяжело бросил Айфер.

– Это у тебя, деревенщина, лоб, – назидательно сказала Донгила, – а у высокородного господина – чело!

– Извиняюсь… так бы и закатил в чело…

– Что ж, – обвел всех взглядом Сокол, – выходит, мое войско больше, чем я думал. И даже цирк с нами!

– Да я для такого дела на уши встану!.. – с энтузиазмом начала было Ингила, но перехватила восторженный взгляд Рифмоплета и уточнила персонально для него: – Лучше, конечно, на твои…

– Ах да, – спохватилась Арлина, – Тихоня, что ж мы про тебя забыли? Ты-то с нами? Или не хочешь рисковать?

Квадратная лохматая глыба, жарившая на палочке над огнем кусок окорока, оторвалась от своего увлекательного занятия, раздраженно дернула плечом и буркнула:

– Я – что… я – как хозяйка…

Под общий хохот Ингила расцеловала Тихоню.

– Могучее войско у нас! – восхитился Ралидж. – Грозное!

– А может стать еще грознее… – задумчиво произнес Пилигрим, подошел к раскрытому окну и позвал в ночь: – Почтеннейший Эрвар, ты не спишь? Позволь тебя побеспокоить…

Под окном что-то тяжело завозилось. Из темноты откликнулся недовольный голос:

– А без меня – никак?

– Совершенно никак! Очень надо посоветоваться с кем-нибудь поумнее меня. А где взять таких, чтоб поумнее? Шадридаг умер… Санфир умер… Кого из гениев былого ни возьми – все умерли! Как сговорились, честное слово! Если твоя мудрая голова не поможет – ну, тогда совсем не знаю…

Мудрая голова с черным гребнем на темени показалась в проеме окна, улеглась подбородком на подоконник.

– Ну, если только посоветоваться… – В голосе дракона ясно читались нехорошие подозрения.

На миг Пилигрим потерял нить разговора: при виде гигантского чудовища у него захватило дух от совершенно искреннего восхищения. Он протянул руку, погладил жесткий черный нос, опомнился и деловито заговорил:

– Мы оказались в сложной ситуации. Сейчас объясню вкратце…

– Не надо. Ни вкратце, ни подробно. Это зрение у меня скверное, а на слух пока не жалуюсь. Но не понимаю, при чем здесь я.

– Как – при чем? Ведь ты… как бы это сказать… в бытность свою человеком… ведь ты был грайанцем! Подданным Джангилара!

– Ну, Подгорные Охотники – плохие подданные для любого короля. Мы в Мире Людей временные, рано или поздно уходим… Но не это главное! Если кто-то до сих пор не заметил – я дракон! Честное слово, дракон! Прошу взглянуть на хвост! И на крылья! И на клыки! Какое мне дело до здешних правителей?

– Я думал, ты по старой памяти…

– Ах, по старой памяти? Из-за сентиментальных воспоминаний меня можно гонять в хвост и в гребень? Я скоро ржать начну! Уже ловил себя на желании пошарить по брошенным конюшням – не осталось ли овсеца похрупать? А седло вы мне уже смастерили? Дайте примерить!

– Все правильно, Эрвар, – посочувствовал Пилигрим. – Ты ведь тоже был человеком, сам помнишь, до чего мы, люди, наглые создания. Любого разок на шею посади – потом до смерти не слезет… Но я, собственно, имел в виду нечто иное. Куда более достойное, благородное, возвышенное…

– Да? Кажется, мне пора удирать…

– Подожди, послушай! Замок Темного Ветра – не каталажка для изловленных за руку воришек. Я сам там, правда, не бывал, боги миловали, но слышал, что там все весьма солидно… Я подумал – может быть, налет дракона на замок…

Свирепый рев заставил людей вскочить на ноги. Могучий хвост так хлестнул снаружи по бревенчатой стене, что здание пошатнулось. С потолочных балок посыпалась труха.

– Какая силища! – восторженно воскликнул Пилигрим. – Как саданул – чуть дом не повалил! Вот это хвост! А клыки-то, клыки!..

– Заткнись! Нашел идиота! И прекрати меня обнимать, а то башку откушу! Налет, ха! Тебе, что ли, из копьемёта под крыло засадят?

– Но, Эрвар, это могло бы войти в летописи!

– Да чтоб они сгорели, твои летописи! Все равно не с моим зрением их читать! – фыркнул дракон, понемногу остывая.

– Не говори так! Не разочаровывай меня! Ты же дракон! Гордый властелин небес!

– Вот я и хочу как можно дольше оставаться гордым властелином небес, – объяснил дракон, окончательно успокоившись. – Роль чучела в дворцовом парке привлекает меня гораздо меньше. Мне, видишь ли, еще не надоело щекотать небо крыльями.

Пилигрим огорченно отошел от окна. Эрвар остался глазеть на происходящее: все-таки ему было интересно.

– Ладно, пестрая компания, – невесело усмехнулся Ралидж, – военный совет продолжается. Атака с воздуха, увы, отпадает. Подкуп стражи – тоже… не с нашими капиталами…

– Штурм с развернутыми знаменами, – коварно улыбнулась Арлина. – Под пение боевых рогов.

И тут же пожалела о своем ехидстве: муж с надеждой обернулся к ней:

– Дорогая, а твой дар? Он нам не поможет?

– Увы, ты же знаешь… он может проснуться лишь тогда, когда я вижу, как тебя убивают. А может и не проснуться. Хочешь рискнуть?

– Но все-таки – что мы будем делать? – жалобно вмешалась Фаури.

И тут от очага донесся протяжный, с ленцой голос:

– Пилигрим ведь сказал, что надо делать: спросить кого-нибудь поумнее. Например, меня.

Все обернулись к Рифмоплету, словно впервые его увидели.

Парень изменился на глазах. В том, как он встал, пересек комнату, присел на край стола, была дерзость, какая-то наглинка, которой странно противоречили замкнутые, напряженные глаза. Словно он принял отчаянное решение и теперь со страхом ждет, что из этого выйдет – но не намерен отступать.

– Думаю, сейчас больше всего пользы будет от меня. Помогу, но с условием: никаких лишних вопросов. Ни одного!

– Принято, – поспешно сказал Ралидж, опередив Пилигрима, который хотел было возмутиться. – Мы тебя слушаем.

Поэт не спеша огляделся, заметил торчащий в стене большой гвоздь и легко, одним движением выдернул его из бревна. (Ралидж впервые заметил, какие сильные у Рифмоплета руки. Совсем не похожи на руки музыканта и стихотворца.) Поудобнее зажав гвоздь в пальцах, парень нарисовал на столе неправильный многоугольник. Рядом нацарапал широкую извивающуюся ленту.

– Это Шайзана. Для тех, кто не знает: приток Тагизарны. А вот это, – ткнул он гвоздем в многоугольник, – Замок Темного Ветра. Построен в семьдесят девятом году, при короле Нургире. Итак…

Поэт прищурился, припоминая, и обрушил на потрясенных слушателей ураган бесценных сведений.

Высота стен. Количество башен. Название и внутреннее устройство каждой башни. Количество часовых на стенах, расстояние от одного воина до другого, через какое время они сменяются. («Самая охрана как раз по стенам, внутри уже проще, изнутри они беды не ждут».) Число ворот, охрана на воротах. Расположение внутренних строений (гвоздь так и летал в крепких пальцах, покрывая столешницу значками): храм, кузница, колодец, казарма, маленький барак, где живут немногочисленные рабы, кухня для стражи и слуг. («Для заключенных стряпают в главном здании, в левом крыле».) Позади главного здания – огородик. Само здание – каменное, массивное, в три яруса. Построено в виде подковы, по внутренней стороне – крытая галерея с решетками. («Заключенных побезобиднее выпускают туда погулять, но это не наш случай, господа мои».) В левом крыле, как было сказано, кухня, в правом – пыточная. Рядом с кухней – помещение, которое занимает главный повар с семьей. Рядом с пыточной проживает палач. («Не кажется ли вам, что такое зеркальное размещение придумал человек, понимающий толк в шутках? ») Прочие служебные помещения – пожалуйста, вот план. На втором и третьем ярусах – камеры. Пожалуйста, вот план второго яруса, вот – третьего. Вот здесь, здесь и здесь скучают стражники. Лестницы – вот тут и вот тут; наверх пускают лишь слуг, которые разносят заключенным еду, причем обязательно в сопровождении стражников. Двери слугам открывают по паролю. Пароль меняется каждые два дня, устанавливает его Хранитель замка… Что еще?.. Ах да, выход на крышу… есть, но много лет как заколочен за ненадобностью. Что еще хотят узнать благородные господа?

Благородные господа потрясенно молчали. Наконец Пилигрим отверз уста:

– А что еще? Ты вроде все сказал… кроме размера сапог Хранителя замка.

– Как у Айфера, – не задумываясь ответил Рифмоплет. – У почтеннейшего Тагитума из Рода Авипран очень большие ноги.

– Откуда ты все это знаешь? – вырвалось у Ингилы.

– А это, стрекозка моя, как раз лишний вопрос и есть! Впрочем, тебе, моя радость, так и быть, отвечу: все это я увидел во сне. Хороший такой был сон, подробный… Правда, приснился он мне не вчера, а год назад, но в Замке Темного Ветра ничего не меняется десятилетиями… Ну и что мы со всеми этими сведениями будем делать?

Все загалдели хором. Обрушившееся на пеструю компанию богатство будоражило воображение. Все наперебой предлагали планы побега, что-то дружно высмеивали, что-то сообща подправляли. Не утерпел даже Эрвар, начал давать через подоконник советы. И совершенно напрасно он привлек к себе внимание: Пилигрим вцепился в него не хуже пиявки и после долгих уговоров вырвал обещание доставить государя после побега в Грайан – ведь гавани наверняка будут перекрыты, а дороги осенью никак не годятся для того, чтобы уходить по ним от погони.

Постепенно из словесной сумятицы и бестолкового шума начал лепиться более или менее определенный план. Сначала он выглядел просто безумием; потом, наоборот, стал казаться настолько простым и очевидным, что было непонятно, почему из замка до сих пор не разбежались все узники. А когда схлынуло возбуждение и утихомирились самые горячие головы, стало ясно: в плане уйма слабых мест. Но с этим пришлось смириться: время работало против заговорщиков.

– Завтра будет зажжен погребальный костер короля Нуртора. – Пилигрим мрачно глядел в ночную тьму поверх головы дракона. – Послезавтра утром Нуренаджи примет корону.

– Значит, завтра! – кивнул Сокол. – Надо условиться где встретимся, если придется уходить врассыпную.

Как выяснилось, никто не знал город настолько хорошо, чтобы назначить место встречи. Ингила была в столице еще девчонкой, странствовала с родителями. Пилигрим был неплохо осведомлен о городских достопримечательностях, но не могла же пестрая компания сойтись возле статуи Хасхоута Основателя или на дворцовой Галерее Всех Предков! А Рифмоплет, на которого все взирали с надеждой, только рукой махнул… И тут Айфер очень вовремя вспомнил про трактир «Золотая синица», который назвал, прощаясь, Ваастан. А что, место не хуже прочих…

Куда сложнее было определить исполнителей плана. Как, например, втолковать Айферу, что с его ранами лучше не соваться в драку? Он тут же начал вертеть над головой скамью: доказывал, что здоров. Доказал, дурень: раны открылись, кровь проступила на повязках… А госпожа Арлина, которая при любой расстановке сил желала быть рядом с мужем? Ее с трудом убедили, что она – «засадная сотня»: в случае неудачи кто выручит Сокола и остальных, как не чародейка?.. Аранша тоже не желала оставаться в стороне от заварушки: она, видите ли, десятник! Пришлось грубо напомнить ей, что кормящая мать наемницей быть не может. Смирилась, но как огорчилась! Успокоилась лишь тогда, когда ей и Айферу дали задание: выдав себя за супружескую пару, снять на окраине хибарку. Вряд ли удастся сразу покинуть город, так будет убежище…

А какую бурю вызвали неосторожно брошенные кем-то слова: «Заодно и за детьми присмотришь… »

Звенящим от обиды голосом Ильен потребовал, чтобы ему объяснили: о каких это детях идет речь? Ребенок здесь один – вон, завопил в мокрых пеленках! А его, Ильена, поздно пеленать! Он намерен спасти своего короля! Ильен Звездный Луч из Рода Ульфер ничего не боится и готов отдать жизнь за…

Мальчик оборвал гордую тираду, заметив, каким взглядом смотрит на него Хранитель.

– Ну, все, – хрипло сказал Ралидж, вставая и отстегивая Саймингу. – Кончилось, парень, мое терпение. Сейчас я тебе устрою… за все хорошее. – Он снял кожаную перевязь и не спеша сложил вдвое. – Вечно скулишь, что я к тебе не как к родному?.. Ну, я тебя сейчас как родного… мало не покажется! Ильен не сразу понял, что Хранитель собирается делать. А когда понял – завизжал, метнулся под стол, вынырнул с другой стороны и протестующе завопил:

– Это нечестно! Мой дедушка тебя никогда… даже пальцем!..

– Я твоему дедушке так нервы не трепал! – рявкнул Ралидж, высоким прыжком перемахнул стол и вцепился мальчишке в плечо. Тот безнадежно дернулся и зажмурил глаза, ожидая первой в жизни порки.

И ничего не произошло.

Осторожно приоткрыв глаза, Ильен с облегчением увидел, как на лице Хранителя гнев сменяется озадаченным выражением.

Выпустив плечо мальчишки, Ралидж начал застегивать на себе перевязь.

– Вообще-то трепал… – неохотно признался он. – Еще и похуже трепал…

– Ладно, – вмешалась Ингила, – раз мальчишка рвется в дело, могу взять его с собой. Ты, малыш, вроде говорил, что умеешь играть на лютне?

– Немножко… Я в Ваасмире у одного купца жил, его жена меня учила… – зачастил Ильен, от волнения пропустив мимо ушей оскорбительное слово «малыш».

– Вот хорошо, а то с нами Рифмоплета не будет. Без музыки что за представление… Ой-ой-ой, чуть не забыла! Дорогу-то мне никто не растолковал! Как я завтра до тюрьмы дойду?

– До тюрьмы? – подмигнул Рифмоплет. – С нами-то? Да любой дорогой!

## 41

Стражник в фиолетовом плаще и чешуйчатом шлеме ошарашенно вертелся на месте, отпихивая древком алебарды то вьющуюся юлой худенькую девчушку, то коренастого типа в пестром плаще циркача, то меланхоличную морду невзрачной лошаденки, то белобрысого мальчишку с лютней, то рослого мужика.

– Дя-аденька, ну, пожа-алуйста!.. Дя-аденька, ну, доз-во-оль!..

– Всё как договаривались: капусты два мешка, да такая отборная, кочан к кочану…

– Это в городе траур, это в городе плясать нельзя, но здесь-то не город! Правда-правда-правда!

– И репы мешок, без обману, честь по чести…

– Дя-аденька, ну, ради всех бого-ов!..

– Дорогу развезло, кобылка еле тянет, но мы – честь по чести, как уговор был… брюква еще…

– Нам тоже как-то жить надо, благородный господин! Ведь не мы же короля убили, а из-за траура этого – хоть с голоду помирай! Верно-верно-верно!

– И еще яйца в плетенке, соломой переложены… стухнут яйца-то…

– Дя-аденька… ну, сде-елай милость!..

– Он пустит нас, братик, пустит! У благородного господина глаза добрые! Он пожалеет маленькую циркачку и ее семью!

Глаза у стражника были не добрые, а ошалевшие.

– А ну, молчать! – рявкнул он наконец. – Заткнись, егоза настырная, и братишке своему вели не ныть! И ты замолкни… брюква деревенская!

Все было напрасно. Грозный окрик утонул в причитании, мольбах, хныканий, упорном перечислении мешков с овощами…

Зато совсем иное действие произвел негромкий голос из-за спины стражника:

– Что здесь происходит?

Разом воцарилась тишина. Даже крестьянская лошадка опасливо попятилась, перестукнув копытами по подъемному мосту. Как будто даже она, саврасая дуреха со спутанной гривой, поняла, что Хранителя замка лучше не сердить.

Тяжелой неспешной походкой грузный седой человек обогнул застывшего стражника, шагнул на мост.

– Почему ворота нараспашку? Стражник обрел голос:

– Господин, тут овощи для кухни привезли… вот эти двое… Мы с напарником мост опустили… чтоб телега… а тут эти набежали…

– Благородный господин! – взмолилась циркачка нежным, жалобным голоском (словно не она только что вопила на всю округу). – Не гневайся, выслушай бедную маленькую актрису! Мы отстали от труппы – я, муж и братик… Пришли в Джангаш – усталые, без медяка… а здесь – траур! Горе, оно, конечно, горе, а только нам же работать надо! А городская стража нас – в шею! Но тут же не город! Мы…

– Так, понял! – перебил ее старый Тагитум. Циркачка тут же смолкла. Хранитель обернулся к стражнику: – Овощи – на кухню. Мужики пусть ждут: шайвигар вернется из города – расплатится с ними.

– Оно так, оно все честь по чести! – обрадовался рослый мужик, державший саврасую под уздцы. Второй крестьянин деловито затягивал потуже веревки на мешках.

Тагитум раздраженно махнул рукой. Телега загремела по мосту. Хранитель обернулся к циркачам:

– За ворота пустить не могу: замок у нас, сами понимаете, не совсем простой… А подзаработать дадим. Прямо здесь, под стеной, и начинайте представлением. Место ровное, удобное. Я за женой пошлю, пусть с башни поглядит. Стражники, кто от караула свободен, могут подняться на стену, посмотреть. Что уж вам бросать будут – не знаю, а от меня держите… вот…

Звякнули монетки. Циркачка восхищенно взвизгнула и колесом прошлась по мосту, спеша туда, куда указала рука Хранителя.

Опустевший мост начал со скрипом подниматься. Тагитум проводил взглядом телегу. Лениво подумал, что оба крестьянина – рослые, крепкие парни, из которых вышли бы прекрасные наемники.

Внезапно что-то шевельнулось в памяти. Молодой крестьянин, что крутится возле телеги… почему на миг показалась знакомой его фигура, его походка? Захотелось окликнуть парня, взглянуть в лицо…

Но в этот миг на стене послышались веселые крики стражников, снизу отозвались голоса их товарищей, спешивших поглазеть на нежданную потеху. Забыв о странном крестьянине, Хранитель подумал, что надо позвать жену – пусть старуха полюбуется на представление…

* * *

Стоя на крыльце, кухонный слуга снизу вверх взирал на мужичье с их полудохлой клячей и грязными мешками.

– Вы что же думали, – с бесконечным презрением процедил он сквозь зубы, – я с вашей капустой возиться буду? Ну-ка, по быстрому ее сюда волоките!

– Мы подряжались довезти, а не мешки ворочать… – запротестовал младший из крестьян – черноволосый, с дерзкими серыми глазами.

И слова эти, и весь независимый облик парня не понравились кухонному слуге, который считал себя куда выше двух жалких земляных жуков, рожденных, чтобы копаться в грядках.

– Не хочешь – не таскай, – пожал плечами слуга. – А только деньги ж ты еще не получил! Скажу шайвигару, что товар до кухни не добрался…

– Да ты хоть помог бы! – возмутился юный наглец, которого в его вонючей деревне не научили почтительному отношению к вышестоящим.

На это несуразное требование слуга не соизволил даже ответить. Только сощурил глаза и цыкнул слюной сквозь зубы.

Второй крестьянин – постарше, с каштановыми волосами – отрывисто хохотнул:

– Вот за это уважаю! А ты, братишка, смотри и учись: ленивого хрен замучаешь!.. Ладно, полезай на телегу! Ну, раз, два – взяли! – И чуть пригнул спину, подставляя плечи под ношу.

– Да они же неподъемные… – тихо и растерянно сказал с телеги младший. Старший не ответил, лишь нетерпеливо повел плечом: мол, кончай болтать, подавай груз..

Стоящий на крыльце слуга удивленно покрутил головой, когда парень, почти не шатнувшись под навалившимся на него громадным мешком, твердым шагом начал подниматься по ступенькам.

«Крепкие они, эти мужики! – подумал слуга. – Тупые, но крепкие! »

Младший, похоже, не ожидал такого от своего приятеля: несколько мгновений глядел ему вслед с разинутым ртом.

Потом опомнился, подхватил второй мешок, поменьше, и поволок к крыльцу.

Тут и слуга вспомнил о своих обязанностях:

– Сюда давай, сюда, где люк в подвал… Нет, в люк нельзя, ключи у господина главного повара. Рядом кладите.

– А мы-то собирались… – огорчился старший. – Братишка всю дорогу мечтал, как мешки в подпол стаскивать будет…

– Болтаешь много, червяк навозный… – начал было слуга – но тут же надменный гнев на его физиономии сменился елейной улыбочкой. Он согнулся в почтительнейшем поклоне.

– Что тут такое? – вопросил, приближаясь, повар. Голосом и манерами он явно подражал Хранителю.

– Овощи, господин, – заструился голос слуги. – Капуста, репа, брюква… Яйца еще… Где яйца? – рявкнул он, оборачиваясь и обнаруживая непорядок: младший возчик куда-то исчез, а старший через распахнутую дверь с любопытством разглядывает кухню и – в дальней ее стене – приоткрытую дверцу чулана. Храни Безликие, не успел бы спереть чего!

Видимо, повар подумал о том же.

– Ну, ты!.. Чего уставился?

– Да так… – спокойно ответил ему возчик. – Просто смотрю… интересно…

– Интересно в женской бане, – доходчиво объяснил ему повар. – А здесь торчать не положено!

В этот миг появился младший крестьянин. В руках у него была корзинка с яйцами, переложенными для сохранности соломой. Заметив повара, парень оробел, засуетился, начал, отвернувшись, пристраивать корзинку на мешок с репой.

– Не сюда, дурак, – буркнул, остывая, повар. – Яйца в кухню, на ларь. И сходи узнай, не вернулся ли шайвигар.

Парень с готовностью юркнул в кухню, поставил корзину на ларь. И тут повар, внезапно заинтересовавшись чем-то, шагнул следом, взял крестьянина за плечо, развернул к себе.

– Не может быть… – В голосе повара было изумление. – Да как же боги-то привели…

Договорить он не успел. Растерянное лицо парня стало вдруг решительным и жестким, рука рванулась к шее повара… и слуга в растерянности увидел, как гордый повелитель кухни мешком осел на пол. Парень, который теперь уже не выглядел неуклюжим мужланом, поддержал повара под мышки и бережно оттащил в открытый чулан.

Слуга попытался прошмыгнуть к выходу, но второй крестьянин – ой, не крестьянин! – резко обернулся, сгреб его за грудки, рывком поднял на воздух. Слуга обвис в сильных руках, как изловленный на кухне воришка-кот, боясь звуком или движением прогневить этого… о боги, кого?!

Грозный незнакомец, не выпуская своей беспомощной жертвы, в несколько шагов пересек кухню и швырнул слугу в чулан – прямо на бесчувственного повара. Тут карие глаза незнакомца вдруг стали озорными. Он подхватил корзину с яйцами и с размаху надел слуге на голову – за миг до того как захлопнулась дверь чулана и глухо двинулся в пазы засов…

Слуга сидел на спине у господина главного повара, по лицу его стекали белки и желтки вперемешку с соломой, вокруг была тьма.

Нет-нет, он не рвался на свободу! Рано или поздно их с господином главным поваром кто-нибудь выпустит, а пока чулан – хорошее убежище от творящихся снаружи кошмаров…

А на кухне действительно творились необычные дела.

– Успеваем, – деловито проговорил Рифмоплет. – Пора заключенным еду нести, скоро стражник придет… Ох, – не удержался он, – как же мой господин ловко мешки таскал… ну и сила!

Орешек только хмыкнул. Он не собирался рассказывать, что Сокол, Хранитель крепости, был когда-то в Аршмире портовым грузчиком. Вместо этого он деловито спросил:

– Сколько морд работает на кухне?

– Повар и двое подручных. Где второго Многоликая носит, не знаю…

Рифмоплет оборвал фразу и прижался к стене за дверью. Ралидж замер с другой стороны дверного проема.

В кухню вошел стражник в фиолетовом плаще и чешуйчатом шлеме – как у часовых на стенах и у ворот. Он недоуменно оглядел пустую кухню, но не успел ничего сообразить: Ралидж возник у него за спиной, обвил рукой горло, стиснул. Побагровевший стражник попытался вырваться из крепкой хватки, но подскочивший сбоку Рифмоплет коротко и точно ударил пленника в солнечное сплетение. Стражник дернулся, хватая воздух ртом. Ралидж разжал руки, стражник упал на колени.

Рифмоплет деловито расстегнул на полубесчувственном пленнике плащ, снял шлем и перевязь с мечом, протянул добычу Соколу:

– Моему господину лучше надеть это и покараулить у дверей. Дальше уж моя забота.

Стражник продышался и дернулся было встать, но Рифмоплет, перехватив его запястье, вывернул руку так, что бедняга согнулся пополам. Из горла пленника вырвался нелепый писк.

Ралидж не мог произнести ни слова – так поразила его перемена, происшедшая с Рифмоплетом. Куда исчез славный, добрый, немного наивный юноша? На Сокола в упор глядело страшное лицо. Жесткое. Ледяное. Равнодушно-беспощадное. С таким лицом нельзя слагать стихи или трогательно ухаживать за бродячей актрисой. А вот замучить кого-нибудь до смерти – очень даже можно.

Ралидж с содроганием вспомнил, как однажды довелось взглянуть в глаза Подгорному Людоеду. Похожее ощущение.

Жутковатый незнакомец склонился над наемником.

– Пароль! – спокойно, без нажима сказал он. От этого голоса хотелось на погребальный костер лечь. Короткая пауза – и истошный, поросячий визг стражника.

Сокол отвернулся, кляня себя за мягкотелость. Все шло правильно. Они ведь и собирались захватить кого-нибудь из стражи и вытряхнуть из него нужные сведения. Так и говори-ли – «вытряхнуть»… и совершенно не задумывались над тем, что это подразумевает пытки. А теперь спутник взял на себя самую грязную работу – ну и спасибо ему…

Но почему же так невыносимо тошно слышать за спиной негромкое:

– Видишь этот нож? Ближе, сволочь, гляди! Это последнее, что ты видишь. С глазами прощайся. Сначала левый… потом снова вопрос задам… не ответишь – правый… А с чем расстанешься потом – угадай… вижу, угадал… – И вдруг резко, свирепо: – Говори, сука, ну! Пароль!..

Стражник выложил все. И пароли, и расположение пленников в камерах. И не сопротивлялся, когда ему, бледному и трясущемуся, затыкали рот и связывали руки.

Ралидж открыл дверь чулана, швырнул туда стражника (изнутри донесся крик слуги) и вновь задвинул засов в пазы.

– Ну что, пойдем? – обернулся он к своему спутнику. На него смотрел Рифмоплет. Прежний… ну, почти прежний: белый как мел и с трясущимися губами.

– Я… я ему ничего не сделал… припугнул только…

– Ну и хорошо. Пойдем, нам пора. Рифмоплет заступил ему дорогу и заговорил яростно, страстно, забыв о вежливом обращении в третьем лице:

– Противно тебе, да? Вижу, противно… А ведь то было нужно… тебе же первому нужно! А теперь – брезгуешь? Все правильно, сам понимаю… То, что я делал… мерзость! Ну, скажи – мерзость?!

– Я тебе сейчас и похуже скажу! – рявкнул Ралидж. – Тебе что – по морде дать, чтоб истерику прекратить? Хочешь, чтоб нас тут заграбастали?

Окрик привел юношу в чувство.

– Да-да, разумеется… Нам отсюда на галерею и до такой высокой дубовой двери…

– Как думаешь, долго Ингила сможет удерживать их внимание?

– Мой господин может не шептать, с галереи голоса не слышны… Не знаю, она же из всей труппы одна работает, Тихоня больше для охраны. Есть, правда, номер: она пляшет у него на плечах. А мальчишка только на лютне бренчит.

– Нет, в последнее время он фокусами увлекся. И я даже догадываюсь, у кого он набрался этого умения… Вот эта дверь?

Вместо ответа Рифмоплет ударил кулаком по дубовой створке, подождал, ударил еще дважды.

– Пароль? – еле слышно донеслось из-за двери.

– Черная секира! – громко, раздельно произнес Рифмоплет. Одна из створок с тяжелым чавканьем приотворилась. Рифмоплет сунулся в щель, выставив перед собой поднос, на ко-тором громоздились какие-то небольшие горшочки – все, что попалось под руку на кухне.

Но стражника смутил не странный набор посуды, а вид Ралиджа, вошедшего следом. Фиолетовый плащ, чешуйчатый шлем – все вроде бы в порядке, но…

– А где арбалет? – буркнул стражник. – Велено же – без взведенного арбалета и не соваться…

Он не договорил, получив по физиономии подносом. Глиняные горшочки разлетелись во все стороны. Рифмоплет вцепился в противника, не давая выхватить оружие.

Еще двое стражников, увидев неладное, с мечами кинулись навстречу незваным гостям. Ралидж встретил их плавным движением клинка – оба меча ушли в сторону. Стражники по инерции пробежали еще несколько шагов. Ралидж скользнул между ними, легко повернулся налево, затем направо – не бой, а танец… вот только оба противника не по-танцевальному грузно осели на пол и больше не шевелились. А Ралидж, продолжая незаконченное красивое движение, тронул концом клинка третьего противника, который как раз успел стряхнуть с себя Рифмоплета, вырвал из ножен меч… а вот ударить не успел.

– Меч паршивый, – с сожалением сказал Ралидж. – Будь тут моя Сайминга, я так долго не возился бы.

– Куда же еще быстрее?! Это… это была драка стайки мотыльков с лесным пожаром!

– Стихи писать будешь потом. Притвори дверь, чтоб никто не заметил с галереи…

Комната, где был заточен король Грайана, запиралась снаружи лишь на засов – правда, тяжелый, в одиночку из пазов трудно вынуть. Полной неожиданностью оказались два торчащих в комнате стражника.

Судя по всему, королю скучно не было. Джангилар, подобрав ноги, сидел на постели. Стражники, сняв шлемы, устроились возле кровати на полу. И все трое резались в «радугу» – так азартно и увлеченно, что не услышали, как был снят засов. Обернулись игроки лишь на скрип двери.

Джангилар был неплохим воином. Увидев знакомое лицо, он отложил изумление на потом, протянул свои длинные руки и крепко столкнул стражников лбами. Без единого слова протеста они растянулись на полу.

Ралидж и его спутник молча ждали, пока король заговорит первым. Есть вещи, которые остаются незыблемыми даже в самых невероятных ситуациях…

– Это ты… – восхищенно и растроганно выдохнул Джангилар. – Ну, бродяга!.. – И тут же его тон стал насмешливым: – Надеюсь, тебя не хотят поселить сюда? Тут и одному тесновато…

– Я не помешал моему государю развлекаться? – в тон собеседнику отозвался Ралидж. – Надеюсь, Дракон не успел проиграть этим воякам что-нибудь стоящее… скажем, дворец в Тайверане?

Джангилар спрыгнул с кровати и подмигнул своему спасителю:

– Как раз собирался поставить на кон твою крепость… Мы пытаемся улизнуть или уходим с грохотом и треском?

– Как получится, государь.

– Нурайна уже с вами?

– Нурайна? – растерялся Орешек. – Разве она здесь? – Он обернулся к Рифмоплету: – Стражник говорил о Нурайне?

– Стражник упоминал о грайанской принцессе… рядом, на том же ярусе. Если это ее зовут Нурайной…

– Принцесса… да, верно… я не подумал… ее же никто не называет принцессой… Вей-о! Нурайна здесь!

– Я никуда не пойду без сестры! – твердо сказал король.

– Но мы не можем… – встревожился Рифмоплет. – Как же пробиться наружу, если с нами будет женщина?

– Нурайна, – объяснил ему Орешек, – пробьется наружу и сама. Нам останется только цепляться за ее подол, чтоб не потеряться по дороге.

Вид сестры потряс короля: бледная, осунувшаяся, с темными веками, с лихорадочным огнем в глазах. Можно подумать, что ее пытали!

Впрочем, Нурайна осталась Нурайной: отмахнулась от расспросов, подобрала меч убитого охранника и молча двинулась за Рифмоплетом, показывавшим дорогу. Они вернулись на галерею, огляделись и направились к забитой крест-накрест досками узкой двери, которая, по словам Рифмоплета, вела на крышу.

Беглецы оторвали доски с одной стороны, протиснулись в щель и постарались по мере возможности приткнуть за собой доски на прежнее место, словно их никто не трогал.

Поднимаясь по узкой крутой лестнице, Ралидж изложил королю и его сестре план побега. Джангилар лишь хмыкнул, а Нурайна печально сообщила Орешку, что никогда и не считала его нормальным человеком. На это Орешек с энтузиазмом ответил, что все тюрьмы рассчитаны на нормальных людей, а стало быть, у таких, как он, всегда есть шанс…

На том разговор кончился, потому что кончилась лестница. Беглецы очутились на крыше – плоской, широкой, обнесенной невысоким зубчатым парапетом и густо загаженной птицами.

Рифмоплет упал на колени возле одного из зубцов, вытащил из-под одежды длинную веревку. Прилаживая ее вокруг зубца, он невольно поглядывал вниз. Совсем рядом, на крепостной стене стражники увлеченно следили за представлением. Самому Рифмоплету сквозь зубцы был виден только Ильен, который бренчал на лютне, приплясывал и старательно вилял пушистым собачьим хвостом, который Ингила пришила к его штанам. С неожиданной ревнивой досадой поэт подумал, что Сокол видит гораздо больше – вытянулся во весь рост, знай глазеет…

– Не лучше ли моему господину пригнуться? Вдруг какой-нибудь стражник обернется…

– Не обернется, – легкомысленно ответил Ралидж. – Они все на Ингилу таращатся.

– Ну, кому-нибудь может надоесть…

– Как же, надоест… она кофточку сняла… Э-эй, ты что задергался? Знай узел затягивай…

– А это может получиться, – негромко сказал король, глядя в другую сторону – на сверкающую гладь реки. – Стена совсем близко… к тому же низкая она – ну понятно, зачем же на утесе высокую стену возводить…

– Кто-нибудь… – ледяным тоном сказала Нурайна, ни к кому конкретно не обращаясь, – кто-нибудь догадается спросить, умею ли я плавать?

С нехорошим предчувствием Орешек обернулся к ней:

– А… моя госпожа умеет?..

Чуть помедлив, она ответила, глядя мимо него:

– А зато у меня много других достоинств. Потрясенный Рифмоплет перестал возиться с веревкой:

– Да как же никому из нас и в голову не пришло… Орешек сразу растерял свою веселую лихость и с самым несчастным видом хлопнул себя ладонью по лбу:

– В Грайане крестьяне говорят: «Умен я, умен: сумел скотину в хлев загнать! А был бы еще умнее, догадался бы дверь там запереть… » Мы, дурни, не подумали: может, и Дракон плавать не умеет?

Джангилар ободряюще ему подмигнул и ласково обратился к сестре:

– Сам прыжок тебя не пугает, верно? Нурайна твердо кивнула.

– Ну вот, а в воде уже буду я. Ты же знаешь, я любого дельфина плавать поучу. Ралидж говорит, что нас ждет челнок. Даже если наглотаешься воды – все равно не бойся. Со мной не пропадешь, не позволю.

Нурайна задохнулась от волнения. Впервые младший брат говорил с ней так!

Может быть, этого мгновения она подсознательно ждала с того дня, когда ее, десятилетнюю девчонку-рабыню, отмытую и одетую в чистенькое платье, привели из кухни в королевские покои и сказали, что она – дочь короля Бранлара, а вот этот двухлетний малыш – ее братик. И двадцать шесть лет с тех пор была она старшей сестрой, советницей и защитницей. Правитель могучей державы оставался для нее мальчуганом, которого надо опекать.

И вдруг – сильный взрослый мужчина протягивает ей руку, чтобы помочь.

Надежная опора. Брат.

Ради такого дивного ощущения Нурайна не то что в воду – на каменные плиты двора спрыгнуть согласилась бы!

Аурмет Ароматный Шелк, дарнигар Замка Темного Ветра, в прескверном настроении брел по галерее. Причиной его хандры был серьезный разнос, который утром учинил ему Хранитель.

Во-первых, возмутительно, что Сын Клана Альбатроса должен выслушивать выговор от Сына Рода. Во-вторых, Аур-мет и сам понимает, что забросил свои обязанности и редко бывает в замке. Ну и что? В столице творятся такие события! Пылает погребальный костер Нуртора… Нуренаджи вот-вот станет королем… а он, Аурмет, член Стаи и друг принца, будет в это время проверять, все ли стражники надели в караул шлемы и не пропускают ли они тренировки на плацу? Да если кому интересно знать, он, Аурмет, вообще не выносит лязга оружия! Хватит, наслушался на всю жизнь три года назад, под стенами грайанской крепости Найлигрим!

В беседах с приятелями Аурмет любил выставлять себя бывалым бойцом, которому превратности судьбы помешали с ходу завоевать Грайан. Но сам-то он помнит безумие разбитой армии, брошенные обозы, озверевшие лица наемников, бегущих куда глаза глядят. Какой-то бородач ударом кулака сбил Аурмета с ног… не меньше дюжины негодяев пробежали по нему… сапожищами… ужас!

С тех пор молодой Альбатрос дал себе слово: держаться подальше от мест, где Сына Клана могут убить или хотя бы ударить. И уж конечно, никакой армии!

А этот замок – тихая, уютная пристань… разумеется, лишь для начала карьеры. Но здесь надо быть не дарнигаром, а Хранителем.

Как жаль, что тогда, возле храма, не удалось навести чары на Джангилара!.. Кстати, интересно, а что сделала бы с грайанским королем та колдовская фраза? Нуренаджи так и не удосужился разъяснить, что должно было произойти… Ладно, неважно. Главное – в награду принц добился бы для своего любимца должности Хранителя замка. А вместо этого на Аурмета обрушился поток брани и приказ не появляться на глаза…

Альбатрос огорченно погладил холеными пальцами ухоженную русую бороду.

Ничего, Нуренаджи остынет – и все можно будет начать сначала…

Внезапно что-то отвлекло молодого дарнигара от честолюбивых размышлений. Какая-то мелочь… ах да! На заколоченной двери отодраны края двух досок…

Что это за дверь? Вроде бы ход на крышу…

Дарнигара охватил праведный гнев. Ах, мерзавцы! Либо слуги прячут на крыше, что сумели наворовать, либо стражники предаются там каким-нибудь запретным удовольствиям. В любом случае – мерзавцы! И сейчас Альбатрос покажет всем, что он дарнигар не только по названию…

Ага, мимо как раз идут двое стражников. Только что сменились – еще в шлемах, при мечах. Спешат, голубчики, на стену, хотят увидеть хоть конец этого идиотского представления. Не выйдет!

– Эй вы, двое! Отодрать до конца эти доски – и оба за мной!..

– … На веслах надежный человек. Уходить придется по течению, в город: река быстрая – пока гребец будет с ней бороться, стража засыплет челнок стрелами… В условленном месте на берегу будет стоять девушка в дорожной одежде, с длинными русыми волосами…

– Красивая? – хохотнул король.

– Очень, – серьезно ответил Ралидж. – И если государю интересно – Дочь Клана Рыси… Если девушки на берегу не будет – значит, высаживаться там опасно. Придется искать другое место, чтобы пристать к берегу.

– А как я потом вернусь в Грайан? Или такую мелочь вы с друзьями собирались обдумать потом?

– О, с этим-то все в порядке! Ни один легендарный король древности не возвращался из плена так, как вернется мой государь! Об этом будут говорить не одно столетие… но пусть это окажется приятной неожиданностью для моего повелителя!

– Кто-то сюда поднимается, – негромко сказала Нурайна, склонившись над люком.

– Пойду займусь, – кивнул Ралидж. – Желаю удачи моему государю и светлой госпоже.

И исчез в люке.

Король подтянул к себе длинную веревку. Ему не было страшно. В скучноватой придворной жизни Джангилару остро не хватало таких отчаянных передряг, лихой игры со смертью.

Внешняя стена, битком набитая глазеющими стражниками, шла параллельно стене здания, а затем делала крутой поворот, образуя угол.

Никто из стражников не заметил, что у них за спиной вдоль стены главного здания раскачнулась веревка. Человеческая фигура, темная на сером фоне, рванулась в сторону реки. Одного взмаха оказалось мало, Джангилар откинулся назад, всем телом помогая полету, как мальчишка на качелях. На этот раз веревка отшвырнула его гораздо дальше – и с большей силой бросила вперед, и что-то сладко оборвалось внутри, и тело стало легким, почти невесомым, и Джангилар почувствовал: пора!

Кто-то из охранников обернулся, в первый миг не поверил своим глазам, но тут же понял: самая интересная часть представления происходит за спинами зрителей! Стражник заорал во все горло. И в это мгновение беглец разжал руки, пролетел над стеной и канул вниз.

Если всплеск воды и донесся до стены, он пропал в свирепой ругани и гневных криках. Разом забыв про циркачей, все обернулись к черноволосой женщине, которая уже летела к свободе – совсем рядом, а не поймать…

Нурайне, как и брату, хватило двух сильных взмахов веревки. За это время никто не успел даже зарядить арбалет. Женщина огромной птицей перелетела стену и исчезла внизу.

Рифмоплет, выглядывавший из люка, облегченно вздохнул и поспешил вниз по лестнице.

Хорошо, что предусмотрительный и благоразумный Аур-мет пропустил на узкой лесенке стражников вперед. Только это и спасло его, когда сверху обрушился свирепый живой ураган.

Попятившись, Аурмет упал, покатился по крутым ступенькам – и догадался: замер, застыл, скорчившись на холодных плитах и отчаянно надеясь, что неведомый враг примет его в полумраке за мертвого.

Так и произошло, хвала Безымянным! Незнакомец в фиолетовом плаще и чешуйчатом шлеме стражника перешагнул через тела своих противников, склонился над Аурметом – страшное мгновение! – а затем поспешил к выходу. Следом спустился второй – тоже в одежде стражника.

На галерее послышались крики. Им ответил взволнованный голос с лестницы:

– На ступеньках трое наших… зарублены… Грайанцы проклятые!

«Да это же один из преступников! » – ахнул про себя Альбатрос. Хотел было крикнуть, чтобы стража схватила наглеца и его сообщника, но вовремя прикусил язык.

Схватят негодяев – ну и что? Какая польза Аурмету? Заслуга поимки грайанцев будет приписана Хранителю. А дарнигара спросят: как это он – целенький, без единой царапины – пропустил врагов с крыши на галерею?

А так все хорошо: дарнигар контужен при отражении налета на крепость. Второпях выскочил без шлема, вот и получил по голове. Мечом. Плашмя. Пусть без него ловят кого хотят. Не поймают – тем хуже для старого Тагитума.

Когда Аурмета найдут, он постонет немного для убедительности, красиво обвяжет голову куском белого полотна – и немедленно к Нуренаджи! Ему есть что рассказать тому, кто завтра станет королем.

Он, Аурмет, сквозь полусмеженные ресницы разглядел склонившегося над ним злодея. И не просто разглядел – узнал!

Да разве забудешь переговоры у стен крепости Найлигрим! Аурмет сопровождал тогда короля – трубил в рог, вызывая грайанцев на переговоры. Сам напросился: историческое событие…

У всех Альбатросов зоркие глаза и прекрасная память на лица. Аурмет хорошо разглядел стоящего на стене высокого человека – каштановые волосы, широкие плечи, дерзкое лицо с высоким лбом, твердым подбородком и густыми, почти сросшимися бровями. То ли Хранитель крепости, то ли, как потом говорили, самозванец, выдававший себя за Хранителя…

В полутемной конюшне царили суета и неразбериха. Стражники поспешно набрасывали на лошадей седла, затягивали подпруги, выводили коней к воротам. Подъемный мост уже опускался с надсадным скрежетом, лязгала решетка, открывая путь. В спешке никто не вглядывался в лица дюжих парней в фиолетовых плащах, которые взлетали в седла и направляли лошадей на мост.

Погоня волчьей стаей вылетела из ворот замка. Ралидж и Рифмоплет скакали бок о бок. Когда отряд промчался мимо шарахнувшихся с дороги циркачей, поэт еле сдержался, чтоб не махнуть Ингиле рукой.

– Удираем? – возбужденно шепнул Ильен Ингиле.

– Ни в коем случае! – твердо ответила девушка. – Мы ж тут ни при чем! – И громко, весело закричала: – Видно, представлению конец? Всех зрителей мы разогнали своими песнями и плясками? Эй, добрый господин… ты-ты-ты, красавчик у ворот! Нам бы тут заночевать… нас трое всего, много места не займем!.. Да вижу-вижу-вижу, что здесь не постоялый двор! На постоялом дворе платить надо, а здесь, может, и задаром бы пустили – а, красавчик?.. Чего-о? Куда-а я должна катиться? Не дождешься, козел кривомордый! Сама туда не пойду и братику не позволю!.. Ладно, братик, подбери-ка быстренько монетки, вон нам сколько благородные господа набросали…

## 42

День склонялся к вечеру. В маленькое окошко виднелись лишь клочки облаков и край деревянной крыши соседнего дома. Но стоящий у окошка Джилинер мысленным взором видел весь Джангаш. Чародея забавляла мысль, что горожане преспокойно заканчивают свои дневные дела… и никто даже не подозревает, что в город прибыл настоящий повелитель. Не глупец Нуренаджи, который сейчас живет предвкушением завтрашней коронации, а истинный государь. И ни торжественной встречи, ни приветственных криков… а вместо дворцовых покоев – скромная комнатушка на постоялом дворе. Интересно, войдет ли эта каморка в летописи и баллады? Или король-Ворон останется в веках загадочным незнакомцем, ниоткуда возникшим в городе перед коронацией?

Джилинер ласкающе коснулся кончиками пальцев браслета на левом запястье. Необычный браслет – широкий, гладкий, с мягко округленными краями и глубоким зеркальным блеском. Недавнее изобретение, частица волшебного зеркала, которое теперь всегда с собой…

Подняв повыше левую руку, Ворон залюбовался, как в сияющей полосе искаженно отражаются серое бревно стены, часть дверного косяка, человеческий глаз и бровь над ним…

Глаз? Бровь?

Ворон резко обернулся: кто осмелился его беспокоить?!

Бесшумно вошедшая женщина застыла у дверей. Тощая, долговязая, с блекло-русыми волосами и мелкими, неприметными чертами лица. Линялая кофта, юбка до полу…

Но чародей ни на мгновение не подумал, что это здешняя рабыня. Пусть Джилинер никогда не видел этого невзрачного лица, но ему было знакомо тупое равнодушие взгляда. Эти глаза умели менять выражение – но лишь тогда, когда это было действительно необходимо.

– Я доволен тобой, – негромко сказал Ворон. – Ты хоть что-то сумела сделать.

В оловянном взгляде женщины не промелькнуло ни искорки мысли или чувства, но тонкие бледные губы дрогнули, уголки их раздвинулись. Неестественная, словно нарисованная, – но все же улыбка!

Неожиданно для себя Ворон растрогался. Эта Глиняная и впрямь лучше двух первых, ныне покойных болванов. Сочла нужным показать, что польщена хозяйской похвалой! Без приказа! Четвертый, может, и умнее, да непонятный какой-то, из рук выскальзывает… Простое дело не может довести до конца… словно пытается предоставить жертву судьбе… Ладно, об этом негодяе потом…

– У меня для тебя срочное дело. Найди и убей одну женщину – она сейчас в Джангаше.

Чародей на ладони протянул Третьей узкий матерчатый поясок – зеленый, с кисточками на концах. Недавно люди предусмотрительного Ворона побывали в Найлигриме и похитили тот поясок у супруги Хранителя. По-разному может маг использовать вещь, принадлежавшую другому магу. Но сейчас оставалось время лишь для самого простого способа.

Третья всем телом подалась к господину, склонилась над его ладонью. Черты ее лица размылись, челюсти и нос выдвинулись вперед, кожа быстро начала покрываться короткой жесткой шерстью. И вот уже на узких плечах – нечто вроде рыжей собачьей морды… Гончая!

Маг с интересом наблюдал, как существо, часто дыша, обнюхивало зеленый поясок.

– Запомнила запах?.. Вот и умница! А теперь надо подумать, в каком обличье ты подойдешь к госпоже. Лучше не убивать ее на глазах у всех – отведи куда-нибудь в глухой закоулок… Думаю, я смогу подсказать тебе, чей облик принять, чтобы не спугнуть Волчицу!

Высокородный Аурмет брел по темнеющей улочке. Альбатроса не сопровождали ни стражники, ни слуги. Вообще-то он направлялся к своему городскому дому, но сбился со знакомого пути и шел слепо и бездумно, куда несли ноги.

Какой удар! Все вышло совсем не так, как он рассчитывал! Не удалось спихнуть с должности старого Тагитума, не удалось показать себя героем, не удалось смягчить сердце принца рассказом о загадочном грайанце… Как он мог забыть, что нельзя соваться к разгневанному Вепрю! Вот Тагитум – вроде бы не так уж сведущ в тонкостях придворной жизни, а догадался, прислал вместо себя с дурной вестью стражника! Говорят, этому стражнику по зубам перепало… А уж на него, на Аурмета, как орал будущий король Силурана! Кричал, что два идиота, дарнигар и Хранитель, преподнесли ему подарочек по случаю коронации. И если Аурмет не может уследить за пленником, запертым на семь замков, то зачем такая бестолочь вообще на свете живет?.. Ах, грайанца он узнал? А почему не убил на месте? Как он смеет, живой и невредимый, стоять перед своим повелителем и что-то вякать?..

Оторвавшись от невеселых мыслей, Аурмет обнаружил, что оказался где-то на окраине. Альбатрос не представлял себе, куда выведет его эта грязная, кривая, стиснутая обшарпанными домишками улица. Надо у кого-нибудь спросить дорогу, но у кого? У мерзкого нищего в язвах, один вид которого вызывает тошноту? У сгорбившейся под вязанкой хвороста старухи, злобно сверкающей глазами из-под засаленного платка (не иначе как сама Многоликая!)? У высокого, плечистого детины в кожаной куртке, что упругой походкой идет впереди (наверняка уличный грабитель!)?..

В этот миг парень в кожаной куртке, словно почувствовав взгляд Аурмета, настороженно обернулся. Лишь на мгновение. И пошел дальше.

А у высокородного господина задрожали ноги, сердце ударило с перебоями, комок воздуха заблудился в горле – выдох или вдох?

По загадочной недоброй улице от Аурмета удалялся тот самый грайанец, что утром склонялся над ним с мечом в руке. Хранитель крепости Найлигрим.

Альбатросу и в голову не пришло догнать злодея и крикнуть: «Стой! Ты арестован! » Но и беспомощно топтаться на месте было нельзя: гнев принца Нуренаджи не был простым сотрясанием воздуха. Аурмет, как и все в Стае, помнил слова, которые обронил однажды вожак: «Те, кто пойдет за мной следом, будут жить не очень-то спокойно. Но они будут жить».

Мысли об этом гнали Аурмета за маячившей в конце улицы ненавистной спиной. Впереди – беда, позади – беда… О боги, за что так? Пощады, Всемогущие! Разве Аурмет когда-нибудь скупился на жертвы?!

И боги услышали, услышали, услышали!

Из глухого проулка, черным проемом угрюмо выглядывавшего на улочку, послышались веселые крики, хохот, обрывки песен.

Был уже здесь Аурмет! Был! Приводили его сюда друзья из Стаи! В этом самом проулочке есть неприметный дом – большой, но обшарпанный, грязный, с наглухо закрытыми ставнями. Но внутри – свет, уют, роскошь: ковры, хрусталь, курильницы с благовониями, разбросанные на полу атласные подушки. Негромкая музыка, чудесное вино и рабыни, искусные не только в музыке и танцах…

Нет, Аурмет не тратил времени, смакуя воспоминания. Они нахлынули лишь на мгновение – но так отчетливо и ярко, что тело обожгло огнем желания, такого нелепого и неуместного сейчас…

Но лишь на миг. Опомнившись, Аурмет ринулся в проулок – туда, где, наплевав на траур, хохотало, пело и ругалось его спасение.

За двери вывалилась порядком подгулявшая компания. Пятеро! И все из Стаи! Не всех Альбатрос знал по имени, но каждому был рад, как потерянному и вновь обретенному брату Ну конечно, заранее празднуют завтрашнюю коронацию. И в отличие от него, дурака, догадались захватить с собой охрану. Вот какие дюжие рабы с факелами! Вот какие бравые наемники с мечами!..

Видно, не так уж пьяны были Дети Кланов – быстро поняли, о чем взволнованно и сбивчиво говорит Альбатрос. Они еще не знали о побеге Джангилара. А узнав – взрычали, сразу послали вперед двоих наемников, запаслись в доме веревками и всей сворой рванулись по следу.

Везение уже не оставляло Аурмета: один из высланных вперед наемников у поворота махнул им рукой. Сыновья Кланов бегом подтянулись и выглянули за угол.

На темной, но еще не опустевшей улочке стояла у высокого забора женщина. Лица ее не было видно – лишь густые черные волосы. Рядом с ней робко озирался щупленький белобрысый парнишка.

Плечистый грайанец подошел к ним. Женщина коротко вскрикнула и припала к его груди, не обращая внимания на устало бредущих мимо вечерних прохожих.

– Обоих берем или только его? – деловито спросил наемник.

– Обоих, – ответил Аурмет. – Она же наверняка сообщница.

– Нет, – тревожно перебил Альбатроса бледный юноша (Аурмет узнал младшего брата Верджита, недавно спятившего чародея из Клана Лебедя; вот только имени юнца он вспомнить не смог). – С ними так просто нельзя! Я чувствую… чувствую силу!

– Ты чародей? – быстро спросил Аурмет.

– Н-не совсем, – покраснел юноша. – Сам пока ничего не могу… но магию узнаю безошибочно. А здесь она прямо волной катится!

– Так что же делать? – растерялся Альбатрос. Юноша гордо извлек откуда-то из складок одежды черный шнурок, завязанный в петлю:

– Это мне брат подарил! Любому колдуну на шею набросить – он колдовать не сумеет…

Аурмет осторожно выглянул из-за угла. Черноволосая, взмахивая рукой, что-то взволнованно говорила. Широкоплечий грайанец согласно кивал.

– Кто из них маг?

Юноша замялся. Но выдать свои сомнения показалось ему постыдным.

– Мужчина, – сказал он с уверенным видом.

– Берем обоих, – решил Альбатрос. – Грайанцу – шнурок на шею… и пасть сразу завязать, чтоб заклинаний не читал. Шнурок шнурком, а кляп во рту надежнее…

Пилигрим пробирался по узким улочкам в «Золотую синицу», где пестрая компания назначила место сбора. Он мог быть доволен: беглецы сданы с рук на руки Фаури, а уж та проводит их… ну, где там Айфер лачужку снял… И неплохо удалось поморочить головы преследователям. Попробуй погонись на конях за челноком, если по берегу натыканы домишки бедноты… еще и заборчики понаставлены, как будто здешней нищете есть что беречь от завистливых глаз…

Но Пилигрим думал сейчас не о завершенном славном деле. И не вспоминал про Храм Всех Богов, куда стремился напролом сквозь опасности. Нет, голова и сердце его были заняты другим.

Помогая выбраться из челнока сестре грайанского короля, которая сильно ушиблась и наглоталась воды, Фаури вскинула на Пилигрима свои удивительные синие глаза и быстро сказала:

«Пожалуйста, береги себя. Не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое. Именно с тобой».

И теперь Пилигрим на ходу перебирал каждое драгоценное словечко этой дивной фразы, время от времени выныривая из своих сверкающих грез и спрашивая у прохожих дорогу к «Золотой синице».

Он был углублен в серьезнейшее обдумывание тончайших оттенков смысла, заложенного в словах хрупкой девушки с глазами цвета подснежников, когда в ноги ему подстреленным зайчонком кинулся зареванный Ильен.

Продолжая счастливо улыбаться, Пилигрим за шиворот поднял мальчишку, поставил на ноги:

– Что случилось? Где Ингила, где остальные?

Мальчишка задыхался от слез, пришлось встряхнуть его за плечи. Начав говорить, Ильен неожиданно четко и связно изложил ситуацию – и рассказ этот согнал улыбку с лица Пилигрима.

Оказывается, Ильен вместе с Ингилой и Тихоней пришел в «Золотую синицу», где ждала госпожа Арлина. Циркачи спросили себе жареную курицу, а госпожа не могла усидеть под крышей – о муже беспокоилась. Вышла пройтись по улочке, Ильен за ней увязался. Тут как раз Хранитель подошел, и все так хорошо было… Вдруг из-за угла вывалилась какая-то орава и напала на Сокола и госпожу. Ильен пытался драться, но кто-то крикнул: «И мальчишку прихватите! » Ильен испугался и убежал. Потом опомнился, решил вернуться – и заблудился…

– Ладно, успокойся! – потрепал его по плечу Пилигрим. – Пойдем к «Золотой синице». Может, Ингила видела, куда…

Он не договорил: из-за поворота показались трое стражников. Пилигрим почтительно отступил к забору, давая им пройти. Патруль миновал было юношу и мальчика, но вдруг один из стражников – толстый, кругломордый – остановился:

– А ну, парень, поверни голову… Вроде я тебя где-то видел…

Пилигрим неохотно взглянул стражнику в лицо. Ильен, снизу вверх с тревогой наблюдавший эту сцену, увидел, как физиономия толстяка резко побагровела, глаза выпучились. Можно было поручиться, что и волосы под медным шлемом встали дыбом. Из горла стражника вырвался невразумительный звук – то ли хрип, то ли клекот. Остальные стражи порядка в недоумении уставились на своего приятеля.

Пилигрим не стал дожидаться объяснений. Легко перемахнув забор, он бросился наутек. Стражники, как почуявшие дичь псы, сиганули следом. Последним вскарабкался на забор и плюхнулся на ту сторону толстяк.

Ильен припал к щели, увидел в сумерках копошащуюся кучу тел. Пилигрим схвачен!

Содрогаясь от беззвучных рыданий, мальчик побрел прочь. Что делать? Найти «Золотую синицу»? На нем, Ильене, лежит какое-то проклятье! Не навлечь бы его на славную, веселую Ингилу…

И тут пронзительно-остро Ильен понял, что не за Ингилу болит у него душа. И не за Пилигрима, которого, конечно, жаль…

Невыносимо даже думать о том, что схвачены Сокол и Волчица!

Нахлынули воспоминания, одно мучительнее другого. Вот Арлина, ласково смеясь, пытается причесать его непослушные вихры. Вот Ралидж, ловко играя деревянным мечом, раз за разом терпеливо показывает ему прием «радуга над лугом»…

Его семья. Его единственная семья. Как же он раньше этого не понимал? Как он мог быть такой самовлюбленной свиньей?

Ведь и в эту передрягу Ралидж и Арлина попали из-за него! Сидели бы сейчас спокойно дома…

Впереди послышалась брань. Ильен вскинул голову и обнаружил, что выбрел к городским воротам. Стражники опускали решетку. Рядом, вцепившись лапищами в поворотный барабан и не давая стражникам закончить дело, стояла гигантская толстуха в пестром наряде. За ее спиной жались три размалеванные девицы помоложе и посмазливее. При всей своей неискушенности Ильен понял, что это не бродячий театр и не цирк. Толстуха свирепо орала, что она со своими «крошками» не может ночевать в придорожной канаве. А стражник втолковывал ей, что впускать-выпускать никого не велено, а почему – он и сам не знает…

Через эти самые ворота Ильен утром вошел в город. Вернее, въехал – на телеге, которую они нашли в сарае постоялого двора. Хранитель в крестьянской одежде шел рядом с телегой, держа вожжи и покрикивая на ленивую лошадку, тоже трофейную…

А теперь Сокол в беде! Чего бы Ильен не отдал за то, чтобы его спасти! Больше всего на свете он хотел бы сейчас стать могучим и грозным, как… как…

Как дракон.

Перед глазами, словно наяву, взметнулось черное крыло, распахнулась бездонная зубастая пасть.

Эрвар остался в глубоком овраге неподалеку от города. Ночью он поймал и сожрал дикую свинью и теперь отлеживался, переваривая добычу…

Толстуха в пестром продолжала кричать на стражу. Мальчик напряженно, сосредоточенно взглянул в ее сторону. Затем пригнулся и со всех ног кинулся под черную каменную арку, нырнул под полуопущенную решетку. Один из стражников, увлеченный спором, даже не обернулся, а второй попытался схватить мальчишку за шиворот. Ильен увернулся, больно ушибся головой о прут решетки, но не остановился. Стражник что-то кричал вслед, но все заглушали удары крови в висках.

Мальчик бежал до поворота дороги. Здесь он рухнул среди высоких кустов и в отчаянии начал думать о том, что натворил.

Позади остался город. Враждебный, незнакомый, чужой… но – город. Люди.

Впереди – чернеющий лес. Волки, рыси, нежить. Скоро опустится ночь… И в этом лесу надо найти овраг, к которому Ильен почти не помнит дороги! Что делать? Бегать с воплями: «Эрвар, Эрвар! » – и в ужасе представлять себе, кто может прийти на голос?..

В лесу глухо заухала сова. У Ильена мороз прошел по коже.

А если он найдет Эрвара – захочет ли тот разговаривать с мальчишкой? Ну, сожрать, наверное, не сожрет, но и слушать не станет. Зачем дракону людские хлопоты? И что ему просьбы Ильена? Так, цыплячий писк под ухом…

Может, еще не поздно все исправить? Вдруг стражники еще препираются с той бабой? Вернуться, заскулить: мол, дяденьки добренькие, простите, это я выскочил на спор с мальчишками, смелость показывал… Пожалеют, пустят… Найти Ингилу и Тихоню, переночевать в безопасности на лавке в трактире…

Ильен встал на ноги. Над верхушками кустов призывно чернел край городской стены.

Вот-вот, вернуться. Провести ночь в уюте и тепле. А утром стоять в толпе на площади и смотреть, как казнят Ралиджа, Арлину, Пилигрима…

Ильен стиснул кулаки и тоскливо оглянулся. Вокруг были не просто кусты, а подлесок, преддверие недоброй чащи. Но мальчик уже не думал об ужасах леса. Он нашел взглядом сухое дерево и, царапая в кровь руки, отодрал от него увесистый сук. Взвесил дубинку на руке – и разом исчезли сомнения и страх. Все у него получится. Он найдет этот овраг, он уже вспомнил, в какую сторону надо идти. И дракона он уломает как-нибудь…

Тяжелый сук в руке напомнил о деревянном тренировочном мече. Ильен, зло усмехнувшись, проделал ненавистный прием «радуга над лугом». И получилось! Впервые в жизни! Красиво, чисто!

Видели бы сейчас Ильена мальчишки из крепости, всегда дразнившие его за трусость!

– Волки, да? – в полный голос спросил он. – Нежить, да? А ну, кому первому в лоб? Мой отец был разбойником!

Значит, так: вдоль дороги до второго поворота, налево в чащу, напролом до ручья, а дальше вверх по течению…

– Но, мой повелитель, нужна ли нам смерть этого человека? Ведь ему известно, где скрывается грайанский король… – осторожно удивился из-за плеча Нуренаджи долговязый Сын Клана Акулы с жутковатой зубастой маской на голове.

– Нет!! – сорвался на визг Нуренаджи – но тут же взял себя в руки и продолжил с достоинством: – Нет! Все, что нужно, нам расскажет его сообщница. А колдуна казнить немедленно, не развязывая пасти!..

Принц понимал, что поступает нерасчетливо. Может быть, сообщница грайанца не знает ничего – и Нуренаджи своей рукой обрывает нить, ведущую к высокородным беглецам.

Но есть то, что сильнее здравого смысла: страх. Этот страх – древний, дремучий – поселился в душе Нуренаджи в тот миг, когда принц увидел бессмысленные, словно выжженные изнутри глаза Верджита. Страх, который из века в век гнетет человеческие души, заставляет их сжиматься и дрожать. Страх перед чародейством.

До сих пор Нуренаджи считал магическую силу благословением, даром богов. Переживал, что не отмечен Безымянными… завидовал Верджиту…

Но когда чародей-Лебедь был раздавлен чужим колдовством, Вепрь содрогнулся. Ему показалось, что он стоит нагим на пронизывающем до костей ветру. Что защитит от магии? Мечи стражи? Дворцовые решетки, засовы и замки? Текущая в жилах чистая кровь великого предка? Лебедя его кровь не спасла…

Узнав, что схваченный грайанец оказался чародеем, Нуренаджи произнес: «Казнить! » – раньше, чем успел подумать: а выгодно ли это ему? Не до выгоды было – он спасался от леденящих приступов ужаса.

Потом он прикажет пытать женщину-сообщницу. А если это ничего не даст – что ж, отыщет беглецов как-нибудь иначе. Но вражеский колдун должен быть убит! Сразу! Сейчас! На глазах у своей девки – она потом сговорчивее будет…

Неважно, что Нуренаджи еще не король и не может отдавать приказы палачу. Стая сделает все сама. Казнь была любимой игрой их детства: с соблюдением должных церемоний они рубили головы связанным собакам. Все окончилось, когда был казнен раб, доносивший королю на принца и его друзей. Старик до последнего мгновения думал, что молодые господа забавляются, что это не всерьез… Нуртор узнал, разгневался – и кровавые игры пришлось прекратить.

Но теперь – кто посмеет остановить Нуренаджи?

Полумрак – и отчаяние. Огонь факелов – и лютый ужас. Негромкие голоса – и надвигающееся безумие.

Нет, Арлина не вспомнила о своем пророческом видении: темный зал, полотнища паутины с потолка, мрачное сооружение, покрытое черным сукном, и человеческие фигуры с птичьими и звериными головами… Ничего этого она не вспоминала – просто билась в лапищах, державших ее за локти, извивалась, кричала.

Но кричи не кричи – жуткие нелюди уже валят на колени перед черным возвышением обмотанного цепями человека. Рот его завязан тряпкой, но видно, что на лице не страх, а гнев и ярость.

Высоченный урод с большой кошачьей головой поднимает топор. Почему-то его движения становятся невероятно медленными. Арлина понимает, что сейчас оборвутся две жизни – ведь ей не пережить любимого! Она пронзительно визжит в бессильной попытке остановить этот кошмар…

В бессильной? Ну нет! Визг освобождает таящуюся в Арлине силу. Звук, истончаясь, превращается в невидимый клинок, который уходит под черные своды и дробит потолок…

Но поздно – топор уже пошел по дуге вниз, с мерзким хряском ударил… Отрубленная голова падает с возвышения, катится к ногам женщины.

Арлина испускает новый крик, полный безудержного, смертельного отчаяния. Лапы, держащие ее локти, разжимаются. Женщина, не оглянувшись, бросается к отрубленной голове, падает перед ней на колени. Вокруг мечутся охваченные паникой нелюди, с потолка падают глыбы, но Волчица не думает о том, что и ей грозит опасность. Со смятенным сердцем наблюдает она чудо, подобное тому, что являлось ей недавно в Подгорном Мире.

Черты мертвого лица вдруг начинают меняться… но ведь это женщина?! Чужие, незнакомые глаза застывшим взором смотрят в неистовые глаза Волчицы – за миг до того, как голова вспыхивает легким прозрачным пламенем.

Арлина поднимается на ноги – это удается ей не сразу – и непонимающе оглядывается. Обрушился потолок, рухнула часть стены, вокруг мертвые и оглушенные люди – если, конечно, это люди…

Пошатываясь, Арлина выходит в пролом. Она ничего не хочет понимать, ей просто нужно уйти отсюда. Она устала.

Снаружи – ночная прохлада, осенний голый сад и какие-то люди с факелами. Бегают, кричат… Арлина проходит меж ними, как призрак. Калитка в стене. Рядом – ошалевший стражник, который не знает, как ему быть: бежать на крики или не оставлять пост? Последние неистраченные капли магической силы ведут и направляют Арлину. Она вскидывает перед собой руку и коротко, пронзительно вскрикивает. Калитка вылетает наружу, словно выбитая чудовищным ударом. Волчица молча проходит в открывшийся проем, не взглянув на рухнувшего на колени стражника.

Без единой мысли, с онемевшей душой идет она по ночному городу. Запутанный клубок улиц ложится ей под ноги, но чародейка без колебаний выбирает дорогу, не отдавая себе в этом отчета. Просто идет, не понимая, куда и зачем. И не удивляется, когда из мрака ей навстречу появляется человек.

– Ну, храни тебя боги… да где ж тебя носит? Я ищу, ищу… весь город, от стены до стены… Ты в порядке? Ну-ка, посмотри на меня, солнышко мое! Да что случилось?!

Нет, она не может поднять глаза. Может лишь уткнуться в пахнущую кожей куртку, почувствовать на плечах кольцо надежных крепких рук и отчаянно, горько разреветься.

– Ох, да что ты… да как же, родная… Если кто обидел, только скажи… в клочья гада… Ну пойдем, пойдем, не на улице же до утра стоять!

Но она не в силах сделать ни шагу. И как же хорошо, что человек, без которого нельзя жить, подхватывает ее на руки и несет, словно ребенка! Какое счастье, что можно откинуть голову на его плечо и благодарно затихнуть, всей душой впитывая накатившую волну счастья!

И если это сумасшествие – пусть не дадут ей боги очнуться! Пусть безумие длится до самой Бездны!

## 43

Холодное серое утро с висящей в воздухе сеткой мороси совсем не наводило на радостные мысли. Жрецы в своих легких белых и алых одеяниях мерзли, но не показывали виду. Народ вяло стекался на площадь к Храму Всех Богов: хоть и мерзкая погода, но почему бы не поглазеть на коронацию? Тем более что в торжественный день все равно велено закрыть все мастерские. И лавки тоже, кроме тех, что торгуют съестным… Но настоящий праздник начнется позже – когда на трех городских площадях будет выставлено бесплатное угощение…

От одного зеваки к другому перепархивали невероятные рассказы о том, как некие колдовские силы ночью разрушили полдворца. Что это означало – не знал никто, но все сходились в одном: для короля Нуренаджи это скверное предзнаменование. Пожалуй, и для Джангаша тоже. Да и для всего Силурана…

Так что восторженного ликования не замечалось ни в толпе, ни в храме. Но, вероятно, несчастнее всех здесь был тот, кого называли Незаметным. Кожей, нервами ощущал он угрозу для своей скромной, не бросающейся в глаза особы. Принц Нуренаджи его ненавидит – король Нуренаджи сотрет его в порошок. Предчувствуя такой оборот событий, поставил он в свое время на Тореола – и проиграл.

Непоправимая ошибка! Первый серьезный промах, который станет последним! А ведь Незаметный был полезен двум государям – и мог быть полезен третьему. Но Нуренаджи слишком глуп и прямолинеен, чтобы это понять. Он опирается на высокородных горлопанов из Стаи – ну и дождется, что они начнут командовать своим вожаком…

Впрочем, Незаметный не даст просто так себя смять и выбросить! Не для того прошел он неимоверно трудный и скользкий путь от дворцового вольноотпущенника до безымянной королевской тени. Он служил не за должности и награды, наслаждаясь самой близостью к власти. Никто так не знал законы – с лица и с изнанки. Никто не способен был так ловко распутать нити любого злодеяния, затрагивающего безопасность или доброе имя государя. Никто не умел так вовремя возникнуть за плечом повелителя, шепнуть умный совет – и сразу исчезнуть, так что король воспринимал сказанное как собственную мысль…

Вот жрецы встрепенулись, запели гимн. Стражники поспешно раздвигали толпу. От дворца на площадь вступила процессия, которую возглавлял слепой главный жрец. За ним шел принц Нуренаджи – бледный, с черными кругами под глазами, с полотняной повязкой на голове. На повязке проступали бурые пятна. Совершенно не торжественный вид молодого Вепря всколыхнул толпу, заставил зашушукаться.

Незаметный поежился. О Безликие, что теперь будет?!

Пилигрим, измученный и отчаявшийся, брел наугад по кривой улочке. Она была безлюдна, лавки по случаю праздника были закрыты. На какое-то мгновение юноше показалось, что он совсем один в мертвом городе.

Эта ночь была кошмаром наяву. Погоня шла за ним по следу, иногда настигала, но каждый раз удавалось расшвырять стражников и продолжить безнадежный бег, высасывающий из мускулов последние силы. За всю свою жизнь Пилигрим не был так явно и страшно в положении загнанного, обложенного со всех сторон зверя. К трем стражникам присоединились другие, погоня казалась вездесущей, она убивала желание бороться.

Вот и сейчас: позади, ломая напряженную тишину, послышались крики преследователей. Пилигрим прибавил шагу – бежать он уже не мог. Юноша действовал не задумываясь, не зная, где искать спасения. Воля тянула вперед мучительно ноющее тело, а разум словно оцепенел.

Внезапно над крышами домишек возникла высокая, нарядная кровля. Сверкнули отделанные металлом фигурные карнизы. Издали донеслось пение жрецов.

И сердце злее ударило в грудь беглеца. И тупая тоска сменилась неистовой надеждой. И невыносимая усталость сгорела в рывке мускулов. И страх утонул в яростной мысли: жаль, нет оружия!

Не сегодня он стал государственным преступником. Много дней перед его глазами стоял призрак эшафота.

Но сейчас близка была цель, к которой он шел день за днем.

Храм Всех Богов.

Единственное место в Силуране, где изгой мог получить убежище.

Пронзительная музыка ударила по нервам толпы, разгоняя сонную одурь, наполняя сердца благоговейным трепетом. Наконец-то до каждого торчащего на площади горожанина – равнодушного, промокшего, невыспавшегося – дошло, что перед ним разворачивается историческое действо, о котором можно будет, вовсю приукрашивая, рассказывать детям и внукам. Народ взбодрился, с одобрительным интересом уставился на широкую лестницу, где простерся ниц Нуренаджи, смиренно моля Безымянных о покровительстве и снисхождении. Над ним слепой жрец широко развел руки, готовясь заключить в объятия будущего короля, когда он закончит молитву, поднимется на ноги и войдет в храм.

В задних рядах толпы, за спинами зевак, стоял бледный чернобородый человек. Наглухо запахнутый плащ надежно скрывал от посторонних глаз то, что не надо было показывать раньше времени: расшитый серебром черный бархатный камзол и цепь с большой, заметной издали фигуркой ворона.

Джилинер тонкими пальцами гладил зеркальный браслет на левом запястье и холодно рассчитывал момент, когда эффектнее всего можно возникнуть на ступенях храма рядом с этим ничтожеством Нуренаджи, который и не подозревает, что доживает свои последние мгновения.

Пилигрим вырвался из узкой улочки на площадь возле левого крыла храма, как раз перед священным бассейном, облицованным светлым мрамором. По ту сторону бассейна высилась каменная арка – один из входов в храм.

Народу здесь почти не было – что тут смотреть, все события разворачивались на другой стороне. А те немногие, что здесь торчали, врассыпную кинулись от беглеца, которого неотступно преследовали два стражника.

Не останавливаясь ни на миг, Пилигрим спрыгнул в бассейн и побрел по пояс в холодной мутной воде – напрямик к храму.

Молодой стражник в запале чуть не прыгнул следом, но в плечо его вцепилась рука старшего приятеля:

– Ку-уда? Сдурел?!

– Да… но он же…

– Ему-то как раз можно. Ты что, не понял, за кем гонишься? А ну, бегом по бортику!

Бассейн имел форму полумесяца, поэтому пересекающий его напрямую беглец получил небольшой выигрыш во времени. Увы, воспользоваться им Пилигрим не успел: у противоположного бортика поскользнулся, с головой ушел под воду. Рука в поисках опоры зашарила по стенке бассейна, по локоть провалилась в невидимую с берега нишу… и пальцы сомкнулись на деревянной рукояти!

Подбежавшие с двух сторон стражники, которые уже собирались вытащить на берег жалкого, мокрого, сломленного беглеца, в ужасе шарахнулись от взвившейся над водой массивной секиры. Человек, вскинувший ее, оскалился так свирепо, что стражники поняли: он перешагнет через их трупы и пойдет своим путем.

Словно невидимая волна размела стражников в стороны. Беглец, стискивая рукоять секиры, шагнул под высокую арку – и стал недосягаем для погони.

Двое юношей в алых одеяниях приблизились к главному жрецу, готовясь подать в подставленные ладони слепого две чаши – одну с зерном, другую с водой из Тагизарны. Жрец должен был опорожнить обе чаши под ноги будущему королю, дабы грядущие годы его правления стали для Силурана обильными и радостными.

Однако протянутые ладони остались пустыми. Слепой жрец с изумлением и тревогой услышал, как в стройное пение влились крики смятения и ужаса, как смолкла музыка, как над толпой пронесся громкий гул.

Но он не мог видеть человека, который, возникнув из-за колонн, дерзко растолкал жрецов и встал перед Нуренаджи, тяжело опираясь на секиру.

Никто сейчас не назвал бы добродушным и веселым это лицо с пылающими глазами, с окаменевшими скулами, с гневно сдвинутыми бровями.

Нуренаджи отшатнулся, словно перед ним наяву возникло одно из тех чудовищных видений, что в последнее время терзали его по ночам.

– Требую справедливости! – загремел пришелец голосом, который не уступал рыку покойного короля. – Я, Тореол Скала Встречи из Клана Орла, Ветвь Изгнания, во имя богов и моей высокой крови требую, чтобы мне ответили: почему я объявлен государственным преступником? Нуренаджи, ты не наденешь корону, пока не докажешь, что я, старший принц, действительно виновен в измене!

Толпа обратилась в слух. Зрелище коронации на глазах у всех превращалось в нечто куда более драматичное и захватывающее.

За спинами толпы Джилинер сжал свои тонкие губы так, что они побелели. Длинные пальцы гладили зеркальный браслет. Вмешаться?.. Пожалуй, рано. Пусть один из принцев уничтожит другого, а Ворон займется уцелевшим. Может получиться красиво.

Но секира, секира!.. Как же этот вынырнувший из неизвестности мерзавец ухитрился разыскать ее в подводном тайнике? Ведь это ломает весь замысел…

А если так: когда в живых останется лишь один принц, Секира Предка взовьется в воздух и сама зарубит недостойного претендента на престол. А потом, перелетев через головы толпы, покорно ляжет в руку Ворона… Неплохо, совсем неплохо!

Джилинер позволил себе легкую улыбку.

А Нуренаджи оправился от потрясения – и грозно ощерился, разъяренным кабаном двинулся на двоюродного брата:

– Ты посмел явиться сюда, предатель? Как ни странно, ярость врага помогла Тореолу успокоиться. Он ответил так же громко, даже с насмешливыми нотками:

– Ты называешь меня предателем – но какие у тебя доказательства, кроме невнятных слов выжившего из ума старика? Вот я, Нуренаджи! Я не прячусь! Если докажешь мою вину – сам взойду на эшафот. Я хочу разобраться в этом темном деле, это мое право! Прикажи начать расследование… если, конечно, не боишься.

– Боюсь? – побагровел Нуренаджи. – Ты хочешь сказать, что я трус?!

– Не «хочу сказать», а уже сказал!

– Я не стану тратить на тебя время, – с ненавистью ответил Нуренаджи. – Покойный государь объявил тебя преступником – и ты будешь убит. Без суда. Прямо здесь.

– Нет! – рванулся вперед слепой жрец. – Нельзя, мой принц! Никто не может убить человека в храме! Это кощунство!

– Я отвечу за это в Бездне… Эй, стража!

Стража замялась, затем неуверенно двинулась к ступеням. Тореол поднял секиру, готовясь защищаться. Толпа негромко зароптала.

– Назад! – крикнул жрец. – Святотатство! Сражение в храме!..

– Не будет сражения. – Нуренаджи немного отступил, не сводя глаз с широкого лезвия секиры. – Эй, арбалетчики!

Пристрелить его… Я кому сказал?! – заорал он, увидев, что стража колеблется.

Стрелы скользнули в прицельные канавки. Стража боялась гнева богов, но гнева принца она страшилась больше.

– Стойте! – раздался вдруг звонкий голос. Из толпы выскользнула тоненькая гибкая девушка в потрепанной дорожной одежде. Змейкой юркнув меж опешившими стражниками, она взбежала по ступеням. – Не стреляйте! Так же нельзя!

– Это что еще за девка? – изумился Нуренаджи новому действующему лицу. – А ну, убрать ее отсюда! Двое стражников поднялись по ступеням.

– Назад! – холодно приказала незнакомка. – Прочь руки от Дочери Клана Рыси!

Стражники попятились. Раз девчонка с растрепанными волосами и в неказистом наряде заявляет, что она Рысь, значит, так оно и есть.

– Вы не можете убить его просто так! – с отчаянным вызовом крикнула девушка. – Вы вообще не можете его убить! Он не преступник! Не знаю, в чем его обвиняют, но это все равно неправда!

Нуренаджи ничего не успел ответить этой агрессивной пичужке с ее голословными заявлениями, потому что в этот миг до площади докатилась волна криков. Она возникла на городской стене, где первыми завопили караульные. Крик подхватили прохожие на улице, лавина голосов хлынула по городу – и достигла храма.

Все разом взглянули в небо, откуда снижался черный дракон с перепончатыми крыльями.

Началась тихая паника. Передние ряды отхлынули от храма, сбивая с ног задних.

Джилинер, вовремя заметивший опасность (не дракона, а перепуганную толпу), легонько сжал пальцами зеркальный браслет – и очутился на каменном балкончике богатого дома, выходившего окнами на площадь. Хозяйка, молодящаяся толстуха, которая до этого мгновения увлеченно следила сверху за событиями, узрела дракона в небесах и незнакомца на своем балконе, издала кошачий вопль и потеряла сознание. Ворон нагнулся над женщиной, убедился, что обморок не притворный, довольно кивнул и, оставив толстуху валяться там, где упала, вернул свое внимание к тому, что происходило у храма.

А дракон уже опустился на ступени, повел из стороны в сторону головой на гибкой шее.

Силуранца трудно испугать – во всяком случае, надолго. Стража сомкнулась вокруг Нуренаджи, ощетинившись мечами. И даже толпа, в первый миг рванувшаяся в улочки и проулки, довольно быстро умерила свою прыть. Самые храбрые и любопытные начали осторожно возвращаться на площадь. Не каждый день прилетают драконы, Интересно же! А удрать всегда успеем…

Жрецы отступили под защиту священных колонн, но на утек не бросились, вдохновленные примером главного жреца, который застыл на месте, вытянув руки в жесте, отвращающем беду. Старик не бежал не потому, что был слеп и не мог должным образом оценить опасность. Нет, его чуткий слух разобрал в многоголосом шуме слово «дракон», уловил тяжелый свист крыльев, различил короткий стон ужаса, вырвавшийся из груди Нуренаджи. Но Жрец свято верил, что, как бы ни обернулись события, боги не дадут пролиться крови в храме.

А вот у Тореола такой уверенности не было: он помнил о подслеповатости дракона. Поспешно шагнув вперед, принц громко, отчетливо сказал:

– Эрвар, это я! Пожалуйста, не зашиби своих! Дракон обернулся на голос. И на всю площадь раздалось звучное, приветливое:

– Дружище, ты цел? Тебя никто не обидел?

На спине дракона, под откинутыми назад крыльями, зашевелилось что-то живое. Выскользнув из-под перепончатой! пелены, по драконьему боку, словно с ледяной горки, соскользнул худенький белобрысый мальчик. Быстро огляделся. Подбежал к принцу Тореолу, радостно прижался к нему:

– Ты жив! Как здорово! Это я… я позвал… я привел дракона! Звонкий голосишко пролетел над площадью – и успокоил многие перепуганные души. Дракон, который повинуется воле ребенка… может, это еще не кара за грехи людские, а?..

К сожалению, осмелели и стражники. Без команды лязгнули спусковые крючки трех арбалетов. Потревоженными птицами прокричали три тетивы. Три тяжелые короткие стрелы рванулись к голове дракона, метя в глаза.

Дракон успел пригнуть голову. Две стрелы ударили по твердому гребню и, потеряв боевой задор, брякнулись на мраморные плиты. Третья попала в черный валик надбровья, застряла среди чешуек. Эрвар раздраженно смахнул ее лапой.

Стражники, как и их стрелы, потеряли боевой задор.

– Вы с ума сошли, что за хамство! – возмутился дракон на всю площадь. – Сейчас же уберите арбалеты, больно ведь! Вы мне в глаз могли угодить!

И так хлестнул хвостом по ступеням, что полетели мраморные осколки.

Вот тут-то в игру вступил Незаметный. Он сразу понял: это его шанс! Его оружие против Нуренаджи!

Незаметный тихо встал меж двух колонн (он давно заметил, что с этого места голоса жрецов особенно четко и далеко разносятся над площадью). И заговорил негромко, но отчетливо и выразительно:

– В самом деле, к чему сейчас оружие? Неужели хоть кто-то не понимает, что происходит на наших глазах? Вершится последнее пророчество Отшельника Ста Пещер! Вот он, новый король, что приведет Силуран к счастью и процветанию! Явился в урочный день в Храме Всех Богов! И Секира Предка блещет в его руке! И крыло Орла, Великого Мага, незримо осеняет его! И дракон нарек его своим другом – мы все это слышали!

(Джилинер, на глазах у которого перетолковывалось придуманное им самим пророчество, с трудом сдерживался, чтобы не закричать: «Мошенник! »)

Нуренаджи не отличался особой храбростью, но за корону готов был драться насмерть! Не думая больше о том, что за плечом соперника стоит дракон, принц вскинул голову и гневно зарычал:

– Ага, и время потекло вспять пред очами его? Хватит болтовни! Я вижу только изменника с краденой секирой и дрессированным чудищем! Стреляйте в него, я приказываю!

– Не сметь! – повелительно вмешалась девушка, о которой из-за появления дракона все забыли. Скосив глаза на назойливую незнакомку, Нуренаджи увидел, что девица стоит уже не одна. Рядом без приглашения очутились еще две особы: высокая зеленоглазая красавица с великолепными черными волосами и мелкая девчушка в нелепом пестром наряде.

– Пора с этим покончить! – продолжала Рысь. Голос ее звенел на грани нервного срыва (и вполне понятно: слева от нее разевал пасть дракон, справа угрожающе глядели жала арбалетов). – Хватит называть хорошего человека предателем! Сейчас же, прямо здесь, разберемся в этой грязной истории! Я – хочу – знать – как – все – было – на – самом – деле!

И с последним словом госпожи на толпу, на жрецов, на стражников, на принцев и даже на дракона обрушилось видение.

Полутемным коридором идет высокая, прямая, очень старая женщина в простом черном платье. Она несет на подносе серебряный кубок с крышкой. Белоснежные волосы острижены очень коротко, так обычно стригут рабынь, но старуха больше похожа на жрицу: лицо строго и серьезно, каждый шаг – словно свершение древнего обряда…

Внезапно сбоку из стены – нет, из темной ниши – возникает вторая женщина в таком же платье и с такими же короткими волосами, только не седыми, а неприятного мышино-серого оттенка. Она вскидывает руки к горлу старухи. Та, не успев ничего понять, медленно оседает на пол, роняет поднос.

С нечеловеческой ловкостью вторая женщина одной рукой перехватывает поднос, не дав кубку упасть, а другой поддерживает потерявшую сознание старуху и укладывает ее в темную нишу. Затем с подносом в руках продолжает путь по коридору, подражая торжественной походке старухи. С каждым шагом в облике женщины происходят изменения: она делается выше ростом, плечи становятся прямее, волосы серебрятся чистой сединой… а главное – лицо… точная копия сухого, пергаментно-желтого лица рабыни.

Загадочная женщина-оборотень на миг задерживает шаг и, приоткрыв крышку, что-то бросает в кубок. Затем поворачивает за угол и оказывается перед высокой дверью, возле которой стоят двое часовых. Не бросив на охрану даже взгляда, женщина беспрепятственно входит в дверь и оказывается в опочивальне, где веселые служаночки, болтая и хихикая, разбирают на ночь пышное ложе под балдахином.

Вошедшая строго окликает служаночек, торжественно ставит поднос на столик у изголовья, обеими руками поднимает кубок к лицу и на глазах у вертихвосток чинно отпивает глоток. Поставив кубок на стол, забирает поднос и не спеша выходит…

Едва женщина сворачивает за угол, походка ее становится быстрой и упругой. Чуть ли не бегом спешит она к нише. Старуха все еще без сознания. Женщина-оборотень кладет поднос возле неподвижного тела и сразу уходит.

Придя в себя, старая рабыня приподнимается на руках, садится. Заметив поднос, расширившимися глазами шарит вокруг в поисках кубка. Не найдя, мучительным движением трет лоб…

Внезапно страдание и беспомощность сменяются в глазах рабыни твердой решимостью. Она поджимает сухие синеватые губы. По ее лицу можно прочесть, что никогда и никому не расскажет она о своей старческой слабости и о провалах в памяти…

Не успели потрясенные люди опомниться, как на смену видению пришла вереница других – мимолетных, но отчетливых и ярких.

… Вот в кругу придворных старый вельможа опускается на колени перед Нуртором, запрокидывает счастливое лицо. Король собственной рукой подносит к его губам кубок – тот самый, что внесла в опочивальню женщина-оборотень. Старец делает большой глоток – и падает мертвым. Придворные в смятении. Оброненный королем кубок катится к ногам принца Тореола. Тот в полной растерянности нагибается и поднимает кубок…

… Вот пещера. Перед бледным Отшельником сцепились ненавидящими взглядами оба принца.

«И ты, конечно, ни в чем не виноват? – издевательски спрашивает Нуренаджи. – Ты к королевскому кубку не прикасался? И яда туда не бросал, да? »

«Да, не прикасался! – запальчиво кричит в ответ Тореол. – И яда туда не… »

Договорить он не успевает: Отшельник, сраженный ложью – пусть ложью невольной, – падает на камни, бьется в корчах… Вот срываются с его уст слова, зашвыривающие несчастного принца в неведомую даль…

Но видения не обрываются. Забывшим обо всем на свете людям предстает дорога над обрывом и меднокосая красавица, с нечеловеческой силой толкающая в пропасть всадника с конем. Пустым взглядом провожает женщина сорвавшегося с кручи короля, а черты ее лица начинают оплывать, меняться… Вот она уже похожа на злодейку, что шагнула навстречу старой рабыне из темной ниши в дворцовом коридоре…

… А вот вновь та же дорога. Сумерки, но почему-то все можно отчетливо разглядеть. Трое молодых придворных, держа в поводу своих лошадей, о чем-то болтают. Поодаль на краю пропасти стоит принц Нуренаджи, вглядываясь вниз.

У самых его сапог из пропасти показалась рука, судорожно зашарила по камням. И почти сразу рядом с рукой возникло страшное, окровавленное лицо короля. Еще чуть-чуть, еще немного – и…

И тут принц изо всех сил ударил по израненной руке каблуком.

И все исчезло.

Потрясение, испытанное людьми, было так велико, что некоторое время никто не произнес ни слова, не двинулся… даже не дышал никто несколько мгновений. Лишь потом по толпе пронесся дружный выдох, изумленное «а-ах! » К нему присоединился даже Джилинер, который не сумел остаться холодным, отстраненным наблюдателем.

Талант Фаури был не только в том, чтобы заставить Время отдать свои тайны, но и в том, чтобы заставить людей поверить чарам Рыси. Никто из собравшихся в храме и вокруг него не усомнился в увиденном. Даже члены Стаи, уцелевшие после ночного разгрома, ни на миг не подумали, что на них навели лживый морок. И даже они, тайно подстрекавшие принца на захват престола, смотрели сейчас с яростным презрением: так мерзко выглядело преступление, вытащенное на солнечный свет из темных закоулков памяти убийцы.

Нуренаджи тоже увидел то, что всей душой хотел бы забыть. Увидел со стороны во всей неприглядности.

Убийца затряс головой, улыбнулся кривой недоверчивой улыбкой, пытаясь понять, наяву ли он, не страшный ли сон настиг его среди бела дня. Но беспощадные, обжигающие взгляды со всех сторон заставили его остро почувствовать реальность происходящего. Принцу показалось, что с него полосками сдирают кожу. Нуренаджи затравленно оглянулся на стражников – и понял: они видели то же, что и остальные…

Он шарахнулся в сторону – и налетел на слепого жреца.

Старик только что пережил двойное потрясение: он видел свершившееся преступление так ясно, словно глаза его были зрячими. И теперь обострившееся до предела нервное напряжение подсказало слепому, кто только что коснулся его плечом.

– Будь ты проклят… – прохрипел жрец. – Будь ты проклят до Бездны и за Бездной…

Страх, как скверное вино, ударил принцу в голову. Из хаоса мыслей выбилась одна: он в храме! Никто не посмеет тронуть его под этой кровлей!

Обведя площадь затравленным взглядом, Нуренаджи попятился. Он отступал до тех пор, пока не перестал видеть толпу… видеть глазами. Перед мысленным взором его все еще стояли суровые, непрощающие лица.

Это были люди, чьим королем он должен был стать. А теперь он потерял все…

Что-то твердое коснулось лопаток. Принц взвизгнул и извернулся, как крыса, которую задел чей-то каблук. Но позади оказалась всего-навсего колонна…

Нет, не «всего-навсего»! Колонна была черной!

И тут безумие взяло свое, хлынуло в гостеприимно распахнутые двери разума. И страх сменился лютой, сжигающей сердце злобой. И бешеной волчицей завыла душа.

Нуренаджи потерял все? Ну нет! У него осталась черная колонна. И несколько слов, сказанных дядей-королем на лесной опушке…

Никто на площади не понял, почему вдруг всех – от мала до велика – сковало странное оцепенение. Тело стало тяжелым, ноги вросли в землю, руки не поднимались. Гнетущее недоумение вырастало в ужас, но заорать во весь голос или броситься наутек не было сил. Даже дракон распластался на мраморных плитах – почему-то черная враждебная сила ударила по нему сильнее, чем по людям.

Этот кошмар начал медленными кругами расползаться от площади к городу. Его почувствовали матери у колыбелей детей, запертые в домах рабы, нищие на перекрестках… Невидимая волна неумолимо затопляла Джангаш.

И лишь один человек понял, что происходит.

Джилинер не слышал легенды о заточенном в черную колонну демоне. Но изощренным чутьем на чужую магическую силу почувствовал присутствие кого-то злобного и могучего. Настолько могучего, что сам он, Джилинер, показался себе мелким кусачим муравьем рядом с разъяренным медведем. И еще Ворон уловил непреклонное, неумолимое желание убивать. Не спеша, наслаждаясь каждой смертью отдельно. Всех, всех…

Город был обречен. Лишь один человек имел возможность спастись: сам Джилинер.

Негнущимися пальцами Ворон стиснул браслет на левом запястье. С первой попытки это ему не удалось, пальцы бессильно скользнули по зеркальной поверхности. Чародей тревожно глянул в сторону храма. Меж колонн уже завивались полосы черного тумана, похожие то ли на щупальца, то ли на клубок змей. Это зрелище так взволновало мага, что руки на миг обрели прежнюю силу – и браслет хрустнул под пальцами.

И тут же весь мир наполнился оглушительным звоном разбитого стекла. Бесчисленные осколки, разбрасывая разноцветные лучи, завертелись вокруг чародея. Неистовый вихрь слился в сверкающую радужную пелену – и вдруг исчез…

Джилинер очутился перед зеркалом в своем кабинете. Ничуть не удивившись, Ворон припал взглядом к картине, которую явило ему волшебное стекло. Жадно и мстительно искал он среди ожидающих смерти людей знакомые лица.

«Сколько же вас тут, ненаглядных! Вот Волчица-колдунья… ну что, поможет тебе сейчас твоя сила?.. А рядом держится за локоть какой-то девчушки Вечная Ведьма, Фаури, невеста моя беглая… ох, быть мне вдовцом еще до свадьбы! И не жалко – слышишь, дрянь!.. И Тореол тут же… на секиру опирается. Поделом тебе, сорвал такой красивый замысел!.. А это кто ж там лестницу штурмовать пытается, неужто Сокол-самозванец? Ноги едва передвигает, а все к жене бредет… Ну иди, иди, а я полюбуюсь, как вы все вместе подыхать будете!.. »

С трудом повернув голову, Арлина обернулась к Ралиджу, который медленно, но неуклонно поднимался по широким ступеням. В последние мгновения жизни лучше видеть любимое лицо, чем мучения жреца в алом одеянии. До бедняги уже добрались темные полупрозрачные ленты, опутали, оплели… О, Безликие, как же он кричит!

– Госпожа, – послышался рядом медленный, затрудненный шепот Ингилы. – Госпожа, ты же Вечная Ведьма! Пожалуйста, вспомни… сделай что-нибудь!

Арлина перевела взгляд на Фаури, испуганную и растерянную, но, кажется, не до конца понимающую весь ужас происходящего.

– Я… я не знаю, что делать… – с трудом вымолвила Рысь.

– Скорее! – выталкивала из себя слова Ингила. – Иначе все погибнут!

– Все? – Глаза Фаури остановились на Тореоле. Тот опирался на секиру, лицо его было бесстрашно-гневным. Рысь вдруг проговорила сильно, чисто и ясно: – Нельзя, чтобы все!.. Потому что я не хочу! Не позволю!

Арлина задохнулась – так знакомы ей были эти слова, эта интонация. Именно так говорила ее душа, когда опасность грозила Ралиджу. Весь мир может провалиться в трясину, но никакая беда не должна коснуться любимого. Не позволю! Не дам!

– Попробуем вместе… – протянула она руку Фаури, сама не зная, что собирается делать в следующее мгновение.

Рысь, не выпуская из левой руки локоть циркачки, правую с трудом протянула Волчице. Пальцы их сплелись – и сразу исчезла гнетущая тяжесть, растаяла пелена перед глазами. Кровь запела в ушах злую боевую песню. Чародейки почувствовали, что вокруг них скользит поток, незримый и невидимый для других.

– Я как рыбка в ручье… – выдохнула Фаури.

– Попробуй повернуть русло, – сквозь зубы произнесла Арлина. И Фаури сразу поняла, что та имела в виду. Все было просто, как дыхание.

Туманные щупальца задрожали, бросили мертвого жреца в алом, оставили слепого, у ног которого уже свивалась темная петля. Демон почуял врага, прекратил развлечение и приготовился к бою.

Меж колоннами скользили все новые и новые полосы тумана. Одна из них – широкая, почти черная – выволокла на свет и небрежно отшвырнула труп со сломанной спиной. Никто в этот миг не взглянул в лицо мертвеца, никто не встретил остекленевший взгляд принца Нуренаджи…

Чародейки, не сговариваясь, сузили окружающий их поток силы, клином ударили в скопище копошащихся щупалец. Беззвучный вопль стегнул, как кнутом, но не испугал женщин, лишь прибавил отчаянной дерзости. Рысь и Волчица переглянулись – и дружно, общим усилием воли нанесли удар, в клочья разорвавший темный клубок.

Какой ураган взметнулся над светлыми плитами! Обрывки щупалец, зажившие самостоятельной жизнью, закружились, сливаясь в темную пелену, отгораживая своих противниц от всего мира. Кокон, который сплели вокруг трех женщин черные злобные змеи, был непроницаем для силы. Она обратилась вспять и обрушилась на самих чародеек.

Вот это было страшным испытанием! Фаури ахнула и упала бы на колени, но ее, как в Кровавой крепости, поддержала Ингила. Арлина, до крови прикусив губу, гневно искала «прореху» в душащей их завесе.

Женщины не видели, как вокруг храма падали, простирались на земле люди, не выдерживая веса собственного тела. Гнетущая, свинцовая, мертвая тяжесть расползалась все дальше и дальше от площади.

Отстраненно, словно не о себе, Арлина вспомнила, как с крепостной стены слушала песню окрестных скал. У всего на свете есть свой голос. А у этого черного давящего кокона?

Преодолевая слабость и слепящее отчаяние, она вслушалась…

Да, песня была – глухая, гнетущая, тяжко пульсирующая, как кровь в жилах больного. От нее леденело сердце, она порабощала душу и мозг. Стиснув зубы, Арлина заставила себя молча, беззвучно присоединиться к этому чудовищному мотиву. Она подчинилась жуткому размеренному ритму (это было пыткой!), слилась с ним, собрала всю свою силу – и рванула, сбила, исковеркала рисунок чужой песни!

По кокону-убийце прошла дрожь, он колыхнулся волнообразной рябью, покрылся мелкими трещинками. Изнемогая от напряжения, Арлина сквозь зубы выдавила одно-единственное слово:

– Вместе…

И даже зажмурилась – такой яростный поток силы плеснул изнутри в полуразрушенный кокон, разметал его, разодрала клочья.

Черные змеи запрыгали на мраморных плитах так, словно плиты эти были раскаленными, закрутились, свились в клубок, колесом прокатились вокруг чародеек.

– Бей! – злорадно крикнула Фаури. – Бей, не то уйдет!

Демон и впрямь спасался бегством. Исполосованный незримыми ударами, слепо тычась из стороны в сторону, он в панике искал дорогу к убежищу, которое надежно хранило его век за веком. И успел, нашел… Черная колонна приняла его, впитала, растворила в себе. А следом хлынули прозрачные, яростные струи силы, обволакивая колонну, «запечатывая» ее, отрезая врагу путь назад…

И все стихло.

Успокоилось.

Опали незримые потоки, ушли сквозь мрамор в землю, как вода в песок.

Тореол отшвырнул секиру (лязг металла о плиты заставил всех вздрогнуть) и на непослушных ногах двинулся к измученным чародейкам. Ингила толкнула Фаури прямо в его раскрытые объятия и, морщась, потерла синяки, оставленные на ее смуглой руке пальцами Рыси.

– Я не помню, – тихо всхлипнув, пожаловалась Фаури Тореолу. – На миг почти вспомнила… но нет, ничего…

Арлина в этот миг пыталась объяснить что-то подбежавшему мужу, но не могла выговорить ни слова – так ее трясло.

Ралидж осторожно стер с ее подбородка струйку крови, бежавшую из прокушенной губы.

– Ну, я пойду, – ни к кому не обращаясь, сказала Ингила. – Наших поищу… Рифмоплета, Тихоню…

Никто ей не ответил. Вздохнув, циркачка побрела по ступеням вниз, в еще не опомнившуюся толпу.

Незаметный поднялся со ступеней, подошел к слепому жрецу, который, стоя на коленях возле мертвого юноши в алом одеянии, растерянно гладил его по лицу. Склонившись над ухом старца, Незаметный тихо, но твердо напомнил ему:

– Мы же собрались для коронации…

В бешенстве, в черной злобе Джилинер отшатнулся от зеркала.

Нет, Ворона разъярила не потеря короны, которую он уже чувствовал на голове. И уж конечно, не потеря невесты! Страшнее было другое – поражение, нанесенное ему как магу. Он, Джилинер Холодный Блеск, бежал от демона, не приняв боя, а две женщины этого демона в узелок завязали!

Чародей знал, что сам себе он никогда не забудет и нем простит пережитого унижения. Но никто не сумеет ему об этом напомнить!

Сейчас эти гордые победители умрут. Все, до кого успеет дотянуться Четвертый. Толпа перепугана, стражники ошеломлены. Самое время вступить в игру убийце.

Всех! Укравшего власть Тореола. Мерзавку Фаури, сбежавшую чуть ли не со свадьбы. Арлину – она слишком сильная колдунья, чтобы жить в одном мире с Джилинером. Ралиджа – ну, этого за все хорошее!

Конечно, Четвертый не успеет уйти с площади: вмешается дракон или опомнятся стражники… Ну и ладно, кому он нужен! Глиняные Люди – неудачные творения, у Ворона есть замыслы поинтереснее…

Кольцо – последнее, четвертое – мягко скользнуло на палец…

Приказ пришел неожиданно и грубо, словно удар, разбудивший спящего.

Четвертый поднял к небу невидящие глаза. Со стороны казалось, что он тупо таращится на проплывающие облака. Впрочем, толпе вокруг не было до него дела.

Так же как и Четвертому – до толпы. Мир сузился, превратился в мраморную площадку, к которой вели светлые ступени.

Наверху – люди, которых надо убить. И дракон. Его надо убить первым. Он не ждет нападения. Передавить горло. Четвертый был рядом с драконом, видел уязвимое место. У подбородка – тонкий слой чешуи. Без дракона будет проще.

Убить всех наверху. Потом спуститься по ступеням. Убивать каждого, кто на пути.

НЕТ.

Мускулы заныли от напряжения. Чужая воля, воля господина гнала вперед по ступеням. Но коротенькое словечко, всплывшее в сознании, удерживало Четвертого на месте.

НЕТ.

Нарастала боль, но это не было самым страшным, самое страшное было впереди. Так легко было этого избежать: податься вперед, шагнуть на первую ступеньку…

НЕТ.

Продолжался поединок, начавшийся на погребальном костре. У хозяина была власть. У хозяина была сила. У Четвертого – лишь короткое слово.

НЕТ.

Он держался. Пока еще держался… но зачем? Он – Четвертый. Он – Глиняный Человек. Он сотворен, чтобы исполнять повеления господина.

НЕТ.

Исчезли звуки. Исчез весь мир. Остались раб и господин – и невидимая цепь, связавшая их. Цепь эта натянулась до предела – натянулась мучительно, невыносимо.

Если бы только вспомнить свое имя!.. Казалось, что это будет спасением… свободой…

Но имя сгорело на костре. Мир был мертв и беззвучен, и безжалостно держала цепь, и ничто не могло пробиться извне в замкнувшийся, отчаявшийся разум неживущего, из пепла созданного существа…

Но что-то все же пробилось… голос! Звонкий, требовательный девичий голосок:

– Тихо-оня! Где тебя Многоликая носит! Ищу-ищу-ищу… Тихо-оня!

И внезапно стало легко. Цепь лопнула, словно разорванная могучей рукой. Ударила боль – и исчезла. Мир зашумел, загалдел, засиял яркими красками.

Какое еще имя ему нужно? Он – Тихоня. Бродячий циркач. Какой еще хозяин? Не знает он никакого хозяина. С него и хозяйки хватит, что наняла его в Шаугосе, в трактире у пристани.

Вот – стоит рядом, ножкой топает, сердится:

– Куда ты пропал? Тут такое творится, а я тебя искать должна?..

Тихоня слушал свою маленькую повелительницу и думал: «Человеком мне уже не быть. Не может зола с погребального костра стать человеком. Зато я могу быть псом. Сторожевым псом при этой малышке. Сама и не заметила, как дала мне свободу… просто вовремя позвала! Ни на шаг от нее не отойду… убью, кто посмеет обидеть… »

Тореол, забыв обо всем на свете, на глазах у толпы целовал закрывшую глаза от счастья Фаури. Ралидж любовался на это зрелище поверх плеча прильнувшей к нему жены.

Внезапно сзади раздалось негромкое, язвительное:

– Ну и чему ты радуешься, дурень? Тому, что у Силурана будет королева с могучим даром чародейства?

Ралидж узнал голос и, не оборачиваясь, спокойно ответил:

– Вот ты, Нурайна, и позаботишься, чтобы у нас с Силураном был мир.

Лицо Джилинера, обычно выражающее лишь легкое презрение ко всему на свете, было искажено свирепой гримасой. Поражение в борьбе за власть еще можно было бы стерпеть, но поражение в магическом поединке…

– Кто? – вопрошал он, обезумевшими глазами впиваясь в зеркало, обращаясь к своему двойнику. – Не мог он сам… не мог Четвертый… Рядом был кто-то… могущественный маг, страшная силища… Не Арлина, у той иная манера колдовать…

Четвертый – вздор, надоевшая игрушка, а вот этот незнакомец… Но ничего, ничего!.. Найду, расправлюсь, уничтожу! А потом возьмусь за этот жалкий город… камня на камне… всех в кровавую кашу… с Тореолом, с подлой девкой Фаури… пощады никому…

– Дурак! – холодно и спокойно ответило ему зеркало.

## 44

– Нет-нет, все верно! Эта жуткая тварь именно синица и есть! А государь полагал, что хозяева трактиров заказывают вывески придворным живописцам? Какой-нибудь косорукий маляр… Что значит «цвет не такой»? Наверное, под рукой была только бурая краска… Сразу видно, мало Орлу довелось побродяжить, не насмотрелся он на вывески. Помню, в Аршмире захаживал я в кабак «Бородатый кашалот». Так там над дверью такое уродство водружено – чайки в стороны с криками шарахаются…

Скрипнула дверь. Двое мужчин в темных плащах, оставив за спинами тепло и свет невероятно ясного осеннего дня, шагнули в душный, воняющий какой-то кислятиной полумрак трактира.

Сонный хозяин за стойкой не вскочил, не залебезил перед гостями. Ну еще бы, откуда ему было знать, что «Золотую синицу» осчастливили посещением небывало высокие гости!

Это Ралидж подбил Тореола на легкомысленный поступок: тайком удрать из дворца и разузнать, нет ли вестей от бывших попутчиков.

Хозяин поднял на вошедших осоловелый взгляд. Ему хотелось спать – как почти всем в Джангаше. Весь вечер и всю ночь столица праздновала восшествие на престол нового государя. Были выкачены бочки вина, выставлено бесплатное угощение, играли музыканты…

– Послушай, почтенный, – обратился Тореол к кабатчику, – не заходили сюда…

Ралидж почтительно тронул его за локоть и взглядом указал в угол, откуда доносилось ленивое погромыхивание коробки для «радуги».

– А, вы про тех… – без интереса отозвался трактирщик, проследив взгляды гостей. – Эти двое тут третий день пьют. И на погребальный костер короля глядеть не ходили, и на коронацию. Пьют, едят, играют…

Сообщив гостям эту ценную информацию, хозяин вновь погрузился в дрему.

Тореол и Ралидж подошли к захмелевшим игрокам, опустились рядом на скамью.

Ваастан поднял налитые кровью глаза.

– Пилигрим… – тяжело вымолвил он. – Сокол…

– Приветствую высокородного господина, – улыбнулся Челивис, выглядевший куда трезвее наемника. – И тебя, Пилигрим, я рад видеть. Как там наша пестрая компания?

Ралидж подумал, что ему еще не приходилось видеть, как Челивис улыбается. Хорошая улыбка – открытая, обаятельная.

– Ты чего такой несчастный? – поинтересовался Тореол у Ваастана. – И вино тебе, похоже, не в радость… Обидел кто-нибудь?

– Никто, – с силой выдавил из себя наемник и обернулся к Челивису. – Чего ржешь? Правильно прозвали… Никто и есть… пустое место…

– Наш Никто его обсчитал, когда за охрану расплачивался, – объяснил Челивис.

– Так ты его охранял? – удивился Ралидж.

– Его пришибить бы… – мечтательно протянул Ваастан. – Знать бы раньше…

Слово за слово, при активной помощи Челивиса, удалось восстановить всю историю. Оказывается, Ваастана еще в Грайане нанял сам Яншагр Песчаная Гора из Рода Аджибунш…

(Услышав это, Тореол и Ралидж переглянулись: Род Аджибунш – богатейший не только в Грайане; такую торговлю ведет – Кланы завидуют!)

Ваастану было сказано, что единственный сын и наследник богача, Аршагр Золотая Гора, недавно чуть не был похищен ради выкупа. При любом обороте событий отец не собирается платить за сына ни медяка (Яншагр особо подчеркнул это голосом, с намеком глядя на наемника), но ради безопасности надо отправить юношу к родне в Силуран. Путешествовать с большой охраной – значит привлечь к себе внимание. Лучше уж тихонько, вдвоем с надежным спутником…

Плата хорошая, работа нетрудная… Ваастан сдуру и согласился. Уже в Джангаше узнал, что все было враньем.

Из Грайана в Силуран нужно было доставить партию драгоценных камней. Бриллианты, изумруды, рубины… какие-то крупные расчеты между торговыми домами… Тайна выплыла наружу, докатилась до лихих людей. Тогда Яншагр, сволочь хитрая, отправил ложный обоз с большой охраной. (Не дошел тот обоз до Джангаша.) А камни решил отправить тайком, со скромным путником, в одежду зашить, в поясе спрятать… Но кому доверишь? Для самых испытанных соблазн велик… И послал он сына. Единственный человек, кому воровать расчета нет: сбежит с камнями – наследство потеряет. Правда, глуп и трусоват, да уж лучше честный дурак, чем умный жулик.

Всю дорогу этот недоносок вел себя как последний идиот. Ваастан и не знал, как его до Джангаша дотащить. А как в столицу прибыли… дурак-дурак, а ума хватило… заявил, змееныш, отцовским компаньонам, что Ваастан в пути его плохо берег, в разные авантюры ввязывался. И уплачено наемнику было куда меньше договоренного…

Это бы ничего, это плевать, другое покоя не дает. Как передавал ублюдок камни силуранским купцам – позвал его, Ваастана, свидетелем: мол, все честь по чести. Вот эта кучка камней до сих пор стоит у наемника перед глазами, светится, переливается. Эх, раньше бы знать!..

Досказав свою невеселую историю, Ваастан рухнул физиономией на стол и захрапел.

– Третий день пьет, – ухмыльнулся Челивис. – И играет. Не везет ему.

– Еще бы! – подмигнул Ралидж. – Ты полегче бы с ним, а? Все-таки путешествовали вместе…

– Не я, так другой! – пожал плечами Челивис. – Я-то ему хоть на опохмелку оставлю.

– А у тебя, похоже, с наследством сорвалось?

– Опоздал! Родственнички, в трясину бы их, даже на порог не пустили… Ну и обойдусь! С детства жил без медяка за душой – одна и слава, что Сын Рода, а крутись как знаешь. Вот эта коробка меня кормила… – Челивис погремел костяшками,

Ваастан заворочался во сне. – А как дошла до меня весть о наследстве… ну, думаю, брошу все, заживу, как Сыну Рода подобает! Еще на корабле к новой роли привыкал, свысока на всех поглядывал…

– Если бы только поглядывал!.. – хохотнул Тореол.

– Мы тебя уже собирались нечаянно за борт уронить! – подхватил Ралидж.

– Таким дураком был, да?.. Ну и в болото это наследство, без него веселей!.. Да, я спросить хотел… трактирщик что-то нес, да я не разобрал… в Силуране вроде новый король?

– Да.

– Нуртор, стало быть, скончаться изволил… да будет милостива Бездна к его душе… И кто ж у нас теперь на троне?!

– Я, – приветливо сказал Тореол.

Челивис ухмыльнулся, оценив шутку, хлопнул своего приятеля Пилигрима по плечу и хотел тоже сказать что-то веселое, но тут Ваастан приподнял голову и прорычал:

– Играем?

– Конечно, играем!..

После вонючей полутьмы трактира солнце ударило по глазам, и ослепленные Сыновья Кланов чуть не прошли мимо еще одного своего знакомого. Но все же заметили – и свернули к широкому столу под дощатым навесом. Там сидела небольшая компания, по случаю хорошей погоды не пожелавшая зайти под крышу.

Два здоровенных наемника (у одного – черная повязка через левый глаз) умиротворенно прикладывались к глиняным кружкам. Перед ними стояло блюдо с разорванным на куски жареным гусем.

Между наемниками, плотно стиснутый их могучими плечами, сидел несчастный Рифмоплет. Юноша не прикасался к своей кружке, не глядел в сторону блюда с гусятиной. Сразу было видно – переживает человек!

Тореол и Ралидж переглянулись, обошли стол, с двух сторон приблизились к обедающим наемникам.

– Эй, парни, – дружелюбно начал Ралидж, – что ж вы нашего приятеля так зажали? Может, подвинетесь да выпустите?

Рифмоплет удивленно и испуганно поднял голову – и совсем не обрадовался неожиданному заступничеству. Смутился. Глаза забегали. На физиономии написано, что готов провалиться в самую глубокую трясину, какая только найдется во владениях Многоликой.

Наемники недоуменно переглянулись, смерили взглядом свалившихся на их головы незнакомцев. Ответил кривой, который явно был за старшего:

– Это что за дружки отыскались? Гуляйте, парни, дышите воздухом, покуда не пришлось вам по полу ползать, зубы свои собирать…

– Тебе что, кривой, понравилось, как глаза вышибают? Еще разок попробовать потянуло? – заинтересованно начал было Ралидж, но Тореол не был настроен на драку. Он распахнул плащ, под которым был камзол с вышитой головой орла.

– Ты всем Сыновьям Клана хамишь – или только нам такая честь?

Ралидж был слегка разочарован тем, что драка не состоится, но все же вытащил из-за своего ворота цепочку с заветной бляхой – знаком Клана.

Кривой ошеломленно выпучил единственный глаз. Физиономия его спутника приобрела цвет несвежего сыра.

– Может, теперь ответишь? – мягко, без нажима продолжил Тореол. – С чего вы к парню прицепились?

– Ничего незаконного, высокородный, – пришел в себя наемник. – Нас нанял отец этого юнца, чтоб домой его вернуть.

– Заткнись! – жарко выдохнул Рифмоплет. В лицо ему бросилась краска, уши заполыхали.

– А чего – «заткнись»? – удивился наемник. – Как есть, так и говорю. Хорошо заплатил, между прочим. Папаша-то у него человек не из бедных – фатимирский палач!

Ралидж присвистнул. Тореол приподнял бровь. Несчастный поэт ссутулился, не отрывая взгляда от грязной столешницы.

– Понятно, – заговорил наконец Тореол. – Отец, надо полагать, мечтает продолжить династию, а сынка понесло бродяжить по дорогам?

– Ну да, – кивнул наемник, довольный, что все так хорошо разъяснилось. – Он сказал, чтоб мы его сынишку живым и целым доставили, а уж дурь из него он сам выбьет.

– Не выбьет, – веско сказал король. – Возвращайтесь в Фатимир и скажите этому заботливому родителю, что с вами говорил Тореол Скала Встречи, государь Силурана. И запретил вам цепляться к парнишке. Не знаю, какой бы из него получился палач, а поэт он уже неплохой. Пусть живет, как ему нравится. А если нежный папаша вздумает еще кого-нибудь послать за сыном – попадет в лапы к собратьям по ремеслу.

Кривой разинул рот, подумал немного и захлопнул его.

– Что, правда – король? – шепнул Ралиджу второй наемник. Сокол сочувственно кивнул.

Наемники тихо выползли из-за стола и без единого слова исчезли. Высокородные господа, ухмыляясь, уселись на их место. Ралидж взял с блюда кусок гусятины.

– Мы-то уж такого о тебе навоображали! – сообщил король поэту, раздавленному стыдом. – Награда за тебя обещана… охота за тобой идет… А оказывается, в нашей пестрой компании был один-единственный беглый преступник – я…

Рифмоплет поднял на собеседников взгляд, полный страдания. Похоже, парень толком и не понял, что ему сейчас сказали.

– Он, главное, своей работой гордится… – подрагивающим голосом пожаловался юноша. – У нас, мол, четыре поколения в палачах… Мужское занятие, не для неженок… А меня мальчишки дразнили, стоило в городе показаться. Мы тогда в Замке Темного Ветра жили, так я за ворота и не совался, а то прицепятся толпой, начнут травить, как зайца… До сих пор в городе как чужой, хуже деревенщины… А он говорит: платят хорошо… без работы не останешься…

– А, так ты потому замок так хорошо знаешь! – рассмеялся Ралидж.

– Ну да, я ж там родился, – чуть оживился поэт. – Нет лазутчика лучше, чем ребенок… Подрос – еду заключенным разносить помогал… А потом отец хворать начал. Лекарь сказал – места здесь для его здоровья неподходящие. Так мы год назад в Фатимир перебрались… – Рифмоплет вновь потупился, потер лоб. – Ох, Ингила меня теперь и на глаза не пустит!

– Ингила? – удивился король. – А она-то откуда узнает? Рифмоплет перевел расширившиеся глаза с Тореола на Ралиджа.

– Не скажем, – подтвердил тот, догладывая гусиную ножку. – Ладно, пошли, только расплатимся с хозяином.

– Кривой уже заплатил… – замирающим от надежды голосом сказал поэт. – Правда, не скажете?..

– Мы же понимаем! – хмыкнул король. – А то она тебя насмерть закусает. С характером девчонка. Знаешь, что она посмела сказать Джангилару? Что из него вышел бы хороший циркач… это про его прыжок… А я ей в память о совместном странствии подарил ожерелье. Так она поблагодарила, а потом и говорит: «Только пусть мой государь не гневается – я не стану хранить его подарок как святыню. Раскатаю по бусинке по всем постоялым дворам и трактирам – отсюда и до… ну, насколько хватит!.. »

Тут Орел прикусил губу, отвернулся, сдерживая смех. Не стал пересказывать, чем закончился тот разговор.

Он тогда тихонько спросил черноглазую проказницу: «Ну-ка, присмотрись повнимательнее: у меня и сейчас уши вразлет? » А маленькая нахалка соболезнующе шепнула в ответ: «Не переживай, государь, под короной не так заметно… »

Вот так-то! Лишь потеряв все, что у него было, и оказавшись бродягой на большой дороге, сумел Тореол узнать кусочек правды о самом себе. Совсем крошечный кусочек, даже смешно… Какую же цену надо заплатить, чтобы узнать о себе все?

Оживленно беседуя, король и его спутники огибали стену дворцового парка. Тореол не собирался возвращаться через главные ворота. Для тайных отлучек хороша парковая калитка.

Повеселевший Рифмоплет слушал рассказ Ралиджа о том, как на рассвете провожали в путь Араншу с ребенком. Эрвар согласился доставить ее в Найлигрим, к мужу.

– Измотала она бедного дракона своим нытьем: мол, дороги еще долго будут непролазными, а ее сынишка все без имени, как Отребье подзаборное… Но это ладно, а вот посмотрел бы ты, как твой король с драконом прощался! Вот это, сцена была – все присутствующие рыдали! Государь не успокоился, пока не вырвал у Эрвара обещания залетать в гости. Обещал лужок за городской стеной, где никто не потревожит усталого крылатого странника, и хоть целое стадо на закуску…

– Да ладно тебе, болтун! – смущенно отозвался Тореол. – А вот твой государь огорчился, что не судьба ему вернуться в Грайан на драконе. Рвался лететь, да сестра отговорила: мол, мирный договор еще не подписан. И правильно. Нам с ним о деле думать надо, а не драконов объезжать…

– Да, Нурайна говорила, что мы отправимся в дорогу зимой, когда встанет санный путь.

– И я вас провожу… только не до самой границы. – Тореол злорадно усмехнулся. – Дело у меня на юге. Хочу с небольшим, но сильным отрядом навестить Замок Трех Ручьев.

– К Унтоусу в гости? – восхитился Ралидж. – Вей-о! Я тоже хочу! Государь намерен побеседовать с ним об охоте на людей?

– Это, увы, вряд ли удастся. Чтобы обвинить Спрута, нужны серьезные доказательства, а у нас что?.. И все же я сумею его развлечь и позабавить. Есть при дворе один… как бы это сказать… его называют попросту Незаметным. Я его очень не люблю, но он меня на коронации неплохо поддержал. Думаю, и дальше будет полезен. Поговорил я с ним сегодня об Унтоусе, попросил Фаури рассказать о собранных в замке сокровищах. Незаметный весьма заинтересовался. Он большой знаток законов и лазеек в них. Есть такое красивое слово – «конфискация». А ведь главное, чтобы было слово – а повод найдется…

– Да услышат моего государя боги! – от всего сердца воскликнул Рифмоплет. – А я напишу о странствиях Орла поэму… ой, ну что вы смеетесь, ведь прекрасный сюжет! И завершу поэму описанием свадьбы!

– Если она будет, эта свадьба, – оборвав смех, с неожиданной горечью сказал Тореол. Скользнул взглядом по встревоженным лицам собеседников и неохотно пояснил: – Рысь отказывается выйти за меня замуж. Говорит, что из-за клятвы в Кровавой крепости она сама себе не принадлежит… в любой день может быть вынуждена покинуть меня… и детей, если будут дети… Да что ж ты, Сокол, не мог что-нибудь сделать… избавить ее от этой кошмарной клятвы?..

– А что тут сделаешь? – удрученно откликнулся Ралидж.

– Я уж ей говорил, что если она со мной хоть один-единственный день проживет, так этот день для меня на всю жизнь…

Орел резко оборвал фразу, заметив, что стоит перед калиткой…

Уже в парке они заметили странную суматоху, перекликающиеся голоса. Навстречу королю выбежала Фаури. С аккуратно уложенными волосами, перевитыми жемчужной нитью. В голубом, под цвет глаз, платье. Очень красивая. И очень встревоженная.

– Ингила пропала! С утра ее никто не видел! Я приказала всем слугам ее искать…

Рифмоплет запаниковал, а Ралидж не особо встревожился за шуструю циркачку. Что с ней станется! Гораздо больше заинтересовали Сокола слова Фаури: «Я приказала всем слугам… » Похоже, зря Тореол так печально смотрит в будущее…

В самом глухом уголке дворцового парка, до которого из года в год не доходили руки садовника, под потоками горячих лучей растянулась, примяв высокую сухую траву, циркачка Ингила. Сняв кофточку, девушка с удовольствием загорала, не обращая внимания на перекликающиеся по парку голоса.

Перед глазами пригревшейся девушки покачивался высокий желтый стебель, на который упорно пыталась вскарабкаться обманутая теплом букашка. Ползла, срывалась, вновь упорно начинала путь по стеблю.

А крики все тревожнее… Ничего, пусть пошумят. Такой денек уже до лета не выпадет. Надо же, север Силурана – а солнышко прямо наррабанское! Не иначе как Айрунги всю погоду перемешал, когда с ожерельем баловался…

Ожерелье!

Ингила досадливо мотнула головой, резко села. Ну зачем сейчас об этом вспомнилось? Так хорошо загорала… А теперь от нудных мыслей не отвяжешься. Придется решать: сказать ли Фаури, чтоб ни о чем не переживала, выходила за своего Орла, рожала ему детишек?

Должно быть, ее дед и впрямь хороший астролог, ночь рождения Вечной Ведьмы высчитал верно. Странно, что такой умный человек не догадался: ведь в эту ночь могла появиться на свет не одна девочка…

Так сказать Фаури или не сказать?..

Не хотелось бы. Фаури – милая девушка, но открой тайну одному человеку – и весь мир узнает… Уж Тореолу своему наверняка проболтается.

И прощай тогда простая жизнь с тревогами и заботами одного дня. Именно то, что за восемьсот лет она научилась ценить превыше всего.

Что там накрутил Рифмоплет в стихах, разбудивших ее память? «Века черны, века багровы, века покрыты сединой… » Славный мальчик, но дурак. Ничем таким века не покрыты. Их просто нет. Прошлое уже сгорело в Бездне, будущее еще не пришло. Существует только этот день, солнце в небе и букашка на стебле.

Вот он, первый и главный урок восьмисотлетней жизни: не цепляться за прошлое. Думать о нем, как о привидившемся сне. Приятном или страшном, но всего-навсего сне.

А эти придурки из Кровавой крепости наивно ожидают, что Вечная Ведьма с боевым кличем понесется в сражение, проигранное пятьсот лет назад!

Да и не осталось в той крепости ничего, что хотелось бы вернуть. Ничего и никого. Учитель давил на жалость: он-де малышку поил-кормил, чародейству учил… А чем она, одиннадцатилетняя, за науку расплачивалась – про то он, старый козел, не сказал?

Или Орхидея, подруженька ненаглядная… сука скандальная… Или Ураган, несостоявшийся повелитель мира – уж таких-то в любые времена предостаточно!

Вот и пусть сидят на своих развалинах, ждут, когда у Фаури проснется память о прежней жизни. А циркачка Ингила пальцем не шевельнет, чтобы им помочь.

Тем более что это было бы нарушением второго правила, не колдовать! От чародейства одни неприятности…

Букашка вновь сорвалась со стебля. Перевернувшись на живот, Ингила раздраженным щелчком отшвырнула ее прочь.

Да, это правило соблюдать потруднее, чем первое!

Положим; в битве с демоном иначе поступить было нельзя, не справились бы без нее Рысь с Волчицей. Но это еще ладно, они и сами не разобрались, вдвоем или втроем сражались. А вот с Тихоней – это она зря… Хотя, конечно, неприятно было узнать, что спутник, которого она наняла в трактире «Рыжая щука» и который так усердно служил ей в пути, в то же самое время ходил у какого-то чародея на невидимой цепи. И каким же удовольствием было эту цепь порвать!

Но больше – ни-ни-ни! Она будет осмотрительной, умненькой маленькой циркачкой! Правда-правда-правда!

Вечная Ведьма усмехнулась. Сколько раз она вот так зарекалась – и сколько раз нарушала свой зарок!

Перевернувшись животом вверх, Ингила привычно сделала «мостик». Хорошее тело досталось ей на этот раз – здоровое, ловкое, послушное… И сколько чудесных приключений, веселых и не очень, предстоит ей за эту коротенькую жизнь! Свобода, странствия, объятия красивого влюбленного поэта…

На смуглом личике циркачки сверкнула белозубая улыбка – веселая, молодая, не тронутая ржавчиной восьми веков.

Ингила вспомнила, как они с Соколом, вырвавшись из лап разбойников, шли через лес. Ралидж говорил тогда, что все в мире – лишь огромное представление, которое люди играют для богов. У каждого человека в этой пьесе своя роль, которую нужно сыграть красиво…

Так может быть, она – неплохая актриса, если боги раз за разом вызывают ее «на бис»?